ЖИЗНЬ, ПОСЛЕ КОТОРОЙ СЛОЖНО НЕ СТАТЬ ПСИХОмТЕРАПЕВТОМ

На улице холодно и идет дождь, а в домике – хорошо, натоплено и очень тепло.

За стеклом в шкафу стоят рыбки по росту с открытыми к потолку ртами. Синие. В некоторых ртах – свернутые в трубочку бумажки.

Фотографии.

Желтый свет лампы. Теплый. За окном – еще день, но вот-вот начнет темнеть.

Мне никуда не нужно идти.

У меня всего достаточно.

Мне ничего не нужно искать.

Меня уже любят.

На подоконнике в ящике растет лук. Кто его вообще ест? Рядом с луком – цветок алоэ. Внутри его веток – какая-то прикольная жижа, которую очень полезно есть бабушкам.

У стены рядом с окном стоит огромный старый советский радиоприемник размером с телевизор, он накрыт каким-то куском ткани с вышитым на ней оленем. Из приемника доносится «И снится нам не рокот космодрома…» вперемешку с сигналами точного времени. Песня появилась в 1983, значит, мне пять.

Я сижу на стуле у двери, передо мной – старая большая швейная машинка Zinger, я пытаюсь дотянуться до педали внизу, но это удается только ценой отрыва попы от стула, из-за чего весь швейный процесс существенно стопорится. Но шило все в той же попе так или иначе сидеть спокойно мешает.

Мне хорошо.

И всё вокруг хорошо, я это знаю и чувствую.

Мультиков, конечно, не хватает, да и телика тут у бабушки нет, но все равно хорошо. У меня есть все, что мне нужно.

Это он.

Эффект бабушки.

6

Эффект бабушки закончился через год.

Помню, как в декабре мама стала подолгу пропадать в больнице, а потом в какой-то день, вечером, она вернулась и зашла в дом. Глаза ее были полны слез. Мама, не разуваясь, села в одежде за стол, и разрыдалась.

Папа сидит рядом и что-то ей говорит. Не похоже, что мама его слышит.

Я стою, опершись спиной о стену, грызу губу и не понимаю, что все это для меня значит. Понимаю только то, что алоэ – это все-таки бесполезная жижа. Хоть и прикольная.

В доме зачем-то завесили зеркала простынями.

В зале стоит гроб. Куча людей в доме. Плач, все обутые, каблуки стучат по деревянному полу. Кто вообще придумал мертвого человека оставлять в доме на ночь?

Мое первое касание смерти.

Я не плачу и не страдаю. Наверное, я заморожен. И, скорее всего, именно здесь я нашел этот свой способ замораживаться в моменты горя, который я теперь юзаю всю мою жизнь. Иначе ведь не вынесу. Не выдержу этого со своей глубокой чувствительностью. А так вроде норм. Терпимо. Ничего особенного.

Вот только какая-то пустота появилась. Но бабушка ведь уже пару месяцев, как была в больнице, и я вроде бы как привык. А может, она и до сих пор в больнице? И просто будет там теперь всегда?

Она же не бросила меня?

Она просто умерла?

Когда пытаюсь уснуть, то вдруг приходит в голову мысль, что и я, значит, когда-то должен буду умереть тоже? Как бабушка? Меня пронизывает ледяным холодом. От этой мысли мне становится так страшно, что я тут же накрываюсь одеялом с головой. Пытаюсь обмануть себя, обещаю, что обязательно подумаю об этом позже, но только не сейчас. Нет, не хочу сейчас, бебебе бебебе, затыкаю уши пальцами.

Умереть для меня значит исчезнуть. Это не помещается у меня в голове. Как это вообще возможно… Просто исчезнуть.

Вроде чуть отпустило. Но если вдруг хоть на секунду возвращаюсь к этой мысли, то чувствую там какую-то бездонную дыру, черную, огромную и очень пугающую, которая засасывает меня, и она работает гораздо лучше нашего древнего пылесоса. Если на нее смотреть, то спасения нет. Не надо смотреть. Спрятаться. Отвести взгляд. Сделать вид, что ее нет. Снова с головой под одеяло. Леденящий душу кошмар иваныч.

С трудом засыпаю.

Все это повторяется какое-то время. Учусь себя обманывать. Учусь убегать. Не смотрю. Бебебе.

Переношу все сам, со мной никто не разговаривает о смерти бабушки, никто не спрашивает меня, как я.

Сам я тоже не говорю об этом. У нас так не принято.

Да и о чем говорить? Все ж норм. Терпимо.

Постепенно приходит весна.

Лучше бы пришла бабушка.

7

Семья у нас была функциональной. Мама выполняла функцию мамы. Папа – функцию папы. Я выполнял функцию первого сына, Виталик – функцию второго.

Прекрасная семья. Какие мама с папой красивые. Какие дети прекрасные.

Все было здорово.

Кроме одного.

Ни у кого ни с кем не было отношений.

Было прекрасное функциональное взаимодействие.

Папа работал, зарабатывал деньги, занимался хозяйством.

Мама работала, зарабатывала деньги, занималась хозяйством.

Первый сын учился в школе и играл в футбол.

Второй сын учился в школе и в футбол не играл.

На новый год все ставили елку.

Летом все ехали на ставок и иногда на море.

«Так все ж хорошо.

Ведь так и должно быть!»

Может, у вас и должно.

Но мне этого мало.

«Я хочу видеть пример здоровых отношений.

Я хочу видеть, что папе с мамой хорошо. Как и маме с папой.

Что они разговаривают, стремясь прийти к согласию.

Что они любят друг друга.

Что они друг друга поддерживают.

Что они взрослые.

Я хочу, чтобы меня замечали.

Чтобы мною интересовались. Чтобы видели.

Спрашивали, как я.

Радовались вместе со мной, разделяли и хорошее, и не очень.

Обнимали, говорили, что любят.

Чтобы вместо контроля, насмешек, критики и отстраненности были тепло, искренность, бережность и поддержка.

Чтобы со мной говорили о серьезном. Объясняли, рассказывали, спрашивали мое мнение.

Спрашивали о моих желаниях.

Помогали в них разобраться.

Чтобы учили. Как жить. Как мыслить.

Как идти маленькими шажками.

Чтобы подставляли плечо, когда падал.

Чтобы научили себя чувствовать.

Чтобы я не боялся прийти и рассказать о своем сложном, о своих чувствах, проблемах. Не боялся быть уязвимым рядом с вами.

Чтобы я видел вашу эмоциональную отзывчивость и сам этому учился.

Чтобы чувствовал, что я важен.

И чтобы всегда была ниточка между нами.

И ценность в нашем контакте».

Представляю, как охренели бы мои папа с мамой, если бы я заявил им это году так в 1985.

С трибуны какого-нибудь суда присяжных.

Города Лос-Анджелес.

По делу «Стас В. против Семьи В.»

И зарисовка судебного процесса карандашом.

Перри Мейсон кивает в такт каждому моему слову.

Ниро Вульф не пришел, как всегда, но прислал Арчи Гудвина с доказательствами.

Миссис Мурпл в роли мисс Бурпл.

Я бы очень хотел всего этого. Для себя того.

Маленького, потерянного и одинокого.

Но я могу только погрустить о том, что всего этого не случилось. Грустил. Плакал.

Зато случилось другое.

Моей семьей стали книги, я в них находил ответы. И эти ответы занимали свободные полки в моем подсознании. Это было безопаснее пустоты.

Моей семьей стал футбол. Там я проживал одну за другой свои маленькие жизни. Каждый день. Наполную. Каждый день качался. Туда-сюда. На качелях. Между троном и дном.

А еще я учился. Как одурелый. На одни пятерки.

Только так я мог почувствовать свою ценность хоть ненадолго. Только через отражение своих успехов в глазах тех, кто в то время был для меня всем. И да, это случалось. Раз в 3 месяца, в день выдачи табеля, и еще разок по итогам года. Ведь я был хорошим учеником.

Так и случился зависимый.

В автономной, на первый взгляд, оболочке.

Флеш-форвард.

2013.

Мне 35. Киев. Украинская федерация йоги. После часовой хатхи часами учимся и разбираем истории десятков, сотен ребят.

Узнаю постепенно, что есть семьи, в которых детей обнимали. В которых с ними разговаривали. В которых мама говорила, что любит. Плачу, как дурной. Слезы размером с грушу. На голову гробовой плитой падает осознание того, сколько всего я потерял. Упустил. Недополучил. Плачу. Мимо меня прошло самое важное. И ведь я даже не знал, что вообще так бывает – когда тепло, много, близко, открыто. Не знал, что абсолютно нормально - иметь это все, когда ты маленький.

Зато теперь знаю:

«Никогда в моей жизни это уже не случится».

Я как будто весь стекаю на землю.

Как медуза.

Нет сил стоять ровно.

8

В пять лет мама сказала, что мы куда-то пойдем. И мы пошли.

Идти пришлось неожиданно долго.

Сначала мы дошли до школы (примерно 15 минут, если у тебя маленькие ноги). Средняя школа номер 24 имени Ивана Туркенича была открыта в 1961 году на месте высушенного болота. В первом наборе первоклашек училась и моя мама. А через 25 лет она что есть силы тащила через школьный двор своего непутевого сына, который ныл от того, что у него кололо в боку от быстрой ходьбы. Но мама опаздывала на работу, и ей было не до моего бока.

А я тем временем не мог понять, как это мы куда-то идем с мамой, и одновременно мама опаздывает на работу. Это значит, мы идем на её работу?

На работу ходить с мамой мне нравилось. Мамина работа — это был просторный кабинет с коричневыми столами, большими окнами, мамиными подругами, которые очень любили такого скромного и хорошего мальчика, и кучей бумажек на столах. Когда я приходил, мне торжественно доставали из сейфа калькулятор, размерами напоминавший маленького слона, включали слона в розетку, на тоненьком дисплее загорался мерцающий ярко-зеленый ноль, и можно было начинать. Клацал я долго, пока не задалбывался сам и не задалбывал всех вокруг, часов так четыре-пять подряд. После чего начинал поднывать стандартным классическим религиозным текстом, начинавшимся со слова «мааам…»

В принципе, не самый плохой день намечался.

Калькулятор вызывал во мне уважение.

Тем временем мы доковыляли до остановки. Дальше нужно было ехать на автобусе. А после автобуса снова нужно было идти пешком. Хм. Странно.

Мы зашли на первый этаж невысокого здания, с необычными круглыми окнами по всему фасаду. Это была не мамина работа. Перед зданием были какие-то разноцветные площадки, росли огромные тополя и ездили машины толпами.

Нас встретила какая-то тетя прямо на лестнице, на втором этаже у двери. И даже назвала меня по имени сразу. Тут я впервые заподозрил подвох. Какая-то тетя слишком добренькая, и мама почему-то не раздевается.

Тетя что-то заговорила на сладком, взяла меня за руку, предложила что-то показать и потащила по коридору.

Думаю, так и разводят лохов.

Но я не лох. Я жду маму.

Но мама не идет.

А тетя тянет сильнее и продолжает на своем сладеньком.

Дальше – как в тумане.

«…мама скоро придет за тобой… смотри сколько деток у нас… а тут игрушки, хочешь поиграть…? у нас обед сейчас будет… что ты любишь кушать… ты такой взрослый мальчик… как не стыдно плакать… смотри, сейчас девочки все увидят… а ты видел, какие у нас девочки?»

Какие еще девочки?!

У вас чё тут, бордель?!

И какие нафиг игрушки?! Меня бросают!!

Я не лох. Особенно когда речь идет о жизни и смерти.

Бегу к выходу, рыдая и воя, как сирена на крыше бело-синего Ford Taurus, New-York Police Department, объем двигателя 5.0.

Впиваюсь в маму так, как будто в край скалы, вишу над пропастью. Ноги болтаются.

Слезы льются сами, помогать им не надо.

Рыдаю.

Какой-то словесный фон. Говорят логичные вещи. Как будто вся жизнь построена на том, что я просто должен уловить логические связи. И если я их пойму, то моя жизнь вдруг сразу наладится.

Но разве… этого достаточно?

Ведь мне же больно, вы что, не видите?

Тетя, а ты точно педагог?

Мне страшно, больно, одиноко.

Прежде чем перерезать пуповину, человека нужно научить дышать.

Меня отдирают от мамы насильно, и мама убегает.

Я уже проходил это, но сейчас мне еще страшнее.

Второй прыжок с парашютом всегда страшнее первого.

Стук каблуков.

Это молоточки забивают мне гвозди рядами в спину. Судя по ощущениям, крест-накрест.

Бреду по коридору, захлебываясь слезами. За руку.

«Мама скоро придет за тобой…»

Ага… Предатели грёбанные.

Горите в аду.

Не говорю я так. И не думаю.

Я хуже всех. Я даже маме не нужен.

Нахер мне ваш обед не сдался.

Иду и послушно ем.

9

В детском саду был Юра.

Однажды, среагировав на какую-то ситуацию, я не сдержался и вдруг выплеснул в мир начало нехорошего слова.

«Сссссу…»

Быстро спохватился, тут же съев с корнями все окончание. Проглотил, не разжевывая. И даже плотно закрыл рот двумя ладошками сразу, чтобы не просочилось больше ни звука. Однако Юра уже успел оценить ситуацию, и с возгласом «Агааа!!!» он пообещал мне, что расскажет обо всем воспитательнице, если я не принесу ему из дома что-то особенное.

Допустить утечку информации было нельзя.

Ведь я не плохой, хороший.

Я подумал секунду и сказал «Хорошо».

Сейчас я понимаю политику государств не договариваться с шантажистами, а мочить их на месте. Понимаю и поддерживаю двумя руками.

Но тогда я был слабенький. Перепуганный. Слабенький и перепуганный. Ничего больше. И у меня не было не то, что оружия, шлема и вертолета для проведения спасательной операции, но я даже не знал еще, как именно у меня кулаки сжимаются.

Три дня я кормил Юру завтраками.

Нести Юре что-то особенное не хотелось, я чувствовал, что он мудило, хотя и ситуативно обладающий социально-ободряемой правотой.

Но и другого решения у меня не было.

Устав ждать, Юра все рассказал.

И я ничего ему не сделал.

Я вытерпел наказание.

Это было что-то унизительное.

Но так и должно быть.

Хорошие мальчики ведь не ругаются.

А Юра поступил правильно.

Скорее всего…

Только почему тогда так на душе дерьмово?

10

А еще в детском саду была Инна.

Мне шесть.

Каждый день с часу до трех у нас тихий час.

Любимое время года.

Моя кроватка наверху и рядом с окном.

За окном шумят тополя. Этот потрясающий шелест листьев я запомнил на всю свою жизнь. Нежное, ласковое убаюкивание шилопопых детей происходило максимально естественным и природным путем, и это была эффективная помощь воспитателям.

Лежа под тоненьким одеялом, я размышлял.

Размышления мои меня пугали.

Самое страшное из них я до сих пор помню.

«А вот когда я вырасту…, то о чем я с людьми разговаривать буду? Как я буду находить темы для разговоров? Блин… А если я не найду ни одной темы…?»

Порядком напугавшись, я, как правило, засыпал.

Но засыпали не все.

И особенно не спала Инна.

По большой спальне летал шепот. Шепот разносил во все углы важную информацию. Информация была конфиденциальной, но тут все были свои.

Долетала она и до меня.

Получив информацию и переварив ее, самые отчаянные выстраивались в очередь у кровати Инны, постоянно озираясь, под страхом быть застуканными и наказанными. Периодически заходила воспитательница, и тараканы мгновенно прыскали в разные стороны от яркого света. Но кого-то самого рыжего обязательно пришлепывали тапком. Это была игра в кальмара. Soviet version.

Инна была очень дружелюбной девочкой и по очереди под одеялом готова была что-то показывать мальчикам. Восхищенные возгласы то и дело разносились по спальне, кровать Инны поскрипывала, тополя шелестели листвой, детский шепот неразборчиво тонул в заманчивом скрипе, одеяло взмывало вверх и снова укладывалось.

Все происходило примерно в двух кроватях от меня на верхнем ярусе в глубине комнаты. При желании я мог хотя бы смотреть в ту сторону, потому что таинственный процесс меня сильно интересовал (не говоря уже о том, чтобы стать в очередь), но мне почему-то было стыдно. Как я это тогда называл - «неудобно».

Неудобно интересоваться.

Неудобно признаться в том, что мне интересно.

И уж тем более неудобно бороться за свое желание активно поинтересоваться.

Да и не знаю я пока, что за свои желания надо бороться.

Конечно, я догадывался, чего я лишаюсь. Конечно, я знал, что без этого моя жизнь бессмысленна, скудна и однообразна.

Конечно, я знал, что я лашпет.

Но зато я хороший мальчик.

Черт бы меня побрал.

11

Половина моей улицы была засажена абрикосами.

Весной это была самая нарядная улица.

А запах абрикосовых цветков до сих пор для меня один из самых вкусных.

Дело двигалось к лету.

Часть абрикосов мы съедали еще зелеными, но их было очень много. Аномально много.

Чтобы осилить все зеленые абрикосы, нам с друзьями нужно было не вылезать из диареи и различных жестких расстройств кишечника. Но мы интуитивно не рассматривали эту опцию, и большую часть абрикосов все-таки оставляли дозревать.

А вот когда они дозревали, наступало наше время.

К этому моменту лето уже было вовсю, мы были семи-восьмилетними беззаботными пацанами с вечно разбитыми конечностями.

Самые вкусные абрикосы всегда были наверху и, чтобы их достать, нужно было лезть на дерево.

И это был стыд.

Я не умел лазить по деревьям.

Нас было всего трое, и не умел лазить только я.

Казалось бы, я — это целых 33,3%, но эта техника со стыдом не работает.

Пару раз попробовав забраться, я начинал чувствовать боль, дезориентацию и полное непонимание самого процесса: как это вообще – лазить по деревьям. И я отказывался от дальнейших попыток. Этот паттерн сохранился за мной надолго и сильно помешал мне во взрослой жизни.

Я бы очень хотел вернуться и поговорить с собой об этом.

Мне было бы что рассказать себе маленькому, стоящему возле дерева с ободранными ладошками и сгорающему от стыда. Ведь я многое не прожил «thanks to it».

Хотя, по правде говоря, и прожил не меньше.

Сейчас, конечно, я знаю точную причину, почему я не мог залезть на дерево. Просто мои предки произошли не от обезьян. Они произошли от жирафов.

Поэтому я был выше всех и доставал до веток снизу.

Это и позволяло мне выживать в моменте.

Но стыд, конечно, не убирало, лишь компенсировало немного. Как будто я получал кэшбек от Привата за потраченные деньги на покупку лекарств в АНЦ.

Разобравшись с абрикосами, мы обычно шли на огромную шелковицу. И тут травма повторялась. Теория происхождения людей от жирафов пока что не была подтверждена.

Парни сидели на ветках, а я скромненько за ними тянулся.

Съедали мы каждый, кто сколько мог и хотел, и никто из нас точно не бывал обделенным, но делали мы это в разных эмоциональных состояниях. Не знаю, что там себе думали мои друзья, меня никто из них не задрачивал, но я всегда был из тех, кто легко задрачивал себя сам. И я всегда был озабочен каждой мельчайшей хренью, которую я по своей природе просто не способен был не замечать. А замечая ее, я делал из маленькой серенькой пухнастой мышки огромного серого тяжеленного слонорака с хоботом, клешнями и бивнями, и тут же охреневал от его размеров. В эти моменты жизнь для меня прекращалась. Все внутри обрывалось. Я не был достоин находиться среди всех этих достойных членов общества.

Зато, когда мы приходили на футбольное поле, я отыгрывался за все. Я был быстрый, и я был злой, хотя я никогда бы этого не признал. И у меня была хорошая техника. На школьном футбольном поле я проводил почти все свое время в теплое время года. В школу я приносил мяч в авоське, и все перемены мы рубились с одноклассниками, предварительно поделенными на две постоянные команды (чтобы не тратить на это драгоценные десять минут перемены), и каждую перемену у нас был отдельный матч, который записывался в тетрадку, и по итогам года определялась команда-чемпион. В этой же тетрадке мной были переписаны все игроки нашего 7-Б класса с фамилиями, именами, ростом и весом. Мало ли, придет заказ от селекционеров Динамо «Киев» на профайл одного из наших. Так у меня уже все готово.

Пожалуй, самая душещипательная история расплаты за шелковицу с абрикосами произошла в четырнадцать лет.

Случилось так, что с моим другом детства Денисом мы жили друг напротив друга, но учились в разных школах, я - в двадцать четвертой, а он - в восьмой. Каждую зиму на каникулах сразу после Нового года, буквально со второго января, у нас во Дворце спорта начинался чемпионат, в котором участвовали все школы города и района, примерно штук пятнадцать. Это был праздник жизни, который любой наш подросток, повернутый на футболе, ждал больше, чем чемпионат мира в какой-то там Мексике. Потому что, возможно, и Мексики никакой не существует, а наш чемп – он-то уж точно есть.

У нас были сильные команды. Команда Дениса еще и состояла из парней, которые играли за юношеские городские сборные. Мы с ним тогда тоже уже играли за город, играли вместе, но тут, понятное дело, должны были выступать каждый за свою школу.

В тот год команда моей школы была набрана из мощных ребят. В таком составе мы тогда собрались вместе в первый раз. Было много надежд. В первой же игре у нас не пришел вратарь. Благодаря своей сильной нарциссической природе я вдруг почувствовал, что вратарем в этот сложный критический момент обязательно должен стать я, и первым же ударом по воротам мне сломали большой палец на правой руке (ну какой я нахрен вратарь). Я расстроился, быстренько сгонял в травмпункт, вернулся и узнал, что каким-то чудесным образом мы все-таки эту игру выиграли. Фух.

На следующий день я, как положено, пришел на вторую игру с гипсом на полруки и продолжил как ни в чем не бывало. Честно говоря, мне даже стало полегче играть, потому что в поле я так размахивал гипсом, что подбегать ко мне близко побаивались.

Таков был бэкграунд.

Тем временем, чемпионат продолжался и дело неумолимо шло к игре школы 24 против школы 8.

Предполагалось, что нас порвут.

И все основания к этому были.

Мы побаивались, но вида не подавали.