Дом, который ошибался

Виталик ничего не сказал и послушно пошёл за старшаком. А за ним и ребята.

Шмыга стоял по центру своеобразного круга. Виталик встал напротив него, Юрка слева, Тима с Андреем справа. Шмыга поигрывал ножом.

— Чё, щегол. Показывай чё ты там. За базар отвечать надо.

Виталик подошёл ближе.

— Чё ты, давай. Чё ты сделаешь?

Виталика ещё не учили обороне от холодного оружия. Но он видел, как тренируются старшие ребята, а иногда они с Андреем пытались так же выбивать друг у друга короткие палки из рук, имитирующие ножи. Андрей и сам вспомнил об этом именно в тот момент, когда Виталик — как они и тренировались, сомкнув руки в треугольник — двинул в такт раскачиванию Шмыги.

Шмыга инстинктивно дёрнул ножом в сторону. А потом — Андрей это заметил очень внимательно, с перекосившимся от злобы лицом — махнул в сторону Виталика.

Андрей и Тимур сразу и не поняли, что случилось. Они просто услышали крик Юрки, переходящий в визг:

— Ты чё!

Юрка кричал и уже собирался броситься на Шмыгу.

— Слышь, щегол, тормози.

На крик прибежали остальные старшаки. Мура успел схватить берущего разгон в истерике Юрку.

— Чё вы тут кипишуете?

Саня понял всё сразу — за секунду.

— Шмыга, ты чё, щеглов порезал? Ты совсем отморозок?

— Да чё ты, Сань. Он сам прыгнул.

— Ты чё творишь? Щас же ментов вызовут. — Саня подошёл к Виталику.

Виталик стоял неподвижно и держался за плечо. На глазах у него были слёзы. Только это были не слёзы от боли пореза. Виталик и не такое сносил. Он руку ломал два года назад, когда в хоккей играли во дворе, и вообще ни слезинки. Это были слёзы бессилия. Что он, спортсмен, ничего не может сделать. Даже друзей защитить.

— Малой, ты как? — спросил Саня.

— Чё там, покажи. — Мура уже отпустил Юрку, который просто бешено вращал глазами и что-то бормотал.

Мура отнял руку Виталика от порезанного плеча.

— Внатуре, полоснул. — Рукав футболки был в крови. — Ну ты, Шмыга внатуре отморозок. Щас же родаки их ментов вызовут.

— Виталь, ты как? — спросил Саня.

— Нормально. — Виталик едва сдерживал слёзы.

— Да чё, это нормальные пацаны. Они не скажут родакам, ментов не будет. Мура, Саня…

— Шмыга, потеряйся, — резко оборвал Саня.

— Сань, чё ты.

— Шмыга, исчезни. Чё непонятного?

Шмыга спрятал нож — тот всё ещё блестел в его руках, — и пошёл, специально через Андрея и Тимура, задев их плечом.

— Виталь, давай я бинт щас вытащу. Или идём до меня — матушка на работе, забинтуемся.

Виталик молчал.

— Виталь, давай, братан. Пацаны, тоже давайте.

— Ладно, я погнал, — сказал Мура. — Вечерком на блюдце, если чё.

— Давай, Мура. Всё, пацаны, айда.

При других обстоятельствах ребята бы рванули домой к главному старшаку с района — тому, что общался даже с какими-то зоновскими. Так во дворе называли уголовников, которые были в почёте у некоторых старших ребят. А сейчас что-то идти не хотелось. Весь этот тёмный, злобный мир был всё время где-то там — а сегодня ребята коснулись его. И частью его был Саня. Тот самый Саня, который ходил с Виталиком на секцию самбо. С Андреем, когда гулял с соседкой Катей, обсуждал новые игры. С Тимой даже мог про компьютерные программы поговорить. Тот самый Саня.

Не остановил Шмыгу. Может, и не заметил даже, что он с ножом идёт с ребятами.

Но не остановил.

Саня взял Виталика за руку и потянул. Виталик вырвал руку.

— Я сам.

— Базару нет. Виталь.

И ребята пошли в квартиру к Сане.

VII

Квартира у Сани была обычная двухкомнатная — как у всех в их доме. Та же планировка, тот же коридор. Только в коридоре, прямо у вешалки, висели — рамка за рамкой — грамоты. Самбо. Дзюдо. Чемпионат города. Первенство области. На полке над тумбочкой — кубки. Три. И один — большой, с золотой фигуркой.

А рядом, тоже в рамке, две медали. Тяжёлые, с лентой.

Ребята зашли, разулись и встали в коридоре.

Андрей подошёл ближе. Медали были не спортивные.

— Олимпиада по математике, — прочёл он вслух. — Городской этап. Первое место.

— И физика, — добавил Тимур тихо, с уважением. — Второе.

Саня появился из кухни с чайником и пачкой ваты.

— А, это. Старьё.

— Сань, ты в олимпиадах участвовал?

— Ну, в школе. Заставляли.

— И выиграл.

— Ну, выиграл. И чё.

Он не хвастался. Скорее наоборот — как будто извинялся за это.

Виталика посадили на табуретку в кухне. Саня снял с него футболку — порез был не глубокий, но длинный, в полпредплечья. Кровь уже подсыхала. Саня промыл перекисью — Виталик дёрнулся, но без звука, — и забинтовал плотно, чисто, как будто делал это сто раз. Может, и делал.

— Всё нормально будет. Носи под футболкой. Маме скажи — упал.

— Угу.

— Фанты будете?

Они кивнули.

Фанта была настоящая — в стеклянных бутылках, не самопальная. Саня достал из тумбочки четыре стакана и разлил.

— Айда в комнату.

В комнате стояла «Сега». Это был отдельный шок: у Сани была «Сега», про которую он никогда не рассказывал — ни Виталику, ни Андрею, никому. Старшаки же. У них своя жизнь.

— «Мортал» есть, «Алладин», «Соник».

— Давай «Мортал»! — ребята сказали почти что хором.

И они сели играть.

Виталик сначала пробовал держать джойстик одной рукой — левой, здоровой. Но, быстро втянулся и забыл про плечо.

Они играли до вечера.

Где-то часов в шесть Саня встал, пошуршал на полке и достал картридж.

— Виталь, на.

— Чего?

— «Комикс Зон».

Виталик взял картридж в руку.

— Сань, да у меня даже Сеги нет, я...

— Бери, когда будет поиграешь. Классная. — Саня положил руку на плечо Виталика. — Это тебе.

Виталик посмотрел на картридж. Картинка на наклейке — нарисованный герой, выпрыгивающий из страницы комикса.

— Спасибо.

— Пожалуйста, братан.

VIII

Ребята засобирались домой и вышли во двор.

Прогулялись ещё немного.

Солнце висело низко, оранжевое, как мандарин. Тени от домов лежали длинно. От гаражей шёл запах разогретого за день металла.

— Виталь. Это... — начал Юрка.

— Я не ныл, понятно! — резко оборвал Виталик.

— Да я не про это. Ты вообще крутой, — ответил Юрка.

— Да! — хором сказали Андрей и Тимур.

— Приём крутой был, надо было только быстрее руками, — продолжил Андрей и начал показывать.

— Да сам ты быстрее.

— Да давай покажу! Бери палку. Смари.

Они начали возиться — Андрей с веткой вместо ножа, Юрка с другой. Виталик смотрел и тоже втянулся, даже начал подсказывать. Тимур стоял в стороне и улыбался.

Где-то закричала чья-то мама:

— Серёжа, домой!

И Серёжа, чей-то Серёжа, ответил, что «щас!»— это вечное «щас», которое могло длиться очень долго.

— Ладно, мне тоже пора, — сказал Юрка.

— Давай, Юран. И мы пойдём.

— Пока, пацаны. Крутой был день.

— Пока.

— Кто первый на девятый? — сказал Андрей.

— Я сразу пасую, — сказал Виталик. — Я чё-то устал.

— Зассал.

— Сам ты зассал!

— Я бегу, — сказал Андрей.

— Погнали, — сказал Тима.

И ребята ринулись наперегонки в подъезд.

Они поднимались, насколько могли быстро, перепрыгивая через три ступеньки за раз. Первым прибежал Андрей. За ним Виталик. И совсем отстал Тимур.

— Е-е-е! — победно воскликнул Андрей.

— Блин, почти! — сказал Тимур.

На секунду повисла тишина — и ребята вдруг от души засмеялись. Казалось, через этот смех вышло всё напряжение за такой нелёгкий день.

— Блин, Тима. Ну ты даёшь.

— Да, я могу.

— Слушай, Виталь, — начал Андрей. — Это сегодня был … поступок. Я и сам испугался, если честно. Да и пацаны. — Тимур опустил глаза. — А ты нет. Ты настоящий герой. Ты правда крутой, Виталь.

Виталик посмотрел на Андрея.

— Я тоже хотел сказать, что это было очень смело, Виталь, — тихо добавил Тимур.

Виталик смутился.

— Спасибо, пацаны.

И вдруг вспомнил.

— Маме что теперь говорить… — замялся он.

— Скажи, что мы стеклом игрались, как тогда, — нашёлся Андрей. — Самооборону отрабатывали.

— Ага, чтобы меня на уколы потащили, как в прошлый раз. Да тут и порез больше. В прошлый раз просто руки искромсали.

— Ладно, короче. Скажу — с пацанами соседними боролись или что-то такое.

— Ладно, пацаны, я пошёл. Всё, давайте.

IX

Ребята попрощались с Андреем. Тимур проводил Виталика до седьмого этажа — и как-то неловко это сделал. Даже в своём состоянии Виталик это заметил. Сказал:

— Пока, Тима. До завтра.

— Пока, Виталь.

Виталик вошёл к себе в тамбур, и дверь на пружине захлопнулась. Тимур услышал, как Виталик открывает входную дверь в квартиру, и хлопок закрывающейся двери.

И от этого ещё больше съёжился.

Он был очень зол на себя. Зол на то, что после поступка Виталика он боялся темноты — и просто спуститься пешком.

Между шестым и седьмым в их подъезде давно не было лампочки. И на его этаже тоже. Не темень, не страшно — но всё равно несколько секунд в синей мутной полутьме, где едва видно ступеньки, а собственное дыхание звучит громче, чем хочется.

Тимур нажал на кнопку вызова лифта.

Лифт отозвался сразу.

Он стоял на их этаже — кто-то недавно приехал, наверное. Двери открылись с привычным сухим щелчком, и на Тимура пахнуло знакомым: металлом, маслом, едва заметно — сигаретой.

Он вошёл.

Лифт был старый. Кабина обита коричневым пластиком, исцарапанным до белизны: чьи-то инициалы, какая-то надпись маркером «ВНС», сердечко, в которое кто-то вписал «Маша +?». Половицу обозначал металлический бортик, давно потёртый. На потолке — единственная лампочка под жёлтым плафоном, чуть жужжала.

Тимур нажал четыре.

Двери закрылись.

Лифт поехал.

Сначала всё было как всегда.

Тимур стоял, прислонившись спиной к стене. Смотрел на лампочку. Считал про себя — не специально, просто привычка, которую он выработал после того, как где-то прочёл, что так делают разведчики: один-два-три-четыре...На счёт «семь» обычно лифт уже останавливался.

Семь.

Восемь.

Девять.

Лифт ехал.

Тимур моргнул.

Десять.

Он посмотрел на кнопки. Кнопка «4» была подсвечена красным. Он не ошибся. Он точно нажал четвёртый.

Одиннадцать.

Двенадцать.

Лампочка на потолке мигнула — один раз, коротко.

Лифт ехал.

Не дёргался. Не тормозил. Просто ехал — ровно, спокойно, как будто это нормально, как будто всегда так ехал.

Тимур почувствовал, как у него вспыхнули щёки. И тут же — холодно, тонко, где-то под рёбрами.

Это просто долго,— подумал он. — Это просто лифт долго едет. Бывает.

Лампочка снова мигнула.

И — щёлк.

Лифт остановился.

Двери открылись.

Тимур шагнул не сразу.

Он смотрел.

Свет.

На лестничной площадке — свет.

На егоплощадке. На четвёртом этаже. Там, где лампочки не было уже полгода.

Свет был жёлтый, мягкий, ровный — как будто кто-то только что вкрутил новую лампочку, и она работала. Не мигала. Не тускнела. Просто светила.

Тимур стоял в лифте. Выглянул.

Он смотрел на площадку — свою, родную, знакомую до каждой трещины на стене. Осторожно вышел в тамбур и посмотрел на номера квартир: 14, 15, 16, 17. На дверь шестнадцатой — его. Без обивки, синяя деревянная дверь с глазком и с маленькой щёлкой между косяком и стеной, которую отец всё собирался зашпаклевать.

Всё было правильное.

И всё было — не его.

Он не знал, как это объяснить. Просто — не его.

Площадка была чуть-чуть шире, чем должна. Или чуть-чуть ниже потолок. Или чуть-чуть другой запах — не табак, не пыль, а что-то ещё, едва уловимое, как будто только что прошёл человек, незнакомый, и оставил после себя след.

Двери лифта стояли открытые.

Они не закрывались, как обычно — через три секунды, со щелчком. Они стояли.

Ждали.

Тимур сделал шаг назад. Один. Потом ещё.

И тут — мягко, без щелчка, без звука — двери начали закрываться.

Он успел зажать кнопку «Стоп».

Двери замерли наполовину.

Тимур стоял в лифте, держа палец на кнопке, и смотрел на свой этаж — освещённый, неправильный, ждущий.

И тогда он услышал.

Звук дверного замка. Знакомого замка. Егозамка.

Замок открывали — медленно, как будто изнутри.

Скрип знакомой двери. И — голос.

Голос старшего брата.

Глухой, как из-под воды:

— Тима? Ты пришёл?

Тимур не двинулся.

Это не мог быть брат.

— Тима, братишка, заходи. Бабушка блинов напекла…

Голос звучал правильно. И неправильно. Это был брат. И это был не брат.

Тимур отпустил «Стоп» и стал быстро, быстро нажимать на кнопку какого-то этажа. Любого. Лишь бы не этот.

Двери начали закрываться.

— Тима?

Двери закрылись. Лифт пошёл, кажется, вверх.

А голос — остался где-то внизу.

Глава 2

Куда ходит Юрка

I

Лифт не слушался.

Тимур услышал, как с той стороны, с неправильной площадки, медленно, тихо щёлкнул замок — как будто кто-то осторожно закрыли дверь обратно.

Лифт пошёл.

Не вверх. Вниз.

Тимур смотрел на табло. Загорелось — один.

Лампочка под жёлтым плафоном жужжала громче, чем должна. Тимур стоял, прижавшись спиной к стене, и считал. Один-два-три. На счёт «четыре» обычно проезжали этаж. На счёт «семь» — нижний.

Он досчитал до двенадцати.

Лифт ехал.

И тогда, впервые за весь этот вечер, его затрясло. Просто потому, что устал. Потому что был один. Потому что ему было тринадцать лет, и он не знал, на каком этаже сейчас его собственная квартира. Слезы покатились сами собой.

Лифт остановился.

Двери открылись.

Это был первый этаж. Обычный, его, родной первый этаж. Дверь подъезда — деревянная, с пружиной, которая зимой замерзала. Почтовые ящики — синие, металлические, с криво прорезанными номерами. Грязная половая тряпка у входа. Лампочка тусклая, но тусклая правильно— такая, какая она и должна быть в их подъезде.

Тимур не успел даже подумать о том, чтобы выйти. Потому что в лифт уже заходил человек.

Сэнсэй.

Так его называли все. Имени никто во дворе не знал — может, и было, кличка съела имя много лет назад. Раньше он был тренером каратэ или тэквандо — вроде даже настоящий чёрный пояс был, кимоно с нашивками, спортзал в подвале школы № 7. Тимуру это рассказывал Руслан — старший брат, который ходил к нему заниматься. До того, как уехал.

Сэнсэй был невысокий, жилистый, в спортивных штанах и в спортивной футболке «Динамо». Под глазом у него был старый шрам. В одной руке он держал авоську с двумя какими-то бутылками и сухарями. В другой — связку ключей.

— О, привет, — сказал он, уже в лифте. — Ты чей будешь?

От него пахло потом и, как ни странно, не было запаха водки. Тимур моргнул. Слёзы он уже вытер, но Сэнсэй, кажется, ничего и не заметил.

— Я… Руслана Юсупова брат. Тимур.

Сэнсэй остановился. Посмотрел внимательно. Глаза у него были спокойные.

— А, Русика. — Он чуть кивнул, как будто что-то про себя подтвердил. — Помню, помню. Он же в Ленинград уехал, да?

— В Москву.

— А, в Москву. Звонит?

— Иногда.

— Ну ладно. — Сэнсэй нажал четыре. Тимур внутренне его поблагодарил.

Двери закрылись.

И вот тогда Тимур почувствовал. Лифт стал — лифтом. Просто кабина с двумя людьми. Лампочка перестала жужжать так громко. Воздух стал обычный — металл, пыль, Сэнсэй, бутылки в авоське. Никакого тогозапаха, которым пахло на чужой площадке.

Лифт поехал.

Один-два-три-четыре.

На «четыре» он остановился.

Двери открылись.

Площадка — его. Тёмная, без лампочки, как и было весь этот год. Знакомая трещина на стене у двери шестнадцатой. Запах жареного лука из пятнадцатой квартиры. Егозапах. Еготемнота. Сэнсэй вышел первый, Тима за ним.

Он шёл к двери четырнадцатой — там жил дядя Толя, известный всему двору алкаш, как говорили взрослые, у которого в молодости тоже был какой-то пояс. — Ну, бывай, — сказал Сэнсэй. — Брату привет передавай, когда позвонит.

— Передам.

— Скажи — Сэнсэй спрашивал, как дела. — Он улыбнулся, как будто что-то знал.

Сэнсэй позвонил в четырнадцатую. Открыли сразу. Тимур слышал, как они здоровались — два мужских голоса, негромко, привычно, — и как захлопнулась дверь.

Он стоял на своей площадке, в темноте, и не двигался.

Потом подошёл к своей двери. Достал ключ. Ключ вошёл правильно. Замок щёлкнул нормально. Дверь открылась как обычно.

Мама была в коридоре.

— Тима? Чего так поздно?

— Я… с пацанами.

— Голодный?

— Нет.

— Как нет? Где ты поел?

— Мам, у Андрея покушали.

— У тебя дома что ли нет своего.

Но Тимур уже прошёл в свою комнату и закрыл дверь.

Сел на кровать.

И только тогда — медленно, понимая, что никто не видит, — снял очки и заплакал по-настоящему.

Не от страха. И не от того, что лифт делал что-то непонятное.

А от того, что Сэнсэй сказал: «Скажи — Сэнсэй спрашивал, как дела.»

Как будто Руслан — где-то рядом и всегда на связи. Как будто ему можно позвонить и сказать это в любой момент. А Тимур знал, что Руслан звонит раз в три-четыре месяца, и в последний раз звонил в апреле, и говорил с мамой, и не просил позвать Тимура.

Руслан жил в Москве уже два года.

И Тимур почти не помнил, как звучит его голос.

II

Утром следующего дня Виталик не вышел.

Мама всё-таки увидела бинт.

Андрей узнал об этом от тёти Лены лично, когда зашёл за Виталиком. Тётя Лена встретила его в дверях. Лицо у неё было такое, что Андрей сразу понял — спрашивать не надо.

— Виталик дома сегодня, Андрюш.

— А он…

— Дома сегодня, я сказала.

Из глубины квартиры донёсся голос Виталика:

— Мам, ну блин!

— Я сказала — дома! — крикнула тётя Лена, не оборачиваясь. И уже Андрею, тише: — Ты понимаешь? Стеклом он, видите ли, играл. Стеклом. Я что, идиотка?

— Тёть Лен, я…

— Иди гуляй, Андрюш. Виталик завтра выйдет. Может быть.

Дверь закрылась.

Андрей постоял на лестничной площадке. Сверху, со своего, доносился запах борща — классика. Снизу, с шестого, — кто-то слушал радио. Где-то ещё ниже хлопнула дверь.

Он спустился к Тимуру.

Дверь открыла бабушка. Маленькая, в халате, с белыми редкими волосами.

— Тимурик ещё спит, — сказала она шёпотом, как будто разглашала тайну. — Поздно лёг. Ты приходи попозже, Андрюшенька, ладно?

— Ладно.

— А Тимур здоров?

— Здоров, здоров. Просто устал.

Андрей вышел во двор один.

Двор был такой же, как всегда — гаражи, песочница, турник, и за пустырём — жёлтый дом с лётной школой за ним. Все на месте. Только пусто. Старшаки ещё не выползли. Малышня была на даче. Виталик — заперт. Тимур — спит. Юрка — у него же своя жизнь, его искать бесполезно.

Андрей походил по двору. Подошёл к столбу. К томустолбу, на котором вчера было кольцо. Ничего. Серый металл, заваренная пластина сверху.

Он постоял еще минуту, пощупал фишки в кармане, пнул камень и пошёл домой.

III

Юрка проснулся в десять.

Жил он в основном с бабушкой — мать работала сменами на хлебозаводе, и Юрка её видел два-три раза в неделю. Отца не было давно. О нём Юрка не говорил никогда. На вопрос «а папа где?» однажды в третьем классе он ответил: «А у тебя где?» — и больше никто не спрашивал.

Бабушка была глухая на одно ухо и хорошая. Юрка её любил. Она готовила ему манную кашу, которую он терпеть не мог, но ел — потому что бабушке нравилось смотреть, как он ест.

— Юрашка, поел?

— Поел, ба.

— Гулять?

— Гулять.

— До скольки?

— До скольки получится.

— Юр.

— Чего.

— Ты только не…

Она недоговорила. Она всегда недоговаривала. Не подходи к старшим ребятам. Не лезь, куда не зовут. Не оставайся в подвалах.Юрка знал список наизусть. И каждый раз, выходя из дома, делал ровно то, чего бабушка не договаривала. А ещё бабушка чувствовала перед ним вину — и, когда могла, совала с пенсии больше, чем надо. Вину за то, что приходилось брать внука с собой продавать пирожки по ларькам: сумка ей одной была тяжела и видела она плохо, а просить было больше некого. Юрка не возражал и не говорил ни слова против. Но бабушка всё понимала. Что Юрку могут увидеть соседские пацаны, а хуже того — девчонки. Что пацанёнку двенадцати лет не место с бабкой у ларьков.Бабушка вздохнула, чиркнула спичкой и включила газовую конфорку.

Юрка вышел на улицу.

День был серый — небо затянуло, и от этого двор выглядел тише обычного. Юрка прошёл через арку. Его дом стоял отдельно от пацанов — между ними был проспект, ещё аптека и поликлиника. Чтобы попасть к ребятам, надо было пройти всё это насквозь. А чтобы попасть туда, куда Юрка собирался, — надо было свернуть налево, обойти дом и спуститься.

Подвальная дверь была железная, крашеная зелёным, с большой надписью «ПОСТОРОННИМ ВХОД»— кто-то стёр последнее слово ещё давно. Замок был навесной, но не запертый. Старшаки просто навешивали его, чтобы со стороны казалось, что закрыто. Юрка знал.

Он снял замок. Толкнул дверь. Спустился.

В подвале пахло сыростью, кошками и куревом.

И это был егозапах. Юрке нравился этот запах. От этого запаха он был — взрослый.

IV

В подвале сидели четверо.

Юрка их всех знал.

Клим — старше всех, года двадцать два, с татуировкой «СЕВЕР» на руке. Сидел на матрасе у стены, тасовал карты. Не учился, не работал, кем был — никто толком не знал.

Шаня — лет восемнадцати, с пробивающимися усами, в спортивных штанах «Адидас» с тремя полосками. Сидел на ящике из-под помидоров. Курил.

Кирпич или просто Киря — здоровый, лет шестнадцати, туповатый и добрый. Юрка к нему относился хорошо. Когда-то один старший пацан с другого района отнял у Юрки фишки, и Кирпич молча сходил и вернул их. Без объяснений. Может, между делом, конечно. Но всё равно. Юрке было приятно.

И ещё Кот — маленький, юркий, тоже шестнадцать, с быстрыми глазами и привычкой облизывать губы. Кот был с понятиями— то есть знал жаргон, знал, как себя вести. Юрка ему завидовал.

В углу стоял кассетник. Играл «Сектор Газа». Тихо. Юрка помнил, как его принёс Клим и сказал, что скоро притащит телек с видаком. Он знает, где взять.

Лампочка свисала на проводе с потолка. Голая, без плафона. Свет был жёлтый, ровный, и от него по стенам ходили длинные тени.

— О, Юрчик пришёл, — сказал Кот, увидев его. — Здорово, малой.

— Здорово.

Юрка протянул руку. Все по очереди пожали. Это было важно. Это и было то, ради чего он сюда приходил, — что ему жмут руку. Не треплют по голове, не дают подзатыльник, не говорят «иди отсюда, мелкий». А жмут. Как пацану. Как своему.

Он сел на свободный ящик.

— Чё нового? — спросил Шаня.

— Да Шмыга вчера моего корефана порезал, — сказал Юрка. И тут же пожалел, что сказал. Это надо было выдать как-то по-другому. Не сразу. Не так быстро.

Но было поздно.

Клим поднял голову.

— Шмыга?

— Ну.

— Сильно порезал?

— Не. Плечо. Виталю Саня забинтовал.

— Санчес? — Клим чуть приподнял брови.

— Ну.

— А-а. — Клим снова опустил голову и продолжил заниматься картами.

— Шмыга дурак. Я ему сказал — кто шкварится, тот сам шкварь, — добавил Кот. Юрка не понял, что это значит, но переспрашивать не стал. Не принято было.

— А ты ему когда сказал? — спросил Клим.

— На той неделе.

— И чё?

— А чё, Шмыга же. — Кот пожал плечами, и старшаки чуть улыбнулись. Юрка поспешил повторить улыбку.

Разговор затих. Юрка сидел и не знал, говорить ему ещё или молчать. Молчание было правильнее. Молчание было по-взрослому.

— Юрчик, — сказал Клим, не поднимая головы. — Сгоняй за куревом.

— Куда?

— Куда, куда. К Алику на остановку. Самэцвозьми пачку. Скажи — Клим просил.

Юрка уже знал, что Самэц — это марка сигарет Кэмэл. Он даже пробовал и не раз.

— Денег дашь?

— Скажи — Клим просил.

— Ладно, я щас.

Юрка встал и пошел к двери.

И в этот момент — он сам не понял, почему обернулся, — обернулся и посмотрел на пустое место около Клима.

V

На улице всё ещё было серо.

Юрка дошёл до ларька. Алика сегодня не было. Алика Юрка знал — он у них с бабушкой всегда покупал много пирожков и от сдачи всегда отказывался. В этот раз была другая, незнакомая женщина в синем халате. Юрка постоял немного, не зная, как быть. Сказал: