Полная версия
Грязь под ногами больше не казалась декорацией. Она была живой, прожорливой и пахла так, как пахнет сама безысходность — смесью талого снега, застоявшейся навозной жижи и гнилой соломы. Сапоги весили по пуду каждый. Я шла от фермы к «своему» дому, и каждый шаг отзывался в затылке тупой, пульсирующей болью. Это тело, принадлежавшее Марии, было изношено до предела, словно старый механизм, который годами не смазывали, но заставляли работать на износ.
Я остановилась у покосившейся витрины сельпо. Стекло было мутным, в разводах, но мартовское солнце, пробившееся сквозь свинцовые тучи, позволило мне рассмотреть отражение.
Бледное лицо. Волосы цвета застиранной ржи, выбившиеся из-под нелепого платка. И глаза. В зеркальных стенах «Москва-Сити» эти глаза светились холодным азартом хищника, готового к поглощению очередного конкурента. Сейчас в них застыло недоумение пополам с яростью.
— Ну что, Виктория Александровна, — прошептала я, чувствуя, как обветренные губы трескаются до крови. — Дивидендов не будет. Акции аннулированы. Добро пожаловать на дно.
Я не верила в мистику. Я верила в активы, логику и в то, что любого человека можно купить, если правильно нащупать его цену. Но сейчас мой «актив» — это два костлявых плеча под ватником и пустой желудок, который скручивало так, будто в нем поселился голодный зверь.
Калитка встретила меня надрывным, издевательским скрипом. Двор напоминал болото, в котором кое-где островками торчали обломки досок. Дом, серый от времени и сырости, смотрел на меня маленькими окнами-глазницами. Я толкнула тяжелую дверь, вошла в сени и замерла. Запах... В Москве я платила бешеные деньги за свечи с ароматом «старой библиотеки», но здесь пахло не книгами. Пахло пылью, кислым хлебом, немытыми телами и чем-то безнадежно застарелым.
В углу кухни, за массивной печкой, кто-то зашуршал.
— Выходите, — скомандовала я. Голос все еще казался чужим, но командные нотки в нем прорезались сквозь хрипоту. — Живо.
Две головы показались из темноты. Один — постарше, лет восьми, с вихром светлых волос и настороженным взглядом. Другой совсем кроха, года четыре, с размазанными по щекам слезами и пальцем во рту. Они смотрели на меня так, будто я была не сестрой, а карательным отрядом. Маленький малыш всхлипнул и спрятался за брата,которого назвал Колькой.
— Опять бить будешь? — угрюмо спросил старший, Колька. В его глазах не было детской обиды, только привычная готовность к боли.
Меня словно хлестнули наотмашь. Виктория Александровна никогда не отличалась сентиментальностью — благотворительные фонды для меня были лишь способом оптимизации налогов. Но этот взгляд... Он прошивал насквозь.
— Никто тебя бить не будет, — я стащила фуфайку, едва не поморщившись от её веса. — Умывайтесь. Оба. И стол приберите.
Колька замер, недоверчиво сощурившись.
— Чего это? Ты ж вчера говорила, что мы тебе жизнь заедаем...
— Мало ли что я говорила вчера, — я подошла к ведру с водой. Вода была ледяной, подернутой тонкой пленкой. — Считай, что у меня амнезия. Или совесть проснулась. Колька, я дважды не повторяю. Воду на печь, тряпку в руки. Живо.
Мой голос, тот самый, от которого подчиненные в офисе роняли папки, сработал. Колька вздрогнул, схватил ковш и принялся суетиться. Малыш,который оказался Антошкой, так и остался стоять, глядя на меня огромными глазами.
Я оглядела кухню. Это был не дом, это был проект по ликвидации последствий катастрофы. Грязная посуда, слой жира на столе, на подоконнике — пустая бутылка из-под какой-то мутной дряни. Я взяла её двумя пальцами, испытывая жгучее желание немедленно вымыть руки с антисептиком.
— Где еда? — спросила я, открывая пустой шкаф.
— Дак... картошка в подполе, — прошептал Колька, не отрываясь от чугунка. — И хлеба кусок остался. Ты ж вчера всё Витьке отдала, когда он приходил. Сало и яйца... всё унес.
Витька. Это имя начинало вызывать у меня зубную боль. Местный «мачо», обчистивший сирот. Оригинально.
— В подпол я не полезу, — я посмотрела на свои сапоги. — Доставай. Сварим.
Следующие два часа превратились в битву с материей. Я, женщина, которая не знала, как включается плита без сенсорной панели, училась обращаться с ухватом. Спина ныла, руки дрожали от непривычного напряжения. Каждый наклон отдавался звоном в ушах. Но грязь... я не могла её выносить. Это было выше моих сил.
Я оттирала стол старой мешковиной, пока дерево не начало светлеть. Я заставила Кольку принести еще воды и отмыла Антошку, который сначала скулил, а потом притих, удивленный тем, что его не дергают за уши.
— Садись, — я поставила на стол миску с дымящейся картошкой. Без масла, без укропа, просто посыпанную крупной серой солью.
В избу вошел Мишка. Угрюмый, в промокшем ватнике, от него пахло махоркой и колючим весенним ветром. Он обвел взглядом чистую кухню, умытых младших и меня. Его лицо исказилось в злой усмешке.
— Гляди-ка, — он швырнул шапку на лавку. — Марафет навела. Что, Витька обещал зайти, так ты выслуживаешься? Думаешь, полы помыла — так он тебя замуж возьмет, а не просто за забор выкинет?
Я медленно выпрямилась, чувствуя, как внутри закипает «акула».
— Витька больше не придет, Миша. Садись есть.
— Ого, голос прорезался? — Мишка подошел ближе, нависая надо мной. — Ты думаешь, если картошки сварила, так мы забыли, как ты материно кольцо пропила? Председатель сегодня в школе был. Сказал, комиссия приедет в пятницу. Нас заберут, Машка. Понимаешь, нет? Потому что ты — непутевая. Потому что хата — хлев.
Он ударил кулаком по столу, так что миска подпрыгнула.
— Он не верит тебе! Никто в деревне тебе не верит!
Я не стала орать. Я просто посмотрела ему прямо в глаза — тем самым взглядом, которым закрывала сделки на миллионы.
— Послушай меня, Михаил. Пятница — это крайний срок. К пятнице этот дом будет образцовым. А ты будешь ходить в школу и приносить оценки, а не окурки. Это моя семья. И я никого не отдам. Ты меня услышал?
Мишка поперхнулся словами. Он долго смотрел на меня, и в его глазах я увидела борьбу — между привычной ненавистью и внезапным, ошеломляющим узнаванием какой-то силы, которой в Марии никогда не было.
— Чего ты… — он запнулся. — Чего ты так на меня смотришь? Глаза… будто не твои.
— Мои, Миша. Самые что ни на есть мои. Ешь.
Вечер прошел в тяжелом молчании. Колька и Антошка уплетали картошку, Мишка хмуро жевал хлеб, поглядывая на меня. Когда дети улеглись на печи, а Мишка затих на своей лавке, я наконец позволила себе опуститься на кровать.
Тело гудело. Каждая мышца требовала покоя, но разум продолжал анализировать. «Пятница. Четыре дня. Мне нужно убедить Алексея. Или сломать его предубеждения».
Я потянулась к подушке — жесткой, колючей — и рука наткнулась на что-то под матрасом. Шорох бумаги.
Я замерла. Осторожно, чтобы не скрипеть кроватью, достала небольшой клочок. Это была не записка. Это была залоговая квитанция из сельпо, выписанная кривым почерком продавщицы.
«Принято в залог: серьги золотые, 583 проба, 2 шт. Задолженность: 15 рублей (водка — 4 бут., консервы)».
Внизу стояла дата — три дня назад. И размашистая подпись: «Иванова».
Я сжала бумажку в кулаке. Валенская внутри меня скрипнула зубами. Вот она, цена падения Марии. Последняя память о матери — золотые серьги — были обменены на четыре бутылки пойла для Витьки.
— Значит, серьги, — прошептала я в темноту. — Хорошо, Мария. Это будет наш первый контракт. Я верну их. И я верну тебе имя, которое ты так легко променяла на сивуху.
Я закрыла глаза. Снаружи, в весенней тьме, выла собака и шумел лес. Завтра мне предстояло вернуться на ферму. И я знала одно: Алексей увидит не ту девчонку, которую он сегодня выставил за дверь. Он увидит женщину, которая не умеет проигрывать. Даже если на кону не миллионы, а три чужих жизни, ставших моими.
А в пятницу... в пятницу мы посмотрим, кто из нас на самом деле «непутевый».
Глава 4(Алексей)
(от лица Алексея)
Ледяная корка в рукомойнике хрустнула под пальцами, как тонкое стекло. Я плеснул в лицо водой, чувствуя, как колючий холод мгновенно выметает из головы остатки тяжелого, безрадостного сна. В зеркале, мутном от сырости, отразился мужчина тридцати двух лет с резкой складкой между бровей и кожей, дубленой ветрами и гарнизонной службой. Взгляд остался прежним — офицерским, привыкшим искать в панораме не красоту, а огневые точки.
Армия научила меня двум вещам: дисциплине и тому, что любая неисправность в механизме начинается с мелочи. Колхоз «Заря», который мне доверили полгода назад, был не просто неисправен — он шел вразнос.
Я накинул китель, застегнул пуговицы с привычной тщательностью. В пустом доме пахло холодной печью и вчерашним чаем. Смерть жены три года назад вымела отсюда уют, оставив лишь функциональность. Я не жаловался. Одиночество — это тоже своего рода порядок, в котором никто не переставит твою кружку и не задаст лишних вопросов.
В кабинете правления меня ждала папка. Серая, потертая, с засаленными углами. Личное дело Марии Ивановой.
Я открыл её, и на стол выскользнуло представление в районную комиссию. Моя размашистая подпись на нем выглядела как окончательный приговор.
Многие в деревне считали меня сухарем, судившим людей по уставу. Но я видел этих пацанов — Мишку, Кольку, Антошку. Видел их голодные глаза и застиранные лохмотья. Мария пила, таскала из дома последнее, чтобы угостить своего хахаля Витьку-водителя, и давно превратилась в тень самой себя. Оставлять детей с ней было преступлением. Интернат — не сахар, но там хотя бы кормят по распорядку, есть чистые простыни и врачи. Я считал, что спасаю их. От неё самой.
— Алексей Николаевич, — в дверь просунулась голова Петровича, моего водителя. — УАЗик прогрет. На ферму двинем?
— Двинем, Петрович. Пора проверить, как там наши «ударники» сдают план.
Дорога к ферме превратилась в сплошное месиво из серой каши и глубоких колей. УАЗ подпрыгивал, рычал, выплевывая из-под колес ошметки грязи. Петрович, обычно словоохотливый, сегодня поглядывал на меня как-то странно, будто хотел что-то сказать, но не решался.
— Слышь, Николаич, — наконец выдавил он, когда мы проезжали мимо сельпо. — Там на ферме бабы шепчутся. Про Машку-то. Говорят, белена в неё вселилась. Степановна вчера прибегала к учетчице, крестилась. Говорит, Машка её так осадила — у той чуть коронка не вылетела. Словами сыплет такими, что в словаре не найдешь.
Я промолчал, глядя на проплывающие мимо корявые березы. Белена — это вряд ли. Скорее, предчувствие конца. Загнанная в угол крыса тоже может прыгнуть.
Ферма «Заря» встретила нас привычным гулом и тяжелым духом аммиака. Степановна, бригадирша с кулаками размером с хорошую тыкву, уже неслась навстречу, вытирая руки о несвежий халат.
— Алексей Николаевич! Ох, хорошо, что приехал. Глянь ты на неё, — она ткнула пальцем в сторону тридцать второго стойла. — С утра пришла — ни полслова, ни жалобы. Халат выгладила! Глаза... Николаич, у неё глаза не те. У меня аж мороз по коже.
Я отстранил Степановну и пошел вглубь коровника.
Я увидел её издалека. Мария стояла спиной ко мне. Косынка завязана так туго и аккуратно, что не выбилось ни единого волоска. Плечи развернуты, спина прямая — никакой привычной сутулости существа, привыкшего к побоям и вечному стыду. Она работала споро, уверенно. В её движениях сквозила странная, почти высокомерная сосредоточенность.
Я остановился в пяти шагах. Она не видела меня, но я почувствовал, как воздух вокруг неё словно вибрирует от напряжения.
— Иванова, — негромко позвал я.
Она не вздрогнула. Медленно выпрямилась, выключила аппарат и только потом повернулась.
На меня смотрела Мария. Те же черты лица, та же бледная кожа. Но взгляд... Из глубины этих глаз на меня смотрел чужак. Холодный, расчетливый ум, бездна ледяного спокойствия. Она не ждала окрика. Она оценивала меня, как равного противника.
— Доброе утро, Алексей Николаевич, — произнесла она. Голос был тихим, но в нем вибрировала сталь. Никакой привычной хрипотцы, никакой заискивающей улыбки.
— С каких это пор мы стали такими вежливыми? — я сделал шаг вперед, пытаясь подавить внезапное замешательство. — Степановна говорит, ты вчера спектакли тут устраивала.
Она чуть склонила голову набок. На её губах промелькнула тень улыбки — холодная, ироничная.
— Я просто следую трудовому распорядку, — ответила она. — К сожалению, ваша бригадирша путает дисциплину с личными оскорблениями. Я пришла работать, а не выслушивать её домыслы.
Я замер. Она говорила со мной не как доярка с председателем, а как… как чиновник из области.
— Ты где таких слов нахваталась, Иванова? У Витьки в кабине? Или в старых газетах вычитала?
Мария сделала шаг навстречу. Она не боялась. Она сократила дистанцию так, что я почувствовал её запах. Это не был запах дешевого самогона. Это был запах… мыла и странной, ледяной чистоты.
— Витька — это ошибка, которую я больше не совершу, — отрезала она. — У нас есть три дня до пятницы, верно? Я знаю про комиссию.
— Знаешь? — я усмехнулся, хотя внутри всё напряглось. — И что дальше? Думаешь, помыла полы и халат погладила — и я всё отменю? Маша, ты пила два года. Ты детей забросила. Дом в руинах. Пятница — это просто формальность. Документы уже в районе.
— Документы можно отозвать, — она смотрела мне прямо в зрачки. В её глазах не было слез. Там была сделка. — Мое прошлое — это пассив, который я не могу изменить. Но я предлагаю вам посмотреть на факты. Сегодня план выполнен без задержек. Дети умыты. В доме порядок. Дайте мне шанс доказать, что я могу быть главой этой семьи.
— Шанс? — я почти захохотал, но смех вышел сухим. — Ты со мной как парторг разговариваешь. Иванова, ты понимаешь, что в интернате им будет сытнее?
— Лучше, чем с родной сестрой, которая за них зубами горло перегрызет? — она вдруг понизила голос, и в нем лязгнуло железо. — Алексей Николаевич, вы ведь честный человек. Я вижу. Так будьте честны до конца. Если к пятнице я хоть в чем-то дам сбой — я сама посажу их в вашу машину. Но если я справлюсь — вы заберете свое представление из РайОНО.
В проходе послышался шум. Витька-водитель, в расстегнутой фуфайке, с наглым лицом, ввалился в коровник.
— Слышь, Машуха! Хорош ломаться, я ж знаю, у тебя там…
Он осекся, увидев меня, но наглость не растерял.
— О, Николаич тут. Маш, ну че ты, пошли, перекурим…
Я ждал, что она привычно ссутулится и побредет за ним. Но Мария даже не повернулась полностью. Она бросила через плечо один-единственный взгляд. В нем было столько брезгливого презрения, что Витька буквально споткнулся на ровном месте.
— Пошел вон, Виктор, — холодно произнесла она. — Ты мешаешь работать. И забудь дорогу к моему дому. Я ясно выразилась?
Витька что-то пробурчал, кинул на меня злой взгляд и вымелся из коровника.
Я снова посмотрел на Марию. Она стояла передо мной — спокойная, собранная. Руки её были красными от ледяной воды, в мозолях, но жесты — уверенными и точными.
— Кто ты такая? — спросил я тихо, почти против воли.
Она едва заметно улыбнулась. В этой улыбке была такая глубина и такая горечь, что у меня кольнуло где-то под ребрами.
— Я та, кто не умеет проигрывать, Алексей Николаевич. Даже когда ставки — жизнь.
Я ничего не ответил. Развернулся и быстро зашагал к выходу. Мой мозг лихорадочно обрабатывал информацию. Это не была прежняя Мария Иванова. Человек не может измениться за одну ночь до такой степени — до интонаций, до манер, до самого запаха души.
Садясь в УАЗик, я бросил Петровичу:
— В сельсовет. Быстро.
— Чего так, Николаич? Почуял неладное?
— Почуял, Петрович. Почуял, что в этой деревне началась война, о которой мы еще ничего не знаем.
Я ехал и чувствовал, как этот ледяной взгляд всё еще жжет мне затылок. Я обещал себе быть суровым. Обещал навести порядок. Но сейчас я понимал одно: в пятницу мне придется совершить самый сложный выбор в моей жизни. И почему-то мне казалось, что эта «новая» Мария Иванова еще заставит меня не раз пожалеть о моей самоуверенности.
Глава 5
Будильник в моей прошлой жизни был мелодичным шепотом последней модели смартфона. Здесь же время вгрызалось в сознание хриплым, надрывным воплем петуха, который, кажется, вознамерился выкричать свои легкие прямо под моим окном.
Я открыла глаза и не сразу поняла, почему не могу пошевелить плечом. Тело Марии отозвалось на попытку встать такой резкой, простреливающей болью в пояснице, что в глазах на мгновение потемнело. Среда. Третий день моего личного апокалипсиса и второй день моей войны за выживание.
— Производственный аудит окончен, — прохрипела я, сползая с кровати. — Состояние объекта: критическое. Требуется срочная замена фильтров и капитальный ремонт.
Я подошла к рукомойнику. Ледяная вода обожгла лицо, вырывая из остатков сна. В мутном зеркале отразилось нечто, мало напоминающее Викторию Валенскую, главу инвестиционного фонда. Бледная кожа, синяк на скуле, перецветающий из багрового в грязно-желтый, и волосы, которые требовали нормального шампуня, а не того куска хозяйственного мыла, что пахло собачьей шерстью и безнадегой.
Мышцы ныли, ладони, стертые вчера на ферме до кровавых мозолей, горели огнем. Но внутри, под слоем этой немощной плоти, стальной стержень моей воли гнулся, но не ломался. Я привыкла работать с цифрами и людьми, которые понимают только язык силы, а теперь мне приходилось работать с материей, которая сопротивлялась каждому моему движению.
На плите уже стоял чугунок. Мишка спал на лавке, раскинув руки, — во сне он казался просто ершистым подростком, а не тем озлобленным зверенышем, который вчера обещал мне все кары небесные. Колька и Антошка сопели на печи.
Я быстро нарезала хлеб — тяжелый, серый, пахнущий настоящим зерном, а не химическими добавками из будущего. Нашла в шкафу остатки заварки. Это был мой утренний ритуал силы. Моя подготовка к выходу в «открытый космос» советской действительности. Мне нужны были ресурсы: мыло, соль, спички. И мне нужно было вернуть те чертовы серьги, которые Мария заложила в сельпо.
Дорога к магазину напоминала полосу препятствий. Грязь за ночь подернулась тонким льдом, который предательски ломался под сапогами. Деревня просыпалась неохотно: где-то скрипел колодезный ворот, кто-то ворчал на скотину. Я шла, чувствуя на себе взгляды из-за занавесок. Вчерашний мой выход на ферме уже стал достоянием общественности. В таких местах информация распространяется быстрее, чем по оптоволокну.
Здание сельпо встретило меня тяжелым запахом махорки от крыльца. У дверей уже переминались две женщины в ватниках и ярких платках. При моем появлении они мгновенно замолчали, обменявшись такими красноречивыми взглядами, что мне не нужно было быть телепатом, чтобы понять — я главная тема утреннего выпуска местных новостей.
— Здрасьте, — буркнула одна, та, что пошире в плечах, с лицом, напоминающим заветренную ветчину. — Что, Машка, никак за добавкой прибежала? Или Витька твой вчера всё вылакал, что даже опохмелиться нечем?
Я остановилась на ступеньку ниже, так, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. Мой взгляд, отшлифованный на переговорах с лондонскими брокерами, заставил её осечься.
— Доброе утро, — ответила я ровным, ледяным тоном. — И не стоит беспокоиться о моем рационе. Это вредно для цвета лица. И для вашего — в особенности.
Баба поперхнулась воздухом. Вторая, помельче, хихикнула в кулак, но тут же сделала серьезное лицо под моим взглядом.
Дверь скрипнула, и нас впустили внутрь. Запах в магазине был специфическим: смесь селедки из бочки, дешевого ситца, стирального порошка «Лотос» и какой-то неуловимой пыльной сладости.
— Галка, мне пачку соли, два мыла и сахара килограмм, — я выложила на прилавок помятые рубли, которые нашла в старой жестянке из-под чая.
Продавщица Галя, женщина с высокой начесанной прической, напоминающей сахарную вату, не спешила. Она медленно пересчитала деньги, глядя на меня со смесью жалости и плохо скрытого презрения.
— А что, Маш, правда, что детей в пятницу забирают? — громко, на весь магазин, спросила та, что «Ветчина», встав за моей спиной. — Оно и к лучшему, поди. Хоть наедятся в интернате-то. А ты молодая, снова пузо наносишь, чай, не впервой. От городского-то мажора подарок остался, говорят? Поговаривают, ты от него брюхатая ходишь, вот Витька и бесится.
В магазине стало тихо. Слышно было только, как за стеной тикают старые часы. Галка-продавщица замерла, впившись в меня глазами.
Я медленно повернулась к своей обидчице. Внутри всё клокотало от ярости, но Виктория Валенская никогда не опускалась до рыночного хабальства. Я атакую фактами.
— Послушайте, любезная, — начала я, и мой голос заполнил пространство, вибрируя от скрытой силы. — Я понимаю, что ваша собственная жизнь настолько серая, что чужое грязное белье кажется вам интереснее вечерней газеты. Но давайте проясним ситуацию. Мои дети остаются дома. Это первое. Второе: ваши фантазии относительно моей личной жизни говорят лишь о вашем избыточном свободном времени. Может, вам стоит больше внимания уделять мужу? Говорят, его вчера опять видели у Степановны на задворках, и он явно не план по надоям там обсуждал.
Лицо женщины пошло пятнами. Она открыла было рот, чтобы что-то выкрикнуть, но я не дала ей шанса.
— И насчет сплетен, — я шагнула к ней вплотную. — Если я еще раз услышу в деревне бред о своей «беременности», я найду способ доказать районному прокурору, кто именно в нашем колхозе списывает дизельное топливо на левые рейсы. У вас ведь брат на нефтебазе работает, не так ли?
— Ты... ты что мелешь, Машка?! — взвизгнула баба, но в её глазах вспыхнул настоящий, животный страх.
— Я не мелю. Я констатирую риски.
Я повернулась к онемевшей Галке.
— Товар, пожалуйста. У меня рабочий день начинается через пятнадцать минут. И покажите мне те золотые серьги, что лежат у вас в залоге. Я выкуплю их с первой же зарплаты. Не смейте их продавать.
Мне выдали покупки в гробовой тишине. Когда я выходила, никто не посмел бросить мне вслед даже слово. Но я знала — это лишь первый раунд.
На крыльце меня перехватила баба Варя — соседка, тихая старушка, которая всегда пахла мятой и старой шерстью. Она вкрадчиво потянула меня за рукав фуфайки.
— Машка, ты это... ты полегче, дочка. Ишь, как ты их приложила. А ну как Витька узнает? Он ведь злой, Маш. Слыхала я, он вчера у магазина распинался, мол, ты ему кольцо материно задолжала, и если не отдашь — он из тебя всю дурь выбьет. И про беременность... он ведь сам этот слух пустил, чтобы ты не дергалась, к нему привязанная была. Мстит он тебе за то, что ты его вчера при людях опозорила.
— Спасибо за информацию, Варвара Степановна, — я кивнула, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Пусть Виктор готовится. Выбивать дурь — процесс обоюдный.
Я почти бежала домой. В голове крутились слова про кольцо и беременность. Значит, Витька решил использовать грязь, чтобы удержать Марию на поводке. Старый прием мелких тиранов.
В избу я ввалилась, едва дыша. Мишка уже ушел, оставив на столе пустую кружку. Колька собирал Антошку.
— Маша! Смотри! — Антошка подбежал ко мне, сияя. — Я тарелку вымыл! Сам!
Я взглянула на пол и похолодела. У ног малыша лежали осколки. Та самая тарелка, последняя из более-менее приличных, разлетелась вдребезги.
Ребенок, увидев мой взгляд, мгновенно изменился в лице. Он не просто испугался — он сжался, втянул голову в плечи и закрыл лицо руками, ожидая привычного удара или матерного окрика. Всё его маленькое тело дрожало от ужаса. Мария явно не прощала ошибок.
В этот момент Виктория Валенская, которая увольняла топ-менеджеров одним движением брови, окончательно капитулировала.
Я медленно, преодолевая боль в коленях, опустилась на корточки прямо на холодный пол.
— Антоша... — позвала я тихо.
Он не шевелился, только всхлипнул.
Я протянула руку и коснулась его макушки. Волосики были мягкими, как пух. Я осторожно притянула его к себе.
