Навсегда твой друг

Это случилось в середине июля, когда жара в Атланте достигла своего пика. В тот день мы, как обычно, пошли в нашу рощу. Кай весело бежал впереди, вынюхивая что-то в густой траве, как вдруг из зарослей раздался его пронзительный, полный боли визг. Он никогда так не кричал.

Я бросилась к нему и похолодела от ужаса. Кай сидел на траве, поджав заднюю правую лапу, а из неё хлестала тёмная кровь. Какой-то подонок выбросил в лесу разбитую стеклянную бутылку, и мой глупый пёс со всего размаху наступил на острый осколок. Рана была глубокой, Кай дрожал всем телом и испуганно скулил, пытаясь зализать порез.

Я со слезами на глазах сорвала с головы свою любимую панамку, намотала её на лапу Кая, пытаясь остановить кровь, и подхватила его на руки. Он уже весил прилично, но в тот момент я даже не почувствовала веса. Я бежала к дому так быстро, как только могла, задыхаясь от плача и умоляя его потерпеть.

Когда я ворвалась во двор, папа чинил машину. Увидев меня в слезах и Кая в крови, он бросил инструменты, мгновенно распахнул заднюю дверь своего «Форда» и крикнул: «Быстро внутрь!». Папа гнал машину по улицам Атланты так, что шины свистели на поворотах. Всю дорогу я сидела на заднем сиденье, прижав голову Кая к своим коленям. Я гладила его по пушистым ушам и шептала: «Пожалуйста, живи, мальчик мой, не умирай». Он тихонько ворчал и преданно смотрел на меня своим карим глазом, будто доверял мне свою жизнь на все сто процентов.

В ветеринарной клинике нас встретил добрый доктор в белом халате. Меня не хотели пускать в операционную, но я вцепилась в дверной косяк и закричала, что не оставлю своего друга. Доктор вздохнул и разрешил мне остаться. Я держала Кая за передние лапы и смотрела ему прямо в глаза, пока врач аккуратно накладывал швы. Кай ни разу не укусил доктора, он только крепко зажмуривал свой ледяной голубой глаз и тихо хрипел, когда игла протыкала кожу.

Когда всё закончилось и лапу Кая обмотали белым чистым бинтом, доктор подошел ко мне, вытер пот со лба и сказал:

— Ты очень смелая девочка. Из тебя вышел бы потрясающий ветеринар. Ты спасла ему лапу. Если бы принесла на час позже, он бы остался хромым на всю жизнь.

Именно в тот душный июльский день, сидя на полу ветклиники и обнимая забинтованного Кая, я впервые твердо поняла, кем стану, когда вырасту. Я решила, что свяжу свою жизнь с помощью животным. Глядя на своего пса, я осознала, что хочу спасать такие же беззащитные души, какой когда-то был он сам. Старая травма лапы потом еще напомнит о себе на старости лет, но в тот день мы победили.

Рана на лапе Кая заживала быстро, но до конца лета бегать ему было нельзя. В начале августа случилась история, которая заставила моих родителей навсегда замолчать и окончательно признать, что Кай — полноценный член нашей семьи.

Стояла душная, ленивая суббота. Мама развешивала белье на заднем дворе нашего дома, папа копался на грядках с томатами, а я сидела на крыльце и читала книгу. Крупный, длинноногий шестимесячный Кай лежал у моих ног, лениво помахивая хвостом и подергивая пушистыми ушами.

Вдруг пес резко вскинул голову. Его серебристый загривок мгновенно встал дыбом, а из пасти вырвался такой страшный, низкий рык, какого я от него еще не слышала. Кай сорвался с места и на трех лапах, прихрамывая, понесся через весь газон прямо к маме.

— Кай, фу! Назад! — закричал папа с грядки, но пес проигнорировал команду.

Мама испуганно обернулась, держа в руках мокрую простыню. В паре шагов от ее босой ноги, среди густой травы у забора, свернувшись кольцом, лежала крупная ядовитая змея — медноголовый щитомордник, который приполз из лесной рощи, спасаясь от жары. Змея уже приподняла голову, готовясь к броску. Мама замерла от ужаса, не в силах даже закричать.

Кай врезался в это пространство между мамой и змеей, словно живой щит. Наш глупый, нескладный щенок в одну секунду превратился в свирепого защитника. Змея сделала молниеносный выпад, но Кай успел увернуться. Он действовал по какому-то древнему волчьему инстинкту: громко лая, он начал кружить вокруг щитомордника, делая быстрые обманные движения лапами и не подпуская гадину к маме ни на сантиметр.

Папа уже бежал через двор с тяжелой лопатой в руках, но Кай справился сам. Поймав момент, пес резко выпрямился, сделал выпад и мощными зубами перекусил змею пополам, отбросив ее в сторону.

На дворе воцарилась тишина. Мама без сил опустилась прямо на траву, тяжело дыша. Папа подбежал, бросил лопату и первым делом упал на колени перед Каем. Он бережно осмотрел его морду и лапы: «Цел... Слава богу, цел, не успела цапнуть». Папа поднял голову, посмотрел на меня, потом на маму и впервые в жизни крепко, до хруста костей обнял нашего серого разноглазого пса за шею.

— Ну и ну, парень... — прошептал папа, и его голос сорвался. — Спасибо тебе. Ты настоящий защитник.

Вечером того же дня Кай получил от мамы самый лучший кусок сочного стейка, который изначально готовился для папы. Пёс лежал посреди кухни, с удовольствием грыз угощение, а его правый ледяной голубой глаз победно поблескивал в полумраке. Никто в нашем доме больше никогда не называл его «бешеной дворнягой».

В середине июля жара стала совсем невыносимой. Птицы затихли, прячась в густых кронах деревьев, а воздух в Атланте казался тягучим, как сироп. Единственным спасением была небольшая лесная речка на самом краю рощи. Вода там всегда оставалась прохладной из-за подземных ключей.

Мы с Каем ходили туда почти каждый день. Я садилась на деревянный мостик, опустив ноги в воду, и смотрела, как Кай пытается поймать шустрых речных мальков. Водоплавающей собакой он точно не был. Каждый раз, когда его лапа проваливалась чуть глубже в ил, он испуганно отпрыгивал назад, поднимая тучи брызг, и смешно чихал. Его длинные пушистые уши после таких купаний свисали вниз, как две мокрые тряпки, а сам он становился похож на ободранного волка.

Но именно на этой речке я впервые увидела, на что способен этот пёс ради меня. В один из дней я решила доплыть до небольшого песчаного островка посреди русла. Глубина там была мне по грудь — ничего опасного. Но стоило мне зайти в воду и поплыть, как на берегу началась настоящая паника. Кай, который до этого панически боялся глубины, заметался на мостике. Он хрипло, отчаянно заскулил. Для его собачьего разума это выглядело так, будто его человека затягивает опасная пучина. Я обернулась и крикнула: «Кай, всё хорошо! Я просто плыву!». Но он не слушал. Забыв про весь свой страх перед водой, этот полугодовалый длинноногий подросток с разбегу прыгнул в реку. Он отчаянно молотил передними лапами, поднимая фонтаны пены, уходя под воду по самый нос и шумно фыркая. Кай доплыл до меня в считанные секунды. Он вцепился зубами в край моей мокрой желтой футболки и изо всех сил, хрипя и захлебываясь, потащил меня обратно к берегу.

Когда мои ноги коснулись мелководья, Кай вылез на песок, упал без сил и тяжело задышал. Его разноцветные глаза смотрели на меня с такой дикой, сумасшедшей тревогой, что у меня сжалось сердце. Он рискнул жизнью, прыгнув туда, чего боялся больше всего, просто потому, что подумал, будто мне грозит опасность. Я легла рядом с ним на горячий песок, обняла его мокрую, пахнущую реной тиной шею и долго шептала, что я в безопасности.

Конец лета приближался неумолимо. В августе по утрам на траву начал ложиться густой, прохладный туман, а листья на дубах тронула первая едва заметная желтизна. Вместе с прохладой вернулся и мой старый кошмар. До начала учебного года оставалась неделя. Мама уже купила мне новые школьные тетради и серое строгое платье, которое я возненавидела с первого взгляда.

За это лето Кай превратился из нескладного щенка в крепкого, поджарого пса-подростка. Он уже доставал мне головой до пояса. Его пронзительный взгляд разных глаз стал более осознанным и глубоким. Он всё так же игнорировал любые команды отца, но стоило мне просто нахмуриться или тихо вздохнуть, как Кай мгновенно оказывался рядом.

В самый последний день августа мы сидели в нашем шалаше под магнолией. Я перебирала пальцами его густую шерсть на загривке и тихо плакала, зная, что завтра мне снова придется идти в класс, где меня ждут Бренда, Билли и другие задиры. Я больше не была той безответной девочкой, Кай научил меня упрямству. Но страх перед человеческой жестокостью всё равно никуда не делся. Кай словно почувствовал мою дрожь. Он поднял голову, посмотрел на меня своим ледяным голубым глазом и тихо, утробно зарычал в сторону тропинки, ведущей к школе. Как будто давал клятву, что этот учебный год будет совсем другим.

ГЛАВА 4

Первое сентября встретило пригород Атланты прохладным утренним ветром, который лениво гонял по асфальту первые сухие листья дуба.

Последняя неделя августа пролетела как один миг, оставив после себя горькое послевкусие. Школьный шопинг, который все мои одноклассницы так любили, для меня превратился в настоящую пытку. Мы с мамой поехали в крупный торговый центр в центре Атланты. Вокруг суетились весёлые дети, выбирая яркие рюкзаки и цветные ручки, а я стояла перед полками с канцелярскими товарами и чувствовала, как к горлу подступает привычный липкий ком. Мама купила мне плотные тетради в строгих серых обложках и то самое новое серое платье, которое кололо шею и пахло магазинной крахмальной свежестью. Я смотрела на него и видела в нём свою будущую тюрьму на ближайшие девять месяцев.

Дома Кай всё понял без слов. Стоило мне разложить на кровати новые школьные учебники, как пёс подошёл, аккуратно понюхал обложку книги по математике и тихо, тоскливо вздохнул. Весь вечер он отказывался от еды и не реагировал на любимые игрушки. Кай просто лёг на пол, положив свою крупную серебристую голову прямо поверх моего нового рюкзака, и преданно смотрел на меня своими разными глазами. Его ледяной голубой глаз в полумраке комнаты казался полным немого укора, словно он спрашивал: «Ты правда оставишь меня здесь одного?». Я опустилась к нему на ковёр, обняла за шею и долго шептала, что школа — это всего лишь на несколько часов в день.

И вот этот день настал. Будильник пронзительно зазвенел в шесть утра, разбивая вдребезги мои последние иллюзии о вечном лете. Мама уже суетилась на кухне, по дому разносился запах поджаренных тостов.

На мне было то самое новое серое платье, которое купила мама. Оно кололо шею и казалось мне ужасно неудобным, но спорить дома я не решилась. Позавтракав в привычном молчании под бубнеж радиоприемника, я подхватила свой рюкзак и пошла к выходу. Кай ждал меня у двери. Он стоял, напряженно замерев, его большие пушистые уши были разведены в стороны, а разноцветные глаза смотрели на меня с недетской тревогой. Он чувствовал моё настроение. Пёс попытался ткнуться мокрым носом мне в ладонь, но я тихо вздохнула: «Нельзя, Кай. Дома сиди. Мне нужно в школу». Он тихо, недовольно заскулил, но остался стоять в прихожей, провожая меня своим ледяным голубым взглядом сквозь стекло двери.

Школа за три месяца летних каникул ничуть не изменилась. Тот же оглушительный гул в коридорах, хлопанье металлических шкафчиков и крики парней на заднем дворе. Я надеялась, что за лето про меня все забыли, но надежда рухнула на первом же перерыве.

Я сидела на деревянной лавке на школьном дворе под раскидистым кленом, пытаясь повторить параграф по истории. Вдруг тень перекрыла мне солнечный свет. Я подняла голову. Передо мной стоял Билли Кин. За лето он вытянулся, стал еще шире в плечах, а на его лице прибавилось веснушек. Рядом с ним, победно скрестив руки на груди, стояла Бренда с огромным лакированным начесом на голове.

— О, смотрите-ка, наша чокнутая Сара вернулась! — громко, чтобы все слышали, ухмыльнулся Билли. — И платье какое нацепила. Ты что, в монахини записалась?

— Привет, Билли. Привет, Бренда, — тихо сказала я, закрывая учебник. Внутри меня всё сжалось от привычного страха, но я заставила себя смотреть им прямо в глаза.

— Слышь, слабачка, у тебя за лето язык отрос? Ты в себя поверила? — Бренда сделала шаг вперед и резко вырвала у меня из рук учебник истории, швырнув его прямо в пыль под ноги. — Мы тут с Билли решили, что в этом году ты будешь носить за нас рюкзаки. Поняла? А если пикнешь — твои тетрадки снова окажутся в мусорном баке.

Вокруг начали собираться другие ребята, предвкушая бесплатное зрелище. Мои уши горели от стыда и обиды. Я наклонилась, чтобы поднять испачканную книгу, но Билли наступил на нее своим тяжелым кроссовком.

— Ну и чего ты молчишь? Поплачь, давай! Нам скучно! — крикнул он и с силой толкнул меня в плечо.

Я не удержалась и отлетела назад, больно ударившись спиной о ствол клена. Слезы подступили к горлу, я зажмурилась, приготовившись к самому худшему.

И вдруг весь школьный двор мгновенно затих. Смешки прекратились. Бренда испуганно пискнула и попятилась назад. Я открыла глаза и у меня перехватило дыхание.

Из-за угла школьного здания, медленно и бесшумно, выходила огромная серая тень. Это был Кай. Он как-то сбежал со двора нашего дома и по запаху нашел мою школу. За это лето он вырос в крупного, поджарого пса, похожего на дикого волка. На его загривке дыбом стояла густая шерсть. Но самым страшным были его глаза. В лучах сентябрьского солнца его правый, голубой глаз казался абсолютно прозрачным, ледяным и безумным.

Кай не лаял. Он шел молча, низко опустив крупную голову к земле. Из его приоткрытой пасти доносился такой жуткий, низкий и вибрирующий рык, от которого у меня самой побежали мурашки по коже. Пёс проигнорировал всю толпу детей и встал ровно между мной и Билли.

Билли замер на месте, боясь пошевелиться. Его веснушчатое лицо в одну секунду стало мертвенно-белым. Огромный пес-волк стоял в полушаге от него, и его разноцветные глаза были устремлены прямо в лицо задиры. Кай медленно сморщил нос, обнажая крупные, острые белые клыки, с которых на сухую траву капнула слюна.

— С-Сара... — заикаясь, прошептал Билли, медленно поднимая руки вверх. — Забери... забери собаку. Пожалуйста.

Кай сделал еще один микроскопический шаг вперед, и его рык стал еще глубже. Он не собирался кусать, он просто показывал, что сотрет любого, кто посмеет сделать мне больно. Это была чистая, первобытная защита.

— Кай, ко мне, — тихо, почти шепотом сказала я.

Я не кричала команд. Но Кай мгновенно услышал мой голос. Его рык прекратился. Он медленно обернулся, его пушистые уши мягко опустились, а ледяной взгляд сменился на теплый и преданный. Пёс подошел ко мне, сел рядом и положил свою тяжелую голову мне на содранное колено, закрывая своим телом мое серое платье.

Толпа детей с криками бросилась врассыпную к дверям школы. Билли и Бренда бежали первыми, спотыкаясь на ходу и даже не оглядываясь назад. Я сидела на лавке, обнимая Кая за его мощную шею, и плакала — но впервые в жизни это были слезы абсолютного триумфа и счастья. Я смотрела на пустой школьный двор и понимала: Бренда, Билли и все остальные задиры в этой Атланте больше никогда, ни в один из дней моей жизни, не посмеют подойти ко мне со злом. Мой ангел-хранитель с разными глазами был здесь. И он был навсегда моим самым верным другом.

ГЛАВА 5

Дома меня ждал грандиозный разбор полетов. Как оказалось, Кай не просто удрал — он перемахнул через высокий деревянный забор заднего двора, который папа всегда считал непреодолимым для собак, и прорыл подкоп под калиткой. Мама, обнаружив пустой двор и развороченную землю, едва не сошла с ума от страха.

Когда мы с Каем зашагали по нашей подъездной дорожке, папа уже стоял на крыльце, скрестив руки на груди. Его лицо не предвещало ничего хорошего.

— Это переходит все границы, Сара! — папа так сильно хлопнул ладонью по перилам, что Кай мгновенно задвинул меня себе за спину и тихонько заворчал. — Твоя собака устроила подкоп! Она сорвала уроки в школе! Мне уже звонил директор Джонсон и спрашивал, почему по его школьному двору разгуливает огромный пёс! Если это повторится, я лично отвезу его в окружной приют, и мне плевать на твои слезы!

Я молча опустила голову. Спорить было бесполезно. Но когда папа ушел в свой кабинет, а мама ушла на кухню, я заметила, что папа так и не притронулся к своему тапку, который Кай привычным движением тут же утянул под мою кровать. Отец просто сделал вид, что ничего не заметил. Лёд продолжал таять, хоть родители и не хотели в этом признаваться.

На следующий день в школе всё изменилось кардинально. Когда я шла по коридору, ребята из параллельных классов буквально вжимались в стены, уступая мне дорогу. Бренда и Билли Кин вообще притворились, что мы незнакомы. Билли теперь сидел на уроках тише воды, ниже травы, и больше ни разу не посмел притронуться к моим вещам или учебникам. Мой страх исчез навсегда. Меня больше не задирали. Но вместе со страхом пришло странное чувство: теперь меня не просто считали странной, меня стали бояться. А страх — это плохой фундамент для дружбы. Я по-прежнему оставалась одна на школьных переменах.

Всё изменилось в середине октября. Погода в Атланте испортилась, зарядили затяжные осенние дожди, а порывистый ветер срывал с дубов последнюю пожухлую листву. После уроков я сидела на автобусной остановке у школы, кутаясь в теплую куртку и дожидаясь, пока дождь немного утихнет, чтобы доехать до дома на велосипеде.

Рядом со мной на лавке сидел Тоби — тихий, худенький мальчик из моего класса. Он перевелся в нашу школу всего пару недель назад, носил огромные нелепые очки в толстой роговой оправе и вечно молчал. Его тоже никто не замечал. Тоби испуганно шмыгал носом, потому что забыл дома зонт, а его легкая ветровка совсем промокла.

Моя вечная доброта, которую папа называл моей главной слабостью, снова дала о себе знать. Я не могла на это смотреть.

— Эй, Тоби, — тихо позвала я, доставая из рюкзака запасной теплый шарф, который мне утром насильно повязала мама. — Надень. Ты же совсем замерз.

Мальчик вздрогнул, испуганно посмотрел на меня сквозь свои толстые линзы, словно ожидал подвоха. Сентябрьскую историю с Каем видели все, и Тоби, наверное, думал, что я сейчас натравлю на него своего пса.

— Мне... мне нельзя, спасибо, — пробормотал он, вжимая голову в плечи.

— Бери, глупый. Мне не холодно, — я мягко улыбнулась и силой накинула шерстяной шарф ему на шею. — И вот, держи. Это сэндвич с индейкой. Я все равно его не съем.

Тоби уставился на бутерброд, потом на меня. Его плечи постепенно расслабились. Он аккуратно взял еду, откусил кусочек и тихо, очень искренне произнес:

— Спасибо, Сара. Ты... ты совсем не такая злая, как про тебя говорят в школе.

В этот момент из-за кустов на автобусную остановку выскочил Кай. Он снова прибежал меня встречать, весь мокрый, пахнущий дождем и лесной землей. Тоби в ужасе замер, выронив сэндвич. Но Кай даже не подумал рычать. Он подошел, обнюхал кроссовки Тоби, а затем... лениво положил свою огромную мокрую морду мальчику прямо на колени, преданно заглянув ему в лицо своим теплым карим глазом.

Тоби затаил дыхание, а потом несмело, дрожащей рукой коснулся пушистого уха Кая и слегка почесал его. Пёс довольно зажмурился.

— Вау, — прошептал Тоби, и на его лице впервые появилась широкая улыбка. — У него правда разные глаза. Он невероятный.

Я смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается долгожданное тепло. Моя доброта больше не губила меня. Наоборот, благодаря ей и моему верному разноглазому псу, у меня наконец-то появился первый в жизни настоящий друг-человек.

С того дня на остановке Тоби стал часто приходить к нам в рощу. Но в конце октября наше первое совместное трио едва не обернулось трагедией. Погода в Атланте окончательно испортилась, небо заволокло свинцовыми тучами, а по лесу гулял сырой, пронизывающий ветер.

Мы втроем сидели в нашем шалаше под магнолией. Кай лениво грыз какую-то палку, как вдруг на опушке леса мелькнул пушистый рыжий хвост — дикая лесная лиса. В Кае мгновенно проснулся инстинкт охотника. Он резко вскочил, его пушистые уши прижались к голове, и он с глухим лаем рванул в самую чащу.

— Кай, стой! Нельзя! — закричала я, бросаясь следом, но серый силуэт пса уже растворился среди деревьев.

Буквально через пять минут небо потемнело, и на Атланту обрушился жуткий, стеной идущий осенний ливень. Лес в секунду превратился в сплошной темный лабиринт. Темнело стремительно. Мы с Тоби бегали по скользким, размокшим от грязи тропинкам, промокшие до нитки. Вода заливала Тоби очки, он постоянно протирал их грязными пальцами, но упрямо шел за мной.

Мы искали его три часа. Фонарик в моих руках еле горел, я срывала голос, крича: «Кай! Ко мне!». Но ответом был только гул штормового ветра и шум падающей воды. В какой-то момент я споткнулась о корягу и упала прямо в грязную лужу. Силы покинули меня. Я сидела в грязи, поджав колени, и громко, отчаянно рыдала. Мне казалось, что мой маленький, глупый Кай замерзнет в этом огромном ночном лесу или попадет под машину на шоссе.

Тоби опустился рядом со мной прямо под проливной дождь. Он крепко обнял меня за плечи, согревая своим теплом, и твердо сказал:

— Сара, слышишь меня? Мы найдем его. Я обещаю тебе. Он не бросит тебя. Давай, еще один раз, позови его вместе со мной.

Мы поднялись. Набрав в легкие побольше холодного воздуха, мы одновременно закричали его имя в темноту.

И вдруг сквозь шум ливня послышался слабый, хриплый хруст веток. Из темноты зарослей, пошатываясь от усталости, по колено в грязи, вышел Кай. Его левый карий глаз испуганно моргал, а правый голубой светился в луче фонарика как маленькая луна. Он весь дрожал, а заднюю лапу поджимал — видимо, ушиб ее в темноте.

Я с диким криком бросилась к нему, упала на мокрую землю и сжала его в объятиях. Кай уткнулся мокрым носом мне в шею и тихо, виновато заскулил, словно просил прощения за свой побег. Тоби стоял рядом, тяжело дыша, и на его мокром лице светилась самая добрая улыбка. В ту ночь, возвращаясь домой под одним курткой на двоих и ведя хромого Кая, я поняла, что Тоби — это человек, который пойдет за мной даже в самый страшный шторм.

А в январе 1986 года на штат Джорджия обрушился редкий для этих мест сильный снегопад. За одну ночь пригород Атланты превратился в сказочное белое королевство: пушистый снег укрыл дороги, а вековые дубы нарядились в тяжелые шапки. Занятия в школе отменили из-за гололедицы, и для меня это был лучший подарок.

Папа достал из гаража мои старые деревянные санки с красными полозьями, на которых я каталась ещё в раннем детстве. Стоило нам выкатить их на задний двор, как десятимесячный Кай пришел в полный восторг. Снег пробудил в нём какие-то древние северные инстинкты — этот серебристый пёс носился по сугробам, забавно нырял носом в пушистые хлопья и чихал от холода.

Папа ради шутки привязал к санкам прочную брезентовую веревку и закрепил её на груди Кая как настоящую упряжку.

— Ну-ка, капитан, катай хозяйку! — весело скомандовал папа.

Я уселась на санки, крепко вцепившись в борта, и тихонько свистнула. Кай мгновенно обернулся, его пушистые уши встали торчком. Поняв задачу без всяких дрессировок, он мощно рванул вперед своими длинными лапами. Санки со свистом полетели по заснеженной дорожке! Кай бежал со всей силы, его хвост победно развевался на ветру, а из-под лап в моё лицо летели весёлые искры снега. Я громко, счастливо хохотала на весь двор, а Кай, слыша мой смех, лаял от радости и бежал еще быстрее.

Даже мама вышла на крыльцо в теплом шарфе, забыв про все свои кастрюли, и с улыбкой смотрела, как огромный серый пёс катает меня по кругу. Когда мы наконец остановились, уставший и довольный Кай со всего размаху повалился прямо в сугроб рядом с санками. Из его пасти шел густой пар, его правый ледяной голубой глаз счастливо блестел, а пушистые уши были полностью в белом инее. Я упала прямо на него, обняла за теплую пушистую шею и уткнулась носом в его серебристый загривок. Это была наша первая общая зима, и благодаря Каю она стала самой волшебной.

ГЛАВА 6

Время летело с бешеной скоростью, перелистывая страницы нашей жизни, словно порывы осеннего ветра в лесах Атланты. Наступил 1990 год. Мне исполнилось четырнадцать. Из угловатой, забитой девятилетней девочки я постепенно превращалась в девушку, но внутри оставалась всё той же Сарой — ранимой, упрямой и не умеющей отвечать злом на жестокость. Вот только обижать меня в нашем пригороде больше никто не рисковал.

Кай вырос вместе со мной. Теперь это был огромный, поджарый и невероятно красивый пёс. Его серая шерсть на солнце отливала серебром, а пушистые уши, которые в детстве казались слишком большими, теперь стояли ровно, придавая ему гордый и немного дикий вид. Его разноцветные глаза по-прежнему приковывали взгляды прохожих: левый, карий, смотрел на мир с глубокой собачьей мудростью, а правый, льдисто-голубой, казался прозрачным и пугающим для чужаков.