ЖИЗНЬ, ПОСЛЕ КОТОРОЙ СЛОЖНО НЕ СТАТЬ ПСИХОмТЕРАПЕВТОМ

Каждое утро мы шли на игру с Денисом вместе, и домой, понятно, тоже топали вместе.

Это утро не было исключением.

С утра пораньше мы вышли.

Шли быстро, особо не разговаривая. Переживали.

Денис был вратарем школы номер восемь. Я – был человеком, который за предыдущие три-четыре матча наколотил уже немало мячей тем, с кем мы играли.

Я был в предвкушении.

Где-то внутри меня зудели страх и абсолютно не присущая мне уверенность.

Игра началась и через положенные 40 минут закончилась.

Мы выиграли 8:4. Из восьми мячей четыре Денису забил я, последний – сильным ударом с центра поля в падении. Поймал кураж крайней степени.

Занавес.

Домой мы шли вместе, но друг с другом не разговаривали.

Я не знал, что ему сказать.

Не было такого опыта.

И он не знал, что сказать мне.

Где-то в теле я чувствовал его боль. Но где – я не понимал. И то, что это его боль – тоже.

Мой праздник был неуместен.

И я не смог его прожить.

Вот жеш засада.

В тот год наша школа первый раз за много лет выиграла чемпионат города. И на следующий год мы снова были первыми.

Я радовался. Был доволен, как слон. Счастлив.

Но, конечно, недолго.

Пока не нагребало привычным чувством стыда в обычных ситуациях, когда я снова был «каким-то не таким» и делал «как-то не так». Таких ситуаций каждый день со мной приключались десятки. А чемпионат был только раз в году.

Его не хватало.

Как и меня.

И дело не только в том, что жить в стыде мне было привычно.

Дело было еще и в том, что продолжительное чувство счастья мне было невыносимо.

Я не мог и не могу чувствовать его долго.

Меня начинает трусить.

И хочется это напряжение сбросить.

И я сам, своими руками возвращаю себя в привычное.

Я прерываю контакт.

И сам себя держу в дефиците.

Тогда я не понимал, что в чем-то я мог быть сильным, а в чем-то - слабым. И это нормально. Как жаль, что поговорить об этом тогда мне было не с кем.

Ведь одно дело –

Жить, чувствуя, что вот, к примеру, лазить по деревьям я не умею, и это не потому, что я лузер, просто изначально все не умели. И у меня есть выбор – или вложить свои силы и научиться, или просто забить на это, если мне не хочется, не нравится, не можется, не интересно. И любой выбранный вариант нормален, я не обязан уметь делать все, и быть во всем лучшим. При этом, то, что мне нравится – брать и делать, и делать на полную, в кайф, потому что как раз таки интересно, нравится, хочется. И расти в этом деле, становиться в нем особенным. С ощущением своей нормальности, и того, что со мной все в порядке.

И совсем другое дело –

Жить, чувствуя, что я постоянно все делаю не так, не как положено, не так, как делают «нормальные» люди, что мои чувства не те, что они не важны. Что ценится только сила, только победа, а слезы – это слабость. Что чувствовать нельзя в принципе, либо можно, но только радость или что-то «хорошее». Что замечать меня не за что, а когда есть – то это лишь крошечные эпизоды, за которыми снова наступает ядерная зима. И самое для меня страшное – жить, чувствуя свое тотальное одиночество, что я один со всеми своими вопросами, что близкого контакта нет и не будет, что близость – это вымысел футурологов, а эмоциональной отзывчивости в принципе не существует. Что существует только отдельность, отмороженность и разговоры о делах, и, видимо, мир так и устроен.

И тогда, если я так живу, с ощущением, что «со мной что-то не так», то и от своих сильных сторон я не могу прокайфовать тоже. Потому что они используются мною исключительно для того, чтобы хоть на мгновение заткнуть дырку, из которой так сильно сквозит, что затычка эта держится в ней лишь считанные секунды. После чего вылетает со свистом и сбивает меня с ног по новой.

А заполнить эту дыру никак не выходит.

Нет сил на это у маленького человека.

Нет знаний.

Нет глаз напротив.

Открытых, немного грустных и любящих.

И обнимашек нет.

Теплых и наполняющих светом.

12

Мне девять. Третий класс.

В семь утра, перед школой, три раза в неделю у нас бассейн.

Бассейн находится во Дворце спорта в центре города, до которого шагом маленького человека тулить полчаса. Это значит, что встать надо в шесть.

Но чтобы встать в шесть, маленькому человеку нужно лечь в девять. А лучше в восемь.

Но маленький человек не ложится в девять. А тем более – в восемь. Он читает одну из семи книжек, взятых в библиотеке на неделю, под свет ночной лампы и крики мамы «Стасик, ложись!», попутно подслушивая фильм, который смотрит папа.

Фильм длинный, книга еще длиннее.

Лампу гасит мама, когда в шесть утра приходит его будить. Оперирует категориями «электричество» и «оплата счетов».

Спать он лег, как обычно, далеко за полночь.

Будить мама заходит шесть раз, с четвертого по шестой разы все сильнее ругается.

Маленькому человеку плохо, неудобно, он снова все делает не так.

В 6:27 он наконец встает, зная, что за три минуты он точно оденется и за полчаса он точно дойдет.

Мотивация идти в бассейн маленькому человеку не нужна. Маленький человек октябренок, круглый отличник и почти что квадратный пионер. К тому же, он хороший. Не то, что плохой двоечник Леха, надувающий на задней парте из жвачки шар размером с голову, и потом пол-урока сдирающий ее остатки с лица под хохот класса.

Чтобы проснуться, маленький человек окунает ладошки в горячую воду, заткнув дырку в раковине. Ему так хорошо, что он подвисает с закрытыми глазами на пять минут, а потом эти свои распаренные ладошки кладет на закрытые глаза. Если бы он тогда обладал бОльшими знаниями о сексе, он мог бы сравнить свои переживания более точно.

Мама за те же пять минут окончательно превращается в дракона.

Поесть маленький человек не успевает. Как и почистить зубы.

Он выходит в ночь.

В ночь, потому что за дверью декабрь. На улице темно. Кое-где горят фонари.

Минус пятнадцать.

Гребанный ад.

По колено снега и не очень-то и протоптанные дорожки.

(Хотя это еще норм. Однажды, открыв калитку, я увидел снег на уровне моей головы).

Ладно… Надо идти.

Маленький человек знает, что он - недоразумение.

Ведь он стопудово опоздает.

И это еще одно тому подтверждение.

Немного сглаживает это чувство морозный воздух, который так кайфово касается его теплых щек, окрашивая их в розовый. Мммм. Вкусно.

Снежинка садится на нос и сразу тает. Но место вынужденной посадки снежинки еще какое-то время горит на радаре.

Надо идти.

Хочется сдохнуть, но надо идти.

Хочется упасть в сугроб. Он такой мягкий.

Хочется заснуть летаргическим сном, как Гоголь. Моголь. Скорее бы Пасха.

Но надо идти.

Маленькие шаги маленького человека. Глаза под ноги, иначе так плотно летят снежинки, что не проглядеть. Хрустит снежок. Хыр-хыр, хыр, хыр, хыр… Иду в такт. Это похоже на медитацию. Пару раз по дороге падаю.

Варежки на руках. Тепло.

Школа. Перехожу дорогу.

Метель в свете фар. Как красиво. Мне нравится.

Магазин «Охота», на пятом этаже живет директриса. «Спишь небось, сучка, или в бассейн собираешься?», - подумал бы я, если бы мог тогда хотя бы допустить, что так можно думать о директрисах.

Дальше мне по рельсам. До самого Дворца Спорта.

Слева огромный девятиэтажный дом, в котором то и дело загораются окошки. Неужели в каждом из них живет человек? Замечаю в одном из окошек сразу двоих. Картина мира слегка меняется.