Жена по договору: Захваченные тьмой

Демоническая марионетка. Инструмент, который использовали и выбросили бы, не сумей они изгнать тварь туда, откуда та явилась. Разумеется, по лицу покойного ничего нельзя было прочесть. Оно выражало полную безмятежность, и даже полуулыбку, свойственную брату когда-то давно, в детстве, восстановили похоронных дел мастера. Стефан не выглядел мертвецом. Он всего лишь устал, загнал себя до этой бледной синевы, и теперь спал, набираясь сил. Жаль только, что его грудь больше не вздымалась и не опускалась, разбивая столь светлую иллюзию.

Никлас не слышал слов лата Фергуса, говорившего всё, что они с отцом приказали ему говорить. Он слышал дождь, видел лицо мёртвого брата, и ему казалось, что тот вот-вот встанет, улыбнётся, и скажет:

— Ну что ты, братец, разве я мог предать вас? Я люблю папу, и люблю Даланну, так же, как и ты.

И плевать, что в реальной жизни брат никогда подобного не говорил. Он вообще как будто не знал слова «люблю», да только никто этого не замечал. И он, Никлас, не замечал тоже. Как пухлощёкий мальчишка становится расчётливым юношей, а из того вырастает циничный, продуманный и очень обиженный на судьбу мужчина. Если бы Ник мог, он спросил бы брата:

— За что ты нас так ненавидел?

Но правда в том, что Ник догадывался, за что. И от этого совершенно не становилось легче, как и от дождя, барабанящего по магическому куполу. Его взгляд ничего не значил. Его брат предал. Его брат был мёртв.

— Как верно заметил лат Фергус, мы собрались, чтобы проводить в последний путь моего брата. Любящего сына, верного подданного Даланны, и преданного супруга. Стефан фир Даланна сопротивлялся тёмным чарам до последнего, но был повержен и убит врагами Даланны. Мы не забудем этой потери. Не забудем, и отомстим. Но мы не забудем и всего, что Стефан сделал для своей страны! Не забудем его смелости, его доблести. Да откроет Светлейший перед тобою свои врата, брат мой, и да воздастся тебе за гранью по заслугам твоим. Славься Стефан фир Даланна!

Никлас договорил насквозь лживую речь, и голос его не дрогнул. И полк, что прибыл на похороны вместе с ним, вторил его словам:

— Славься Стефан фир Даланна! Славьтесь, Ваше Высочество!

И никто не замечал, что из Никласа как будто вытекла вся кровь, а вместе с нею и жизненные силы. Никто. Даже сам Никлас. Лишь тихий шелест царапал где-то изнутри, и если к нему прислушаться, можно было разобрать:

— Это твоя вина. Всё это — твоя вина.

Никлас прислушиваться не стал. Даже бестелесный, он всё равно ощущал и горечь на языке, и тяжесть на сердце — даже несмотря на то, что у него не было ни того, ни другого. Но он помнил. Помнил, что его брат был взрослым мужчиной, способным самостоятельно сделать выбор. Да, они с отцом могли бы повлиять на него больше, предотвратить, помочь, наставить. Никлас безумно жалел, что не смогли и не заметили, не остановили, пока это ещё было возможно.

Но выбор Стефан всё же сделал сам. Тот, которого сам Ник не сделал бы ни при каких обстоятельствах. И кроме того… предательство семьи, обиду на неё, он ещё мог простить, или обвинить в ней себя. А вот погибших по вине Стефа девочек — не мог, и не хотел. Убийцей человека делает точно не семья. Эта мысль придавала сил, но то, что держало здесь его душу, явно не хотело, чтобы он находил успокоение.

Потому что следующее воспоминание было ещё хуже. Сознательно Ник никогда бы не попытался вернуться в этот день, он вообще предпочёл бы навсегда об этом забыть. Но кошмарные сны продолжали преследовать, а теперь, после смерти, воспоминания были настолько осязаемыми, словно он переживал их заново. Он чувствовал те же запахи, осязал ту же ткань, и видел юную и прекрасную Вивьен, такой, как запомнил.

— Я должна тебе признаться, — тихо сказала сестра, пробравшись в его покои под покровом ночи. Они часто делали так в детстве, но теперь это уже считалось неприличным. Никлас не понимал, почему. Разве родная сестра не может поговорить с братом без посторонних? Пусть в его комнате, и что? Они же семья! Он многих правил дворцовой жизни не одобрял, и те, что не понимал — игнорировал, стараясь не попадаться. Всё мечтал, что вырастет и поменяет, и не будет больше прятаться, чтобы поговорить с сестрёнкой.

— В чём? Ты разве что-то плохое сделала? — удивился он, тут же поднимаясь на кровати, усаживаясь на ней.

До того, как пришла Вив, он дремал, но её тихий и совершенно несчастный голос прогнал всякий сон.

— Я… можно я как в детстве? Проберусь под твой балдахин. Так чувство, что нас никто не видит и не подслушивает.

Никлас пожалел, что магия у него странная. То ли есть, то ли нет, и управлять толком не выходит. Тогда бы он наложил чары от подслушивания, и Вив было бы спокойно. Но он этого не мог, поэтому просто ответил:

— Лезь, конечно. Я и не запрещал. Только расскажи, что случилось. У тебя голос… как будто умер кто. Чего ты?

Сестра влезла, и у него получилось зажечь на ладони небольшой огонёк. Очень уж хотелось видеть её лицо. В неверном желтоватом свете «светлячка» он увидел, что у Вивьен покраснели щёки, а глаза сильно припухли, тоже красные. Зрачки поблескивали, Никласу казалось, что она вот-вот снова расплачется.

— Не умер, Ник, — покачала головой она, подбирая ноги под себя, и усаживаясь прямо на одеяло. — Хуже. Я… я кажется влюбилась. Маме такое не расскажешь. Только тебе могу. Он… благочестивый, а я искрю. Ну ты знаешь.

Он и правда знал. Вив, в отличие от него, могла бы уже учиться. Её дар был ярким, заметным, только неогранённым, как сказал бы его учитель. Но Вив девочка. Её «гранить» никто и не собирался, наоборот, всем, кто об этом знал, строго запретили рассказывать.

— Ну и что, Вив? Влюбилась и влюбилась, подумаешь. Ты же не убила никого! Если он тебя такую не ценит, то так ему и надо. И потом, ты же принцесса. Ты выйдешь замуж, чтобы помочь Даланне. Он никак не сможет тебе навредить.

— Вот именно, Ник! — бросила сестра запальчиво. — Я принцесса. Я ничего не могу ему дать. Но я ещё и неправильная. Я даже воздухом одним с ним дышать не должна, ты разве не понимаешь? Мало того, что волю бога нарушила, так ещё и грешница. Мне нельзя. Ни смотреть на него, ни мечтать. А я… всё делаю. И смотрю, и мечтаю, и даже иногда говорю с ним, когда идёт служба и на нас внимания не обращают.

— Ты не неправильная, — он упрямо покачал головой. — Ты самая замечательная сестра на свете. И я уверен, Вив, ты ничего ему не позволила, чего нельзя. За что ты себя винишь? Ты… ну просто такая родилась, и всё, это не может быть твоей виной ведь!

— Я и женщиной родилась, — брезгливо бросила Вивьен. — Я бы хотела быть ещё одним твоим братом. И я… нет, я даже руки его коснуться не вправе. Я не пробовала. Но я же хотела! Почему ты не понимаешь? Ты никогда не верил, даже когда был маленький, и я так и не могу понять, почему.

На эту тему они спорили часто, но Никлас чувствовал, что сейчас для этого не время. Поэтому он взял ладошки Вив в свои, и тихо, но твёрдо сказал:

— Я верю. Я верю. Просто я не считаю тебя плохой. И не думаю, что хотеть чего-то — это преступление. Главное, что ты делаешь, а не чего хочешь. Пока твой возлюбленный тебя не касался, ты не сделала ничего плохого. Да и… если он не понимает, какая честь, привлечь внимание единственной принцессы, то он не прав. И ты влюбишься в своего мужа, и всё будет по-настоящему.

— Как ты в ту драконицу? — криво ухмыльнулась сестра, отбирая у него одну ладошку, чтобы вытереть слёзы.

Никлас покраснел, но врать не стал:

— Я не думаю, что мы с ней поженимся. Ну и я же себя за это не ем! Вот и ты не ешь. Ты не неправильная. И невкусная, между прочим, зачем тебе невкусное есть?

Вивьен тихо рассмеялась, и Никласу показалось, что немного успокоилась. Спрашивать о том, кто этот загадочный верующий, он не стал. Захочет — сама расскажет, это же Вив!

Вынырнув из воспоминания, Ник содрогнулся от боли. Если бы у него было тело, сейчас он рыдал бы, и неважно, где и с кем находился при этом. Если бы он спросил! Один-единственный вопрос, и эту сволочь задержали бы, а Вив была бы жива. Один! Но он его не задал.

Никлас чувствовал, как теряет связь с реальностью и самим собой. Боль затопила всё, напоминая огромный океан, доверху заполненный осколками ракушек. В нём не было жизни, не было света, была лишь беспросветная чёрная безысходность ошибок, которые невозможно исправить. И множество маленьких ран, которые сливались в одну, поглощали его. Держал лишь голос, которого не могло быть, но он всё равно был:

— Ник, где бы ты ни был. Ты мне нужен. Злой и страшной чешуйчатой ящерице нужен ты. Живой и здоровый. И ты нужен Даланне, потому что только ты сможешь всё исправить. Ты — плоть от плоти этой страны, а не я. Ты можешь остановить тот кошмар, что твои люди творят с вашими девочками. Борись, я чувствую, как нить твоей жизни становится тоньше. Борись! Если не ради меня, то ради Даланны.

Никлас внезапно почувствовал запах её кожи. Терпкий, совсем не похожий на запах кожи человеческой женщины. Ему всегда хотелось касаться этой кожи языком, и сейчас он ощутил вкус на кончике, даже несмотря на то, что это было всего лишь фантомом его памяти. Пустота вокруг затопила сознание, но теперь он осознавал её. Понимал, что это Пустота борется с ним, пытается задавить и заставить забыть, кто он такой, и ради чего пытается выжить и вернуть себе своё тело.

Да, Вивьен погибла в том числе из-за его ошибки. Но разве он внушил ей, что она — всегда вторая, только потому что родилась не братом ему, а сестрой? Разве он называл её дар порочным, и рассказывал, как отвратительно и мерзко, что она обладает магией? Нет. И если он не изменит политику Даланны, такие Вивьен будут продолжать рождаться и умирать в ненависти к себе. Будут презирать собственную суть, как магическую, так и женскую. А он может это изменить. Более того: ему пытаются не позволить это изменить. И тогда смерть сестры станет бессмысленной.

А у Даланны никогда не будет таких аристократок, как Найлара. Ник хотел бы, чтобы его сестрёнка была похожа на его жену. Вспыльчивую, порывистую, но умную и волевую, а главное — любящую жизнь, себя и свою страну. Он был совершенно уверен, что Най никакой возлюбленный не убедил бы в том, что она порочна по праву рождения, она просто разлюбила бы такую сволочь. И он сражается за то, чтобы их дочери и внучки шли по пути Най, а не по пути Вивьен. И за то, чтобы эти дочери и внучки вообще были.

Никлас чувствовал, что ему нужно помнить, кто он есть, и что пытается сделать. И тогда он сможет использовать Пустоту против неё самой. Ведь это место-пространство-время удерживает его душу, даже когда она изгнана из тела, верно? Значит, здесь не работают законы материального мира. А он — артефактор, он специализируется на том, чтобы использовать свойства предметов и материи не так, как заложено её сутью. Как можно использовать Пустоту?

Но прежде, чем он всерьёз обдумал эту мысль, его снова бросило в воспоминание. На сей раз то, которое он и сам хотел восстановить. Жаль только, что боли это не умаляло ничуть.

— Не сомневаюсь, тебе твоя зверушка ни слова не сказала. Ещё бы, тогда её ручной королёк не отправился бы спасать мою дорогую Рагду, — Первосвященник ухмыльнулся. Воспоминание началось ровно там же, где закончилось в прошлый раз. Лоснящаяся, довольная рожа Асмунда ухмылялась, больше не пытаясь казаться благообразной, как раньше. Первосвященник не собирался оставлять его в живых, поэтому не таился. Почти.

И всё же теперь Никлас вслушивался в каждое слово, пользуясь тем, что способен услышать то, чего не мог услышать в реальности. Самодовольство Асмунда плескалось через край. Тот подошёл к стеллажу с книгами, и произнёс:

— А знаешь ли ты, мой дорогой Никлас, что за сокровища хранятся в этом монастыре? Конечно, не знаешь, ты беспомощен и не способен меня даже услышать. Сомневаюсь, что тебя учили читать по губам, а даже если и так, я, к сожалению, слишком занят, чтобы постоянно стоять к тебе лицом.

Асмунд повернулся к стеллажу и погладил алый том с золотым тиснением.

— Вот эта прелестная книжечка создавалась из выделанной кожи трёх молоденьких пустынниц, освежёванных заживо. Чтобы переплести том, хватило бы и одной, но автору нужно было напитать своё творение силой, и он не жалел крови и магии. Их магии, разумеется. Все три были очень одарены, приходились друг другу родственницами, и, если верить автору, были потомками падшего драконьего божка, которого ему помогли основательно отвлечь. Не знаю уж, хвастается он или говорит правду, но создание подобной книжечки — первый ритуал, который он описывает. И это не самое интересное, что в ней есть.

Как же Никлас в этот момент его ненавидел. Одно дело понимать, что твой враг — беспринципная сволочь, которая не верит ни в богов, ни в демонов. Совсем другое — слышать об этом от него же. И понимать, что ты ничего не можешь ему сделать, во всяком случае не сейчас. Если бы одной ненавистью можно было убить, Первосвященник Асмунд скончался бы в Эйлате в тот же миг, как Никлас услышал его слова о ритуальной книге. К несчастью, для того, чтобы добить этого подонка, одной ненависти было мало.

— Здесь собрана потрясающая коллекция различных обрядов и ритуалов на крови. И не только помогающих призвать и связать глупую потустороннюю тварь, вроде моего любимого шпиона при твоём дворе, но и более интересных. Например, ритуала изъятия души… — Асмунд глумливо улыбнулся, разворачиваясь к Нику.

Тогда он не понимал, что значит этот триумфальный блеск в глазах бело-золотой падали. Теперь же у Никласа не было никаких сомнений. И не только в том, что сделано, но и в том, кто и зачем. Он оказался достаточно опасным врагом, чтобы Первосвященник обратился к своим книгам.

— Есть, правда, у ритуала один существенный минус. В нём обязательно должен участвовать кровный родственник, если душу нужно изъять силой. Едва ли ты любезно покинешь своё тело, чтобы передать его в пользование моего раба… но у меня есть идеальный способ обеспечить его выполнение. Гладко, ровно, и без каких-либо проблем, — снова мерзкая ухмылка.

Сейчас, вися в Пустоте, Никлас хотел бы крикнуть, что мама не могла этого совершить. Но со всей неотвратимостью понимал, что это не так. Если бы она отказалась, его бы здесь не было. В Пустоте. Если бы она отказалась, Асмунду пришлось бы придумывать другой способ, чтобы избавиться от него. Пустота обратила его желание вспомнить, что тогда произошло, против него.

Однако… ненависть уравновешивала отчаяние, и Никлас продолжал смотреть представление, что на самом деле уже развернулось. Сколько бы боли не готовила память, он всё равно должен это пережить. Понять. Вспомнить. Осознать, что именно мать натворила, помогая Асмунду, и в конечном итоге — вернуться. Он ещё не знал, как, но уверен был: ключ к возвращению в самой сути этой Пустоты. Она не только воплощает воспоминания, создавая новую явь, она способна помочь ему. Даже несмотря на то, что её Хозяин, очевидно, загадочный раб Асмунда, хочет противоположного.

У Пустоты нет правил, это чистый, первозданный хаос. Во всяком случае, чем больше к Никласу возвращалось осознание себя, тем сильнее крепла его в том уверенность. Нормальная материя не меняется так, повинуясь силы мысли. Пока ею руководила его память, но Ник непрерывно обдумывал, как перехватить контроль над нею. Обдумывал — и вспоминал.

Асмунд в воспоминании продолжал нежно оглаживать пальцами корешок алой книги, и Никласу казалось, что он вот-вот услышит от неё запах разложения. Хотя неведомый чернокнижник, оставивший эту мерзость Асмунду в наследство, безусловно, постарался, чтобы коже не было страшно ни время, ни неумелые ученики. Вероятно, её сохранность тоже была обеспечена жертвами и кровью, но Никласу не хотелось знать, кто умер ради того, чтобы этот фолиант существовал.

Первосвященник стоял и листал страницы кровавой книги, выискивая что-то взглядом. Наконец, остановился и снова посмотрел на Никласа:

— На самом деле таких ритуалов несколько. Но нам подойдёт тот, что не предполагает кровавых жертв, иначе даже дорогая Рагда что-нибудь заподозрит. Но знаешь, что? Я позволю тебе нас слышать. Правда, для этого тебе придётся некоторое время побыть без сознания. Заодно и все твои безделушки с тебя снимут специалисты.

Что Асмунд такое наколдовал, Никлас не успел заметить ни тогда, ни в воспоминании. Но Пустота погрузилась в кромешный мрак, чтобы позже сквозь неё проступило новое воспоминание. В нём Никлас был полностью обнажён и прикован за запястья и лодыжки к алтарю. Холод он почему-то не чувствовал, но и без того был до отвращения уязвимым. Он напомнил себе, что это всего лишь память, и повертел головой, осматривая помещение.

Стеллажи с тёмными книгами пропали. Никлас чувствовал давящую мощь тех книг, потому предполагал наложенные чары иллюзии, скрывавшие библиотеку Первосвященника от чужих любопытных глаз. Пропали и удобные кресла рядом со стеллажами. Темница выглядела ровно так, как ей и следовало, и ничего не намекало на то, что сам Асмунд любит с комфортом расположиться, глядя на узников.

Впрочем, Никлас подозревал, что не так уж и часто Первосвященник гуляет по монастырям. Скорее он уделяет время особенно ценным пленникам. Тем, чью судьбу хочет проконтролировать лично. Сейчас на кону стояла Даланна, а вместе с ней и глобальное влияние Его Святейшества на Соцветие, поэтому он выбрался из своей норы. В каком-то смысле это Никласу даже льстило, но он предпочёл бы, чтобы дело не дошло до его почти-смерти. Слово «почти» ему всё ещё нравилось, и он приготовился узнать, что такое натворила мать. Помогла вырвать душу последнего оставшегося в живых сына. Но едва ли она понимала, что именно делает, иначе Асмунд не скрывал бы от неё книг.

Значит, он солгал. Но как именно? И почему матушка сочла это убедительным? Никлас надеялся, что ему повезёт это услышать, и удача оказалась на его стороне. Асмунд и Рагда переговаривались прямо рядом с его камерой. Первосвященник снова нацепил благочестивую маску, тщательно уложил бороду и волосы, и расхаживал в новенькой бело-золотой рясе. Никласу внезапно подумалось: а есть ли время у настоящего жреца, озабоченного бедами паствы, чтобы выглядеть настолько картинно благочестиво? Всё это требует времени, сил и денег, которые можно было бы потратить куда более полезно.

Но народ не замечал таких несоответствий, а паразиты вроде Асмунда и его присных этим пользовались. Люди верили наносной лжи и красивым одеждам, приторным улыбкам, правильным словам, за которыми не стояло ничего, кроме банальной жажды наживы и власти. И если обычные люди ничего не могли с этим сделать, то он, король и маг, а значит должен всё исправить. Жаль, что его мать оказалась среди тех, кому легко заморочить голову. Жаль, но и простить её он не мог. И чем дальше слушал разговор, тем больше понимал, насколько прав был Релан, не предложивший тот выход, о котором подумал. Не предложил, а прав в этих мыслях всё равно был.

— Боюсь, чтобы спасти Никласа, мне понадобится твоя помощь, — участливо начал Асмунд. — Только материнская рука может вывести его к свету. Ты же понимаешь, что просто так уговорить его не получится, правда, дочь моя? Нам нужна сила Светлейшего.

— Разве я могу обращаться к Нему напрямую? Мои молитвы слышит лишь Светлая Сторона Двулучной, — покачала головой мать. — Я всего лишь простая смертная, обычная женщина. Не в моих силах заставить сына осознать глубину его неправоты. Видит Светлейший, я пыталась! Я говорила, я наставляла, как и должна мать, но он меня не слышит, и не хочет понять, что ведёт нас всех к Пожинателю Душ!

Обычная женщина… Ты королева, мать! Бывшая, но бывших королев не бывает. Ты несёшь ответственность за народ Даланны! Должна нести, но вместо этого несёт только божественных масштабов бред. Никлас ловил себя на том, что самое его существо трясёт от отвращения, и ничего не мог с собой поделать. Душа там или не душа, но то, как легко матерью управлял Асмунд…

Хотелось спросить, чего бы она не сделала, если бы ей приказал Первосвященник. Где грань? Убила бы она отца, например? Что ещё этот, якобы, божественный посланник, ей внушил? Но как бы ни было мерзко, представление продолжалось, и Никлас слушал, не в силах это остановить. Пустота делала свой ход.

— Иной раз родителям приходится идти на крайние меры, чтобы спасти своё дитя, — ещё более участливо откликнулся Асмунд. — Что, если я скажу, что ты можешь спасти его душу, но для этого придётся пожертвовать своей? Что ты можешь заставить его измениться? Я должен предупредить, что знакомый тебе Никлас исчезнет, мы исправим его душу. Но он будет помнить тебя, любить тебя, и поведёт Даланну так, как должно, дочь моя. Ничего не изменится, кроме того, что Никлас осознает всю глубину своей неправоты. И он спасётся. Когда его срок среди смертных окончится, он будет в Чертогах Светлейшего.

— Ваше Святейшество, то, о чём вы говорите… это похоже на смерть, — неуверенно пробормотала Рагда, отступая на шаг. — Если он не будет собой, то разве… разве можно будет сказать, что это мой сын? Я не хочу навредить ему. Я желаю ему только добра. И Жизнеописание Светлейшего говорит, что смертные имеют право на ошибку, ведь свет Его даровал им свободу воли и право выбора. Как я могу отнять это у собственного сына?

Никласу должно было стать легче от того, что мать хотя бы сомневалась, но он чувствовал лишь нарастающую злость. Если бы Асмунд не убедил её в конце концов, его бы здесь, в Пустоте, не было. А его телом не управлял бы некий загадочный раб Первосвященника. Значит, дальше тот подберёт слова, которые покажутся матери весомыми. А если так, то какая в конечном итоге разница, как долго она сопротивлялась?

— Свобода воли есть не только у Никласа, но и у тебя, дочь моя, — покачал головой Асмунд. — И это не самый приятный выбор, я вынужден признать. Либо власть в Даланне перейдёт в лапы драконицы, церкви будут разрушены, а богомерзкая магия затопит улицы когда-то благочестивого города, либо мы вмешаемся сейчас. Хочешь ли ты, чтобы твои внучки чаровали, отдаваясь злу? Хочешь ли ты, чтобы магия пришла в каждый дом, и каждая девочка отдалась Тёмной стороне Двулучной? Так и будет, если твой сын вернётся к своему народу неизменным. Это — тот путь, которым он ведёт Даланну. Ты могла не замечать его намерений, верить, что он не впадёт в грех богоборчества, но, дочь моя, со всем прискорбием я вынужден настаивать на том, что, если мы не вмешаемся, Даланна падёт во грех. Иначе его супругой не стала бы противная богу ящерица.

Если бы Никлас мог, он бы расхохотался о того, насколько Асмунд переворачивает реальность вверх ногами, при этом ни словом не солгав. Точнее… до этих слов Никлас не задумывался о том, что договариваться с латами бесполезно, и нужно гнать их огнём и мечом, а учить магии даже тех, у кого совсем небольшие к ней способности. Но теперь… да, это определенно было выходом. Чародейское государство так просто не сломать. И заманить короля новой Даланны в ловушку, подобную этой, не получится, потому что у Даланны больше не будет королевы-матери, ищущей себе пастыря.

Никогда больше трон Даланны не достанется тому или той, которой управляет внешняя сила. Если он выберется отсюда и поймёт, что тёмные ритуалы Асмунда вообще сделали. Никлас знал языки. Магические ритуалы и проклятия чаще всего звучали на древнедраконьем. Мать, разумеется, не знала ни одного из вымерших языков, поскольку в обыденной речи они не использовались, только для сложной многоступенчатой или требующей большого количества сил магии. А мать не хотела знать ничего, связанного с магией. Это её и сгубило. Это — и беззаветная, не рассуждающая вера.

Ник заставил себя сосредоточиться на воспоминании. Он должен узнать, что за ритуал прошёл. Получить ключ к тайне того, во что Асмунд его втянул, и во что превратил. Душа? Хорошо. Но что эту душу держит в Пустоте, почему он не ушёл в посмертие? И что такое эта Пустота? Вопросы множились. И Никласу пришлось услышать слова матери и поверить в них:

— Нет, я не могу этого допустить. Это против всего, во что я верю, и сын… вы правы, он никогда меня не слушал. Слушала только моя маленькая Вивьен, но она уже больше никогда не откроет глаза, и не обнимет меня. Не назовёт мамой. Не… ничего не сделает. Чары сгубили её. Чары и самонадеянность мужа, решившего, что он выше бога.

Служителей бога. Служителей, демоны его побери, бога, притом совершенно неизвестно, существовавшего ли вообще! Если этот Светлейший весь из себя праведен и существует, то где он?! Никогда Никлас не видел, чтобы хоть одно «чудо Светлейшего» на проверку не оказывалось самой обычной магией, зачастую ещё и не очень сильной. Госпожа Пляски, которой служит Чезаре, предупреждает своего Вестника обо всём, что нарушает Её волю, и он мотается по свету, меняя формальные статусы чаще, чем его змея — шкуру. А что же Светлейший? Где ты, бог, если твои же служители легко нарушают твои якобы нерушимые заветы?!