Мажорная доярка из Москвы. Попаданка в 80-е.

Я не знала, что ответить. Валенская внутри меня хотела сказать: «Я всегда была такой», но Мария лишь молча опустила голову.

Алексей протянул мне сверток. Я развернула ткань. На ладони заблестело золото. Те самые серьги. Тонкая работа, старая проба, крошечные камушки, похожие на капли застывшего солнца.

— Забери, — сказал он. — Галка в сельпо сказала, что это последнее, что у тебя осталось от матери. Женщина не должна продавать память за водку. Никогда.

— Я отдам деньги, Алексей Николаевич. С первой зарплаты. Я не привыкла к подаркам.

Он вдруг усмехнулся — открыто и почти тепло, отчего его суровое лицо мгновенно преобразилось.
— Это не подарок. Это аванс. Я вложил в тебя свои восемь рублей, Иванова. И я очень не люблю неудачные инвестиции. Считай, что ты теперь должна колхозу. И мне.

— Я не подведу, — ответила я, и в моем голосе снова зазвучала Валенская.

— Знаю. Почему-то я в этом больше не сомневаюсь.

Он развернулся и пошел к своей машине. Я стояла на крыльце, сжимая в руке теплое золото материнских серег. У меня теперь была эта земля под ногами, трое пацанов за спиной и взгляд мужчины, который впервые за всю мою — прошлую и настоящую — жизнь увидел во мне не «объект» или «инструмент», а человека.

Я надела серьги. В отражении окна я увидела женщину, которая больше не боялась завтрашнего дня. Виктория Валенская нашла свою самую сложную и самую важную сделку. И она собиралась выиграть её до конца.

Глава 9(Алексей)

(от лица Алексея)

Когда черная «Волга» районного начальства скрылась за поворотом, обдав придорожные кусты сизым выхлопным дымом, я еще долго стоял на крыльце правления, не спеша возвращаться к бумагам. В ушах до сих пор звенел голос Потаповой из РайОНО и тихие, хлесткие, как удары хлыста, ответы Марии.

Марии ли?

Я — офицер. Я привык к четким вводным, к понятным картам и предсказуемому поведению противника. Но то, что происходило последнюю неделю в моем колхозе, не укладывалось ни в одну штабную схему. Я рискнул всем — должностью, партийным билетом, репутацией, которую выстраивал по кирпичику после возвращения из армии. И всё ради чего? Ради того, чтобы защитить доярку, которую еще десять дней назад хотел собственноручно отвезти в наркологию?

Я достал из кармана пачку «Примы», чиркнул спичкой. Пальцы едва заметно подрагивали. Не от страха — от того дикого, необъяснимого азарта, который охватывает охотника, когда он понимает: перед ним не дичь, а нечто гораздо более опасное.

— Николаич, ну ты и дал… — Петрович, мой неизменный водитель, прислонился к капоту УАЗика, качая головой. — Бабы-то в районе теперь кости тебе перемывать будут до самой осени. «Под личную ответственность»! Ты ж её за руку ловил, когда она спирт из мехмастерских тащила, забыл?

— Забудь, Петрович, — отрезал я, выпуская густой клуб дыма. — Той Марии больше нет.

— А какая есть? — Петрович прищурился, глядя на меня с лукавой трещинкой в уголках глаз. — Видел я, как ты на неё сегодня на крыльце смотрел. Словно на знамя полковое. Она ведь… другая стала, Николаич. Будто бы ее молнией приложило. Ишь, как она серьги-то надела. Как королева, ей-богу.

Я промолчал. Перед глазами стояла она: бледная, в дешевом ситцевом платье, но с такой прямой спиной, какой не было даже у моей покойной Лены. Лена была мягкой, податливой. Она была моим тылом, моей тишиной. А Мария… Мария была штормом. В ней поселилась какая-то пугающая, холодная воля. Она не просила защиты — она принимала её как должное, как партнер, закрывающий сложную сделку.

Я вспомнил вчерашний вечер. Сельпо. Галка-продавщица, трясущаяся от жадности. Восемь рублей — огромные деньги для доярки, чья зарплата уходит на штрафы и пропой. Когда я выложил их на прилавок, я сам не понимал, зачем это делаю. Просто не мог допустить, чтобы эта женщина — та, новая женщина, которая смотрела на меня ледяным взглядом хищника — осталась без своей единственной нити, связывающей её с прошлым.

«Инвестиция», — вспомнил я её слово. Откуда она его взяла? В наших краях так не говорят. В наших краях говорят «выручка» или «навар».

— Ладно, Петрович, заводи, — я бросил окурок в грязь и раздавил его каблуком. — Поедем на дальнее поле. Надо проверить, как там зябь идет.

Весь день я работал как заведенный, но мысли неизбежно возвращались к дому на окраине. Я злился на себя. Мне тридцать два года, я вдовец, за плечами — война и руководство разваливающимся хозяйством. У меня не должно быть времени на девчонку с сомнительной репутацией. Но то, как она произнесла: «Я не подведу», заставило моё сердце, давно заросшее коркой дисциплины, пропустить удар.

К вечеру я всё-таки не выдержал. Оставил УАЗик у правления и пошел к ферме пешком. Хотел увидеть её в деле, без свидетелей из РайОНО.

На ферме уже начался вечерний переполох. Гул доильных аппаратов, крики пастухов, запах парного молока и навоза. Я остановился в тени силосной башни, наблюдая.

Мария работала в молочном блоке. Она не суетилась, не переругивалась с товарками. Она двигалась скупо и точно. Я видел, как она записывает что-то в журнал — быстро, уверенно, не пересчитывая на пальцах, как остальные. Степановна, наша вечная заноза и гроза всех доярок, ходила вокруг неё кругами, но не смела раскрыть рта.

В Марии появилась власть. Не та, которую дают погоны или должность, а та, что растет изнутри.

— Алексей Николаевич! — Степановна всё-таки заметила меня и подплыла, обтирая руки о халат. — Видал? Как подменили девку. Тихая стала, строгая. Бабы шепчутся — может, секта какая её прибрала? Или в городе в аварию когда попала, ей там что-то в голове подкрутили? Глянь, как пишет — словно бухгалтер из области.

— Работает — и хорошо, Степановна. Нам план сдавать, а не сплетни собирать, — ответил я, не сводя глаз с Марии.

Она подняла голову. Словно почувствовала мой взгляд. Между нами было метров двадцать, заполненных пылью и гулом фермы, но мне показалось, что я слышу её дыхание. Она не улыбнулась. Просто коротко кивнула, признавая моё присутствие, и снова склонилась над журналом.

В этот момент я понял: я хочу знать её настоящую фамилию. Ту, которую она случайно произносит про себя, когда смотрит в зеркало. Виктория Валенская. Она ведь так сказала в ту ночь? Или мне причудилось в шуме дождя?

Домой я возвращался, когда деревню уже накрыли густые синие сумерки. В окнах зажигались огни. У калитки дома Ивановых я притормозил. Внутри было светло и тихо. На веревке во дворе хлопало подсохшее белье — чистое, белое, словно флаги перемирия.

Я сел на скамейку у своего дома, закурил вторую за вечер.

В моей жизни наступил странный период. Я больше не был просто председателем, охраняющим порядок. Я стал хранителем чужой тайны. Тайны женщины, которая пришла из ниоткуда и заняла место той, кого все привыкли презирать. И самое страшное — я начинал ценить этот обман больше, чем любую правду.

«Восемь рублей, Иванова, — подумал я, глядя на загорающиеся звезды. — Это была самая рискованная сделка в моей жизни. Но почему-то мне кажется, что проценты будут стоить каждой копейки».

Я закрыл глаза, и в темноте снова вспыхнул блеск золотых серег в её ушах. Она победила комиссию. Она победила Степановну. Она победила моё недоверие.

Но главное сражение было впереди. Потому что теперь я хотел не просто спасти детей. Я хотел разгадать женщину, которая называла себя Викторией Валенской. И ради этого я был готов пойти на любой подлог, на любую ложь перед законом.

Потому что офицерская честь — это не только устав. Это еще и умение защитить то, во что ты внезапно, вопреки всякой логике, поверил.

Я встал и вошел в свой пустой дом. Но сегодня он не казался мне таким уж холодным. Впервые за три года у меня была цель, которая не касалась плана по надоям или посевной. У меня была тайна. И эта тайна пахла весной, хозяйственным мылом и силой, способной перевернуть мир.