Последний штрих

Последнюю фразу я сказала, почему-то шепотом.

– Так… – Женька плюхнулась обратно на диван и приняла форму мыслителя. – Получается вы сидели с Петей в холле, пили кофе, мило болтали. Он позвал тебя на свидание, и тут появился Лисовец, потащил тебя в свою личную мастерскую и показал твой портрет, который он сам и нарисовал.

– Я так и сказала, – подтвердила я.

– Он в тебя втрескался, Ана! – выпалила внезапно Женька. – Зуб даю! А придирается, потому что ревнует. Ну-ка вспомни, орать на тебя он начал после того, как ты начались ваши с Петей заигрывания?

– Да какие заигрывания? – возмутилась я, но потом сопоставила даты и пришла к выводу, что подруга права. – Вообще, да… И что же мне с этим делать?

Мои глаза, и без того огромные, округлились и едва не выпали из орбит. На такой поворот событий я совсем не рассчитывала.

– А как он вообще? – спросила Женька. – Как мужчина… Интересный?

– Ну… – я никогда не рассматривала Иннокентия Львовича в таком ключе. – Он определенно обладает ярко-выраженной харизмой.

– И сексуальностью? – уточнила подруга, смутив меня окончательно.

– Наверное! Я не знаю! – я уже пожалела, что затеяла этот разговор.

– Что значит не знаю? – напирала на меня Женька. – Пахнет от него сексом или одним только высоким искусством?

– Отстань! – взвизгнула я и ретировалась на кухню.

Этот разговор смущал меня. В моей голове сразу нарисовалась недавняя картина, когда Иннокентий Львович подошел ко мне почти вплотную, так что я ощутила тепло его дыхания на своем лице. Пахло ли от него сексом? Не помню. Мятными пастилками – да, скипидаром – да, насчет секса – не уверена.

Он был моим преподавателем, моим мастером, моим гуру. Я вообще не хотела представлять его в роли любовника. Это ломало мою картину мира, все мое восприятие его, как личности. Чертова Женька! Как теперь выкинуть все это из головы? И почему он, все-таки, меня нарисовал?

После всех этих мыслей и переживаний я долго не могла заснуть. Все ворочалась, возилась на постели, пытаясь найти удобное положение, но мне это никак не удавалось. В голове, словно пчелы, роились вопросы, на которые не было ответов. После пары часов мучений сон накрыл меня внезапно и поглотил целиком.

Я оказалась в его мастерской. Не в общей, а в личной. Стеклянный купол пропускал лунный свет, заливая все серебристым молоком. Иннокентий Львович стоял перед мольбертом, но на нем уже не было моего портрета – только свежий, девственный холст.

– Подойди, – приказал он, и его голос звучал не так, как днем. Он был низким, бархатным, лишенным привычной металлической нотки. – Я покажу тебе, как надо оставлять след.

Я подошла, как во сне и бывает – нехотя, но не в силах ослушаться. Он взял мою руку. Его пальцы, обычно пахнущие скипидаром, теперь пахли чем-то приторно-сладким – кажется, ванилью, карамелью и молоком. Он обмакнул мой указательный палец в баночку с краской, но не в черную, а в густую, темно-карминовую, цвета запекшейся крови.

– Не кистью, – прошептал он прямо в ухо, отчего по спине побежали мурашки. – Рукой. Собственной кожей. Помнишь?

Он потянул мою руку к холсту. Но затем резко поменял направление и провел окровавленным пальцем по моей щеке. Краска была теплой и липкой. Я вздрогнула.

– Вот так, – сказал он, и его губы коснулись места у виска, где краска смешалась с кожей. – Не бойся испачкаться.

Потом его руки оказались у меня на талии. Он притянул меня к себе. Его взгляд был голодным, изучающим, как в тот день, когда он рассматривал мой рисунок с яблоком. Только теперь объектом изучения была я.

– Ты мой самый сложный этюд, – прошептал он, и его губы нашли мои.

Поцелуй не был нежным. Он был требовательным, властным, почти грубым. В нем не было ничего от того робкого, милого внимания, что излучал Петя. Это было вторжение. Завоевание. И самое ужасное – мое тело откликалось на это вторжение дрожью, не страха, а чего-то темного, запретного и безумно сладкого.

Его руки скользнули под мою футболку, и их прикосновение обожгло кожу. Он касался меня так, словно лепил из глины – уверенно, сильно, оставляя следы, которые нельзя стереть.

– Видишь? – его голос был хриплым у меня в ухе. – Так оставляют след...

Я проснулась с резким вздохом, как будто вынырнула из ледяной воды. Сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди. Тело было влажным от холодного пота, а между ног все пульсировало от постыдного, непрошенного возбуждения.

«Чертова Женька!» – мысленно выругалась я, ворочаясь на мокрой простыне. – «Чертова, чертова, чертова!»

Я закрыла глаза, пытаясь выбросить из головы образ его рук, его губ, звук его голоса. Но чем сильнее я старалась, тем ярче всплывали детали: запах его кожи, тяжесть его тела, приглушенный свет через купол...

Утром, собираясь на занятия, я чувствовала себя преступницей. Как я теперь посмотрю ему в глаза? Как буду слушать его замечания о свете и форме, зная, что мой же собственный мозг рисует такие картины с его участием?

На занятиях я старалась быть невидимой. Я уткнулась в свой холст с таким усердием, что даже Лика, обычно язвительная, спросила, не заболела ли я. Петя пару раз пытался заговорить, но я отмахивалась, бормоча что-то о сосредоточенности.

А когда в мастерскую вошел он, я почувствовала, как вся кровь отливает от лица, а потом приливает обратно, заливая щеки огнем. Я не поднимала глаз, но кожей спины чувствовала его приближение. Он обошел всех, сделал свои замечания – кому-то резкие, кому-то просто сухие.

Наконец, он остановился у моего мольберта. Я замерла, уставившись в свою палитру, как будто в ней была разгадка всех тайн мироздания.

– Анастасия.

Мое имя в его устах прозвучало как приговор. Одновременно и как ласка, и как проклятье.

– Да? – я пролепетала, все еще не решаясь поднять глаза.

– Вы сегодня какая-то... рассеянная, – сказал он. Его тон был обычным, преподавательским. Никаких намеков на вчерашнее. И уж тем более – на мой кошмарный сон. – Линия дрожит. Вы не выспались?

Только сейчас я рискнула взглянуть на него. Он смотрел на мою работу, а не на меня. Его профиль был резким, сосредоточенным. В нем не было и тени того мужчины из сна. Только строгий мастер.

И от этого стало еще хуже. Потому что я-то помнила. И теперь, глядя на его руки, которые держали его блокнот, я вспоминала, как они ощущались на моей коже. Глядя на его губы, сжатые в тонкую линию, я вспоминала их вкус.

– Да, немного, – прошептала я, чувствуя, как горит все лицо.

Он кивнул, делая пометку в блокноте.

– Соберитесь. Вы не смотрите в себя, словно стараетесь что-то спрятать глубоко внутри. Вас что-то пугает? Очень заметно…

Он ушел к следующему студенту, оставив меня в полном смятении. Его слова ударили прямо в цель, оказались страшно точными. Я действительно очень боялась того, что зарождалось внутри меня.

А через плечо я поймала настороженный взгляд Пети. Он смотрел на меня с беспокойством и немым вопросом. И в тот момент я поняла, что свидание в субботу – это последнее, о чем я сейчас могу думать. Потому что все мое существо было заполнено другим. Стыдом. Страхом. Влечением. Только не к Пете. А к своему великому и ужасному мастеру.

Дорогие друзья! Приглашаю вас познакомиться с еще одной историей нашего литмоба 10 причин для развода.

«Развод. Последний дубль», Анастасия Гуторова, 16+

Ироничная и грустная история о том, как люди конструируют идеальных партнеров и разрушают реальных. Она променяла тихую гавань на всплеск эмоций, перепутала страсть и любовь, а в итоге потеряла того, кто по-настоящему ее любил.

https://litnet.com/shrt/_1Xu

Остальные книги литмоба можно найти здесь:

https://litnet.com/shrt/2ZVY

ГЛАВА 11. ИННОКЕНТИЙ

Я понимал, что, показав Ане портрет, шокировал ее. Так и было задумано, но я не знал, что это произведет подобный эффект. Теперь при виде меня она робела, краснела, смущалась, впадала в ступор. Когда я заговаривал с ней, она что-то бессвязно мямлила мне в ответ, забывая слова и проглатывая буквы. Признаюсь честно, меня это забавляло, поэтому последние пару занятий, я обхаживал ее, как ласковый кот, наслаждаясь реакцией.

Я заметил, что с Петей Анастасия стала холодна. Парень настойчиво пытался добиться у нее информации о причинах ее странного состояния, но она отмахивалась от него, как от назойливой мухи, так и не дав внятного объяснения. Чуть позже я выяснил, что пойти с ним на выставку она отказалась, сославшись на легкое недомогание.

Мой какой-то нездоровый интерес к этой девушке меня всерьез беспокоил. Мне нравились женщины. Я, сколько себя помнил, всегда имел насыщенную сексуальную жизнь. Когда только мой гений восходил на небосклоне большого искусства, я пользовался бешеной популярностью у представительниц слабого пола, а так как питал к ним слабость, то не мог отказать ни одной. Они менялись практически каждую ночь. Я даже не запоминал их имена. Не потому, что не мог, а попросту не считал нужным утруждать себя этим. Когда утром за ними закрывалась дверь, я понимал, что мы больше никогда не увидимся, и ни разу не пожалел. Естественно, они потом искали встречи со мной. Я получал звонки и смс на свой телефон с десятков неопознанных номеров, но никогда не отвечал. Со временем они понимали, что больше ничего не будет, и переставали меня доставать. Никогда в жизни я не нарисовал ни одну из них.

Я вообще не представлял, что женщина может вызывать во мне какие-либо эмоции, кроме животного желания. Но Ана… Она вызывала во мню бурю самых разных чувств. Иногда я испытывал по отношению к ней жалость, иногда злость, иногда это был искренний интерес. Мне постоянно хотелось так или иначе взаимодействовать с ней, потому что любая ее реакция заряжала меня, словно мощная батарейка. Мне нравилось с ней играть, и останавливаться я не собирался.

Учебный месяц подходил к концу. Мы со студентами прошли большой путь. Я сломал их и на обломках смог построить нечто новое, уже более близкое к искусству. Каждый из них уже не был тем, кем впервые вошел в мастерскую. Они и сами это чувствовали, поэтому прощали мне мои жесткость и грубость, поэтому, затаив дыхание, ловили каждое мое слово. Все они хотели стать мной.

После занятий, когда студенты расходились по домам, я обычно поднимался под купол в свою маленькую келью под открытым небом. Иногда я рисовал, как одержимый. Иногда на меня нападали апатия и лень, и я просто валялся на диване, пялясь на проплывающие над головой облака. Иногда заходила Марина. Мы занимались сексом, а потом она быстро одевалась и уходила. Я так и не смог разгадать ее феномен в моей жизни. Она была первой и единственной, кто задержался так надолго. То ли потому, что она была для меня удобной – не задавала лишних вопросов, не устраивала истерик и ничего не просила. А может дело было во мне. Возможно, это я в один момент устал кочевать и решил остепениться. Говорят, это первый шаг к старости.

Я лежал на диване и размышлял над сущностью бытия, когда в дверь постучались. Я знал, что это пришла Зарина. Только она, обычно, стучалась. Марина проскальзывала без стука, неслышно, словно тень, а остальным в мою святая святых доступ был запрещен.

Я принял вертикальное положение и позволил помощнице войти.

– Здесь список студентов, готовых пройти в следующий этап, – подала она мне папку с документами. – Семь человек.

Со второго месяца начиналось уже более продвинутое обучение и стоило оно, соответственно. Это была обычная практика. На первый, я называл его ознакомительным, курс приходило обычно много людей. Я брал всех. Но дальше проходили немногие. У кого-то не хватало финансовых возможностей, у кого-то таланта. Этот набор, на удивление, оказался довольно сильным. Я лично отмел двоих. Ингу, потому что как я ни пытался сломать ее закостенелую манеру, так и не смог, и Петю. Просто потому, что он меня раздражал. Видимо, еще трое отказались идти по своим собственным соображениям. Но семь человек – большая группа. Мне больше нравилось, когда оставалось трое или четверо.

Я открыл папку и пробежал глазами имена. Дважды. И когда не обнаружил среди них ее, внутри меня все похолодело.

– Анастасия решила не идти дальше? – с удивлением спросил я, поднимая глаза на Зарину.

– Она сказала, что ей необходимо вернуться к занятиям в училище, – пожала плечами Зарина.

– Глупости! – фыркнул я. – У нашей школы договоренности с учебными заведениями. Ей зачтут академические часы!

– Я оповестила ее об этом, – отчеканила Зарина. – Но думаю, дело в другом…

– В чем же? – мой вопрос прозвучал слишком вызывающе, но помощница и бровью не повела.

– В финансах. Насколько я могу судить, Анастасия обычная студентка и, банально, не располагает средствами, чтобы продолжить учебу в школе. Вы бы хотели, чтобы она осталась, Иннокентий Львович?