Хозяйка Дома Теплых Рук.Чужих детей не бывает

Я перевела взгляд на костёр.

Пламя уже разгорелось как следует. Толстые поленья трещали, огонь поднимался выше человеческого роста, и искры летели вверх, растворяясь в тёмном небе. От костра шёл густой запах смолы и сухого дерева.

Вокруг огня люди стояли широким кругом. Кто-то держал кружку, кто-то кусок хлеба, дети жались к матерям, но все постепенно поворачивались в нашу сторону. Детей кузнеца, кстати говоря, на вечернем променаде не было.

Толпа начала гудеть, как улей.

— Через огонь… — сказал рыжебородый мужик у костра, тот самый, что всё время сидел на бревне и смотрел на меня так, будто уже решил, что я виновата во всех бедах посада.

— Тогда ясно станет… — поддержал его сосед, долговязый парень с перевязанной рукой. Он говорил это с таким видом, будто сам лично уже десяток ведьм так проверял.

— Огонь тёмного не терпит, — уверенно добавила старуха в тёмном платке. Она прищурилась на меня из-под бровей, и я почти услышала в её взгляде: ну-ка, посмотрим, как ты запоёшь.

— Если нечисть — сразу покажется, — сказал мужик у неё за спиной и зачем-то перекрестился, причём быстро и нервно.

Даже плюнул через плечо — на всякий случай.

Я стояла и слушала это как человек, который случайно попал на собрание очень увлечённого клуба по борьбе с ведьмами.

Прекрасно. Огонь у них, оказывается, универсальный тест: и для железа, и для подков, и, судя по всему, для женщин.

Слева от меня снова кто-то негромко вспомнил:

— Леший днём приходил…

Надоели, ей Богу…

— Значит, дело серьёзное, — ответил мужик в серой рубахе, покачав головой.

— Не зря чуял… — пробормотал старик с палкой, тот самый, что первым вспомнил про костры и ведьм.

Он сказал это так спокойно, будто обсуждал погоду.

Я перевела взгляд на костёр.

Пламя трещало, подбрасывая искры вверх, и мне вдруг стало совершенно ясно, что для этих людей всё происходящее не выглядит странным. Для них это обычный порядок вещей: если появилось что-то непонятное — сжечь.

Отлично. Пять минут назад я останавливала икоту, а теперь участвую в народной диагностике нечистой силы

Ну конечно. Почему бы и нет. В моём мире для этого есть анализы, томограф и консультация врача. Здесь костёр и коллективное мнение посада.

Честно говоря, костёр выглядел убедительнее.

Я медленно повернула голову и посмотрела на Радославу.

Она стояла чуть поодаль от костра. Огонь освещал её лицо рыжим светом, пучки трав на поясе шевелились от ветра. Она наблюдала за происходящим спокойно, словно всё это было частью давно знакомого порядка вещей.

Через секунду она едва заметно кивнула.

Прекрасно.

То есть местная ведунья не только не возражает, но и, похоже, считает происходящее вполне разумным способом разобраться в ситуации.

Я на секунду закрыла глаза.

Добро пожаловать, Алина. Ты попала в славянскую деревню, тебя подозревают в колдовстве, и сейчас тебя будут проверять с помощью костра.

Где-то рядом подбросили ещё одно полено. Пламя вспыхнуло ярче, искры взметнулись вверх.

Я глубоко вдохнула.

— Ладно, — сказала я, ведь выбора у меня не было.

Шёпот вокруг сразу стих. Люди будто ждали этого слова.

— Давайте ваш обряд.

Несколько человек даже шагнули ближе к костру, освобождая место в круге. И по тому, как у половины посада загорелись глаза, стало ясно — вечер только начинается.

ВИЗУАЛ. РАДОСЛАВА

🌿 Радослава — ведунья

Возраст: около 70 лет
Статус: ведунья посада

Женщина, к которой идут, когда уже не помогают ни молитвы, ни травы соседок.

Невысокая, сухая, но удивительно крепкая для своих лет.
Седые волосы заплетены в длинную тяжёлую косу.
Лицо морщинистое, спокойное.
Глаза серо-зелёные, внимательные, будто она видит человека насквозь.

На шее — обереги, костяные подвески и травяные амулеты.
На поясе — мешочки с кореньями и сушёными травами.
Рядом всегда резной посох, старше многих людей в посаде.

Её дом пахнет:

🌿 полынью
🌾 зверобоем
🍃 сушёной мятой
🔥 дымом из старой печи

Радослава прожила долгую жизнь и знает одну простую вещь: люди боятся того, чего не понимают.

🌿 Хранительница старых знаний
🔮 Женщина, которая видит больше, чем говорит
✨ Та, кто первой назовёт Алину Хозяйкой Дома тёплых рук

Глава 4. Огонь скажет

Костёр к тому времени уже разошёлся так, что от него приходилось щуриться. Пламя стояло высоким, густым, с рыжими и белыми прожилками, трещало громко и зло, будто в нём не дрова горели, а кто-то внутри спорил и не мог угомониться. Искры срывались вверх целыми стаями, поднимались над головами и таяли в тёмном воздухе. От смолы, сухих веток и дыма всё вокруг пахло резко, по-лесному, и этот запах почему-то делал происходящее ещё реальнее.

Люди не расходились. Наоборот, круг вокруг костра становился плотнее. Мужики подтягивались ближе, женщины сдвигались плечом к плечу, дети сначала лезли вперёд, потом их одёргивали, но они всё равно снова вытягивали шеи из-за юбок и локтей. Вся деревня, казалось, решила, что лучшего занятия на вечер у неё уже не будет.

Я стояла у края этого круга и смотрела на огонь.

Ну что ж.

Раз уж согласилась — поздно делать вид, что меня здесь нет.

Радослава подошла тихо, почти незаметно. Не встала впереди, не загородила собой, не попыталась как-то объявить себя главной. Просто оказалась рядом. Со стороны можно было подумать, что мы обе смотрим на костёр и ждём, когда подкинут ещё поленьев.

— Боишься? — спросила она негромко.

Я усмехнулась.

— Конечно нет. Я каждый вечер через костры хожу. Перед ужином. Для аппетита.

Она даже не посмотрела на меня сразу, только через секунду чуть скосила глаза.

— Моей помощи тебе не нужно.

Вот это прозвучало неожиданно.

— Серьёзно?

— Серьёзно.

— Очень вовремя, — пробормотала я. — То есть я правильно поняла: меня сейчас будут проверять огнём на ведьму, а твой вклад как наставницы — это сообщить, что я справлюсь сама?

— Ты и без меня знаешь, что делать.

— Боюсь, мы с тобой сильно по-разному оцениваем объём моих знаний.

Она наконец повернулась ко мне полностью и посмотрела спокойно, не строго, без той торжественной загадочности, которой обычно ждёшь от «местной ведуньи».

— Слушай сердце, — сказала она. — И руки.

Я открыла рот, собираясь сказать, что сердце у меня сейчас занято совсем другими делами, а руки, если честно, предпочли бы нормальный кабинет и кушетку, но промолчала.

Потому что в этом было что-то правильное. Раздражающе правильное.

Я и правда всегда работала руками. Не рассуждениями, не красивыми словами. Руками и через тело. Через то, как под пальцами отзывается мышца, как дышит человек, где в нём напряжение и где оно отпускает.

Только обычно за это не ставили к костру.

У огня тем временем началось движение.

— Рябину не так клади, — буркнула старуха в темном платке какому-то мужику с бородой. — Не поперёк, а вдоль.

— Да хоть как она рябина, — отмахнулся тот.

— Хоть как у тебя в сарае. А тут не сарай.

Кто-то хмыкнул. Мужик проворчал что-то себе под нос, но ветки переложил.

Ещё двое подтянули поленья в стороны, формируя узкий проход между двумя языками огня. По земле у этого прохода уже лежала серая полоса золы, а поверх неё — ветки рябины и несколько каких-то трав, которые я не успела разглядеть.

— Чистое пройдёт, — бормотала старуха. — Тёмное покажется.

— Огонь всё видит, — сказала какая-то женщина с тяжёлой косой.

— Ага, — поддержал её рыжебородый мужик у бревна. — Не обманешь его.

Я смотрела на них и думала, что они ведь не играют. Это не красивый обряд ради зрелища, не деревенский театр, не фольклор для посторонних. Для них это рабочий способ понять мир, если появилось что-то непонятное, надо проверить. Если лес прислал голос к воротам — надо проверить. Если чужая руками сняла икоту и успокоила ребёнка — тем более надо проверить.

Огнём.

Потому что, очевидно, что ещё остаётся.

— Становись, скоро начнем — сказала старуха, наконец посмотрев прямо на меня.

Я шагнула ближе.

Жар сразу ударил в лицо, по коже пошло сухое тепло. Где-то в голове мелькнула глупая память о летних шашлыках, о мангале, о том, как щёки нагреваются от пламени, но эта мысль тут же растворилась. Здесь никто не жарил мясо. Здесь решали, можно ли сжечь меня!

Я невольно поискала глазами знакомые лица.

Миколы, конечно, здесь не было — он остался дома, это я уже поняла. Скорее всего, старшенькая сидит с ним, укачивает или носит на руках. По ней было видно, что она из тех детей, которым рано приходится становиться взрослыми: тихая, внимательная, с таким взглядом, будто она уже знает, как устроена жизнь и сколько в ней бывает тяжёлого. Наверняка обиженная на мать…

А вот мальчишки рядом с людьми у костра тоже не оказалось.

Я машинально оглянулась.

Яромир стоял совсем рядом. Он так и не отошёл после своих слов про обряд, будто решил остаться здесь до конца и посмотреть, чем всё это закончится. Руки у него были сложены на груди, плечи спокойные, тяжёлые, и в отблесках костра лицо выглядело особенно неподвижным.

Он не суетился, не спорил с толпой, не пытался ничего объяснять и не отступал в сторону, как человек, которому происходящее неприятно. В нём не было ни показной решимости, ни неловкости.

Кузнец просто стоял рядом и внимательно наблюдал за тем, что происходит.

И в этом спокойствии было что-то раздражающее. Слишком уж уверенно он выглядел, будто заранее решил: чем бы всё ни закончилось, он это примет и разбираться будет потом.

Я пару секунд наблюдала за ним, потом всё-таки подошла, пока остальные готовили свой обряд.

— Слушай, — сказала я негромко.

Он перевёл на меня взгляд.

— Что?

— Микола понятно где. А где твой второй разбойник?

Он не сразу понял, о ком речь.

— Кто?

— Мальчишка твой. Где он?

Лицо у него сразу стало жёстче, будто я случайно задела тему, к которой лучше не прикасаться.

— Не твоё дело.

Сказано это было коротко и довольно грубо, без всякой попытки смягчить.

Я на секунду замолчала. Вот и поговорили.

Отвернулась, чувствуя, как внутри поднимается знакомое раздражение.

Ну и ладно.

Хочешь быть каменной стеной — будь. Только эта «каменная стена» как-то странно выглядит: трое детей, кузница, дом, где хозяйства явно больше, чем рук, и при этом человек всё равно держится так, будто никому не должен позволять подходить ближе, чем на шаг.

Честно говоря, ему бы не характер закалять, а женщину в дом. Нормальную, живую, которая не боится грязи, детей и кузнечного дыма. Потому что с таким количеством дел и таким упрямством долго на одном человеке всё не удержишь.

Но, судя по выражению его лица, прежде чем он решится кого-то впустить в свою жизнь, придётся сначала этот характер перековать в кузнице.

Дурак.

Конечно, не касается. Всё сам. Дети сами, дом сам, кузня сама, и он сам. А потом люди удивляются, почему у мужика лицо такое, будто его каждый день сковородой будят.

Я бы, может, и посоветовала ему женщину найти. Но с таким характером он скорее кузню ещё одну построит, чем кого-то к себе подпустит.

— Злишься, — сказал он неожиданно..

Я резко посмотрела на него.

— Нет, что ты. Я просто в полном восторге от вечера. Костёр, толпа, подозрения, обряд. Чего ещё желать человеку после тяжёлого дня?

На этот выпад он не обиделся.

— Если бы я не предложил обряд, тебе было бы хуже.

— Правда? — спросила я. — Насколько хуже? Сильно хуже? Или просто без свидетелей?

Он вздохнул так, будто не первый раз разговаривает с упрямой женщиной.

— Тебя бы не пустили жить в посаде.

— Это вы так мягко называете «вышвырнули к лесу»?

— Мягко, — согласился он.

Я прикусила язык. Потому что он не оправдывался и не пытался мне понравиться. Просто говорил, как есть.

— Они боятся того, чего не понимают, — добавил он.

— А тебе, значит, я очень понятна, — буркнула я.

— Не очень, но если огонь тебя не оттолкнёт, им будет легче.

Я перевела взгляд на костёр.

— Замечательно. То есть ты меня всё-таки не подставил. Ты просто выбрал для меня социально приемлемый способ быть подозреваемой.

Кузнец нахмурился, видимо слово “социальный” резануло слух.

— Примерно так.

Радослава, стоявшая неподалёку, будто почувствовала, что я сейчас снова начну злиться.

— Язык не распускай, — тихо сказала она, подходя. — Он тебе помог.

— Сомнительный у вас тут способ помощи.

— У нас — обычный.

— Великолепно.

— Великолепно или нет, а живой останешься.

Тут спорить было сложно.

Толпа притихла.

Кто-то шепнул молитву. Кто-то, наоборот, прошептал старые слова, в которых больше было леса и земли, чем церкви. Кто-то перекрестился. Кто-то сплюнул через плечо. У каждого, похоже, был свой способ не дать тьме пролезть в дом. А сейчас всё это смешалось у одного костра.

Старуха с золой подняла подбородок.

— Иди.

Я и шагнула.

Под ногами была тёплая земля, чуть припорошенная золой. Ветки рябины тихо треснули под подошвой. Жар с двух сторон обнял лицо и руки, платок на голове сразу нагрелся.

Я сделала ещё шаг.

Шум вокруг вдруг стал дальним. Не исчез — просто словно отодвинулся. Огонь затрещал иначе, глубже, и в этом треске было что-то почти осмысленное. Я смотрела перед собой и вдруг увидела, как пламя впереди меняется.

Оно вытянулось вверх тонкой светлой лентой, потом раскрылось, будто кто-то раздвинул его изнутри. Искры собрались в одну точку и начали кружиться вокруг неё, быстро, плавно, как мошкара в луче солнца и из этого вращения проступила фигура.

Женская.

Тонкая, высокая, сотканная из живого огня и искр, будто кто-то слепил женщину из пламени и сразу вдохнул в неё движение. Волосы у неё текли светом, лицо было почти человеческим, только глаза — слишком яркими, слишком чистыми. Она смотрела на меня без вражды, без жалости. Просто смотрела.

Я остановилась.

Ну конечно. Именно этого мне не хватало. Огненной женщины. Почему бы и нет.

Люди вокруг будто исчезли. Не совсем, но на секунду перестали быть важными.

Фигура чуть наклонила голову.

— Руки у тебя живые, — прозвучало у меня в голове.

Я сглотнула.

— А всё остальное? — мысленно спросила я, сама не до конца понимая, всерьёз ли это.

На её лице мелькнуло что-то, похожее на улыбку.

— Не тёмная.

И в ту же секунду она рассыпалась искрами, взметнулась вверх и снова стала просто огнём.

Шум толпы вернулся рывком. Кто-то ахнул, кто-то выдохнул. Я поняла, что стою посреди прохода и не двигаюсь.

Надо было идти дальше и я сделала ещё шаг, потом ещё один, и вышла из огненного прохода. Жар остался за спиной.

Несколько секунд было тихо. Потом старик с палкой хмыкнул.

— Не шарахнуло, — сказал он, будто лично ждал обратного.

— Огонь ровно шёл, — заметила старуха. — Не метнулся, не почернел.

— И рябина не лопнула, — добавила женщина с косой.

— Волосы целы, — сказала кто-то из баб. — Гляди-ка.

Я чуть не рассмеялась.

Спасибо. Очень приятно, что в списке моих достоинств теперь официально числятся целые волосы.

Толпа зашевелилась уже не так настороженно. Люди переглядывались, что-то шептали друг другу, и в этих шёпотах уже не было прежней остроты.

— Не тёмная, выходит.

— Чужая, да.

— Чужая — это видно.

— Но огонь принял.

— Пока пусть живёт.

Вот это пока мне особенно понравилось.

Старик опёрся на палку и кивнул с тем видом, будто выдаёт разрешение на временное проживание.

— У ведуньи пусть живёт, — сказал он. — Раз она её приняла.

Радослава вышла вперёд, и люди почти сразу смолкли.

— Тёмного в ней нет, — сказала она спокойно, но так, что слышали все. — Чужая — да, но не тёмная. Пока у меня жить будет.

Мне очень хотелось уточнить, когда именно я это согласовала, но я благоразумно промолчала.

— А к батюшке всё ж надо, — подал голос тот самый рыжебородый мужик. — Для верности.

Толпа снова подхватила.

— Верно.

— Пусть в церковь идёт.

— Молитву над ней читать надо.

— Очиститься пусть.

Я повернулась к Яромиру.

Он посмотрел на меня и, к моему раздражению, выглядел так, будто говорит о совершенно естественной вещи.

— Завтра к попу пойдёшь.

— Зачем?

— Чтоб людям спокойнее было.

— То есть костра им мало?

— Людям, — спокойно сказал он, — редко бывает достаточно сразу.

Очень обнадёживающе.

Я перевела взгляд на Радославу.

— Только не говори, что это обязательно.

Она пожала плечами.

— Здесь так живут. С огнём ладят и с церковью не ссорятся. Одно другому не мешает.

Прелестно.

Огненная женщина, леший у ворот, проверка через костёр — и в качестве следующего шага церковь.

План на адаптацию становился всё лучше и лучше.

Люди начали расходиться. Не сразу, медленно, с разговорами, с оглядками. Марфа смотрела на меня уже не со страхом, а с таким восторженным ужасом, из которого к утру обязательно вырастет хорошая деревенская байка. Её мать кивнула мне коротко, почти сердито, и я поняла, что это, видимо, и есть местная благодарность. Рыжебородый всё ещё косился в мою сторону, но уже без боевого пыла. Старуха с золой собирала свои ветки и бормотала что-то себе под нос.

Я же стояла у догорающего костра и чувствовала, как жар постепенно сменяется вечерней сыростью.

— Только скажи честно, — спросила я у ведуньи, когда почти все разошлись.. — Там тоже будут проверять огнём, или у батюшки методички другие?

Она впервые за весь вечер по-настоящему усмехнулась.

— У батюшки свои заботы.

Взгляд упал на уходящего Яромира.

Ну и дурак, подумала я снова, но уже без злости. Поблагодарить умеет, защищать умеет, а подпустить к себе — нет. И ведь сам же потом будет делать вид, что ему никто не нужен.

Дорогие читательницы!

От всей души поздравляю вас с 8 Марта! Пусть этот весенний день подарит вам тепло, уют и вдохновение.

Желаю вам книжного счастья — того самого, когда находишь историю, от которой невозможно оторваться. Пусть в вашей жизни будет больше ярких эмоций, неожиданных сюжетных поворотов (только счастливых!) и мгновений, которые хочется перечитывать снова и снова.

Спасибо, что вы со мной и моими книгами. Вы — лучшее вдохновение!

С любовью и весенним настроением, Ваша Кейси Лисс

Визуал. Микола

👶 Микола — младший сын кузнеца

Возраст: 9 месяцев

Самый маленький в доме Яромира.

Светловолосый, с мягкими голубыми глазами и круглыми щёчками.

Но улыбаться он начал не сразу.

С рождения Микола был слабым: плохо спал, часто плакал и никак не мог успокоиться.
В посаде шептались — порча, дурной глаз, нечисть рядом.

Яромир не понимал, что с ним делать.
Ребёнок плакал ночами, и весь дом жил в этом плаче.

Алина увидела другое.

Не колдовство.
Не порчу.

🌿 перекос шеи после тяжёлых родов
🌿 зажатые мышцы
🌿 боль, которую никто не понимал

Когда её руки впервые коснулись малыша, он впервые спокойно уснул.

С тех пор Микола стал:

👶 тянуться к её рукам
✨ затихать, когда она рядом
💛 тем самым ребёнком, из-за которого в посаде заговорили о Доме тёплых рук

Он ещё слишком мал, чтобы говорить.
Но именно он первым поверил Алине.

Глава 5. Утро после огня

Мне приснился снег. Не тот серый городской снег, который превращается в кашу у обочины и пахнет бензином, а тихий, чистый, почти светящийся. Он медленно падал с неба, и вокруг было так спокойно, будто мир на время решил замолчать. Я стояла посреди этого белого пространства и никак не могла понять, где нахожусь и почему мне совсем не холодно.

Сначала я услышала шаги. Лёгкие, быстрые, будто кто-то бежал по снегу. Я обернулась и увидела девочку.

Она бежала ко мне прямо через поле, размахивая руками, и в её движениях было столько радости, будто мы давно знакомы и она наконец меня нашла. На ней была смешная шапка с большим помпоном, щёки раскраснелись от холода, а глаза сияли так открыто и тепло, что я поймала себя на странной мысли: я её не знаю, но почему-то совсем не боюсь.

Девочка подбежала и остановилась рядом, переводя дыхание, потом посмотрела на меня так внимательно, будто проверяла, действительно ли я здесь.

— Спасибо тебе, — сказала она.

Я растерялась.

— За что?

Она слегка нахмурилась, будто удивилась моему вопросу, и пожала плечами, как делают дети, когда взрослые вдруг не понимают очевидных вещей.

— Если бы не ты, меня бы не было.

— Мы знакомы? — спросила я осторожно.

Девочка тихо рассмеялась.

— Нет.

— Тогда…

Я не договорила. Она шагнула ближе и вдруг взяла меня за руку. Ладонь у неё была тёплая, настоящая, совсем не как у человека из сна.