Он вернет тебя

17

Секунда. Всего одна секунда, когда мир сжимается до ревущего мотора, слепящих фар и холодного ужаса, впивающегося в позвоночник.
Я зажмуриваюсь инстинктивно, а тело напряжено в ожидании удара, который размажет меня по асфальту.

В голове тут же появляется образ Юли.

«Я очень-очень тебя люблю, моя девочка. Так сильно люблю».

Всхлипываю, стискиваю пальцы в кулаки и понимаю, что удара до сих пор нет.

Вместо него я чувствую запах горелой резины, слышу пронзительный визг тормозов и оглушительный гудок, который бьет по барабанным перепонкам.

Растерянно открываю глаза и вижу черный внедорожник, передние колеса которого заехали на тротуар сбоку от меня.

Ноги подкашиваются, я падаю на колени прямо посреди "зебры" и начинаю задыхаться.

Пока прижимаю ладонь к груди, дверь машины распахивается. Из-за руля на улицу выскакивает огромный, высоченный мужчина в черной футболке.

— Тебе жить надоело? — орет на всю улицу.

Смотрю на него и чувствую острую боль в районе солнечного сплетения.

Слезы текут по щекам ручьем. Я реву не от боли, а от дикого, животного страха и осознания, что я могла лишить своего ребенка мамы. Самой ужасной на свете мамы…

– Эй! Ты меня слышишь?

Мужчина подбегает ближе, но, увидев мое состояние, замолкает. Его взгляд скользит по моему лицу, и он спрашивает:

– Ты в порядке? Ударилась?

Я качаю головой.

Он оглядывается по сторонам, а собравшиеся на переходе люди смотрят на нас с осуждением и любопытством.

– Может, скорую? Выглядишь... не очень.

– Нет! – вырывается у меня резче, чем хотелось, и я начинаю быстро подниматься.

Подбираю с асфальта сумку и понимаю, что на фоне случившегося сейчас мое увольнение кажется мелким недоразумением.

Осознав это окончательно и бесповоротно, я начинаю смеяться. Выплескиваю в этот смех весь свой страх, ужас и злость.

Мужик, видя мою истерику, вздыхает и начинает помогать подняться. Вцепляется мне в локоть и тянет на тротуар.

– Ну, раз жива… — сует мне в руки несколько купюр и направляется к своей машине. – Береги себя.

Шмыгаю носом, смотрю на смятые в ладони бумажки, а потом на отъезжающий внедорожник.

Шок медленно отступает, уступая место новой волне отчаяния.

Стеклов.

Это он попросил Артема меня уволить.

Это он снова решил поиграть в Бога…

Всхлипываю и с трудом достаю из сумочки телефон. На экране — уведомление от Ирины.

Фото: Юля, смущенно улыбаясь, держит за руку плюшевого ежа.

Подпись: "Все хорошо! Завтракаем, потом пойдем в парк. Не волнуйтесь, Алиса Игоревна :)"

На глаза в эту же секунду снова наворачиваются слезы, все от того же страха и жгучего стыда. Я должна быть аккуратнее, я должна беречь не только дочку, но и себя.

Вытираю слезы, разглядываю Юлино фото. Она точно в порядке, в отличие от меня.

Я же стою посреди улицы, грязная, безработная, чуть не ставшая кровавым пятном на асфальте неудачница.

Как я до этого докатилась? Я была лучшей на курсе. Я была такой перспективной, такой пробивной. Я мечтала о блестящей карьере, хотела до двадцати шести побывать не менее чем в десяти странах, стать ведущим специалистом к этому возрасту, а на деле я самая обыкновенная неудачница.

Сминаю сунутые мужиком из внедорожника купюры в кулак, а потом отправляю их в карман пиджака.

Меня цинично вышвырнули с работы, за которую я держалась мертвой хваткой.

Я снова у разбитого корыта. Снова в отчаянии…

Но теперь оно стало еще глубже, потому что Стеклов вернулся.

Он взял мою жизнь под контроль и начал методично ее ломать.

Лишил работы, чувства безопасности, чувства собственного достоинства…

Поднимаю голову. Серое небо давит, а люди спешат по своим делам, не замечая моей катастрофы.

Мне даже позвонить некому. Обсудить происходящее, получить хоть какую-то поддержку…

Я уже шесть лет живу с мыслью, что все это ради Юли. Все мои усилия и старания — ради нее. Самой мне, словно, ничего уже больше и не надо. Руки с каждым годом опускаются все больше и больше…

Смотрю на свое отражение в окнах проезжающего мимо автобуса и вижу там измученное лицо женщины, которая знает, что пока ее дочь в ней нуждается, сдаваться нельзя!

Даже когда кажется, что выхода совсем нет.

Автобус набирает скорость, а я наконец-то перехожу дорогу. В этот раз удачно.

Оказавшись на другой стороне, направляюсь к метро и слышу громкий машинный гудок позади. Оборачиваюсь от неожиданности и снова вижу тот черный внедорожник. Он притормаживает рядом со мной, прижимаясь колесами к бордюру.

— Девушка, — говорит мужчина в открытое окно, — давайте я вас подвезу. Может, вам к врачу лучше?

— Со мной все нормально.

— Вы извините. Я как дебил себя повел. Сам виноват, а на вас наорал. Извините. Садитесь. Вы хромаете.

— Да? — хмурюсь и, притормозив, смотрю на свои ноги.

Видимо, ударилась коленом, когда завалилась на асфальт от страха.

— Давайте к врачу?

Мужчина взволнованно бегает глазами по моему лицу, и я вижу, что он и правда переживает. Даже несмотря на то, что внешность у него суровая.

В другой бы ситуации я бы держалась от него подальше, но сейчас меня по-прежнему продолжает потряхивать, и я соглашаюсь.

— Меня Павел зовут, а вас?

— Алиса.

Павел кивает, выскакивает из машины, открывает мне дверь и помогает сесть.

— Слушайте, извините. Я не заметил красный. У самого руки дрожат до сих пор, — показывает мне свои ладони. — У моего друга своя клиника. Там хорошие врачи. Вас осмотрят, если нужны лекарства, я всю оплачу.

— Ладно, — соглашаюсь и вжимаюсь затылком в подголовник.

Меня накрывает мнимое чувство безопасности. Правда, после клиники, осмотра врача и нескольких смешных историй от Павла по дороге ко мне домой, чувство безопасности становится почти настоящим.

— Алиса, извини еще раз. Мой номер, — протягивает визитку, — если нужна будет любая помощь, ты звони.

— Хорошо. Спасибо.

— А вообще, я бы встретился с тобой еще раз, если ты не против.

18

— Посмотрим, — пожимаю плечами и выскальзываю из машины.

Павел не уезжает, пока я не захожу в подъезд. Только хлопнув дверью, я слышу, как машина трогается с места, и улыбаюсь.

Это так глупо, конечно. Но все равно немножко отогревает.

Поднимаюсь по ступенькам к себе в квартиру, а когда попадаю внутрь, слышу громкие рыдания Юли и не менее громкий крик няни:

— Ты сейчас у меня получишь, гадина!

Застываю буквально на секунду, пока тело омывает ледяной шок, а потом срываюсь с места.

Вбегаю на кухню, и слышу свой хриплый, режущий как нож воздух, голос.

— Что здесь происходит?! — кричу и вижу заливающуюся слезами Юлю.

Моя дочка вжалась в угол. Ее любимый плюшевый еж валяется на полу рядом, а Ирина стоит над ней, красная от ярости, и, судя по всему, хочет отвесить моему ребенку подзатыльник.

— Алиса Игоревна! Наконец-то! — начинает тараторить няня. — Вы только посмотрите! Посмотрите, — сует мне в руки свой телефон с разбитым экраном. — Посмотрите, что сделала ваша дочь. Она специально уронила мой телефон на плитку!

— Я не специально! — кричит Юля, продолжая рыдать, и пытается броситься ко мне.

Ирина резко преграждает ей путь со словами:

— Стоять! Никуда ты не пойдешь!

Смотрю на весь этот кошмар и чувствую свирепую ярость.

— Отойди от нее. Сейчас же, — произношу тихо, но так, что Ирина непроизвольно делает шаг назад. Я прохожу мимо нее, словно не замечая, опускаюсь на колени перед Юлей и крепко обнимаю ее дрожащее тельце. Она вцепляется в меня, как в спасительный круг.

— Она... она... врет... — лепечет Юля сквозь рыдания в мою шею. — Я не трогала телефон. Я играла, это она кинулась в меня игрушкой, но попала в телефон и он упал со стола.

— Врешь, гадина! — шипит Ирина.

Поднимаю голову, несколько долгих секунд смотрю на няньку и холодно произношу:

— Пошла отсюда вон.

— Что? Что вы сказали? Я этого так не оставлю. Поняла?

Я медленно поднимаюсь, пряча Юлю себе за спину.

— Я сейчас вызову полицию и…

Ирина прищуривается и схватив телефон, выскакивает из квартиры, громко хлопнув дверью напоследок.

По-хорошему, я должна была ее задержать. Вызвать полицию. Наказать. Но я так растерялась…

— Она тебя ударила? — спрашиваю у Юли, снова присаживаясь перед ней на корточки.

— Нет, только кричала, — Юля всхлипывает.

— Все хорошо, моя маленькая. Все хорошо. Прости меня, — крепко прижимаю дочку к себе. — Прости.

Мысль, что Юля все утро провела с этой тварью, сжигает изнутри. Чувство вины накрывает с новой силой. Я оставила ее. Опять.

— Прости... — шепчу я ей в макушку. — Прости меня…

***

Следующие сутки я не отхожу от Юли ни на шаг. Моментами мне даже кажется, что я испытываю радость от того, что меня уволили и я без зазрения совести могу быть рядом со своим ребенком. В итоге решаю, что начну искать новую работу лишь тогда, когда откроют садик.

Все утро мы играем в настолку, а я продолжаю приглядываться к Юле, боясь, что эпизод с няней гораздо глубже пошатнул ее психику, чем могло показаться на первый взгляд.

В обед Юля с удовольствием съедает суп и снова тянет меня играть.

— Нужно вымыть тарелки, — целую дочку в лоб. — Подождешь немного?

— Ага.

Юля кивает, а в дверь звонят.

— Кто это, мам?

— Сейчас узнаем, — улыбаюсь и иду открывать. — Кто? — спрашиваю в домофонную трубку.

— Участковый.

— Открываю, — щелкаю на кнопку, испытывая легкое волнение. Что от нас могло понадобиться участковому?

Когда звонок в дверь повторяется, и я ее открываю, то вижу перед собой не только участкового, но и двух женщин лет сорока пяти.

— Ростовецкая Алиса Игоревна? — спрашивает та, что повыше.

— Да… Это я… — киваю.

— Мы из органов опеки и попечительства. К нам поступила информация, вызывающая серьезную обеспокоенность условиями содержания и воспитания несовершеннолетней Юлии Ростовецкой. Разрешите войти?!

Завтра продолжим

19

Это не звучит, как вопрос. Это факт. Они ставят меня перед фактом и грузно переступают через порог в моей прихожей. В нос при этом тут же ударяет запах чужих тяжелых духов.

Как только женщины оказываются внутри квартиры, их взгляды скользят по стенам, полу, дверям и Юле, вышедшей из кухни.

— Мама, это кто? — шепчет дочь, вцепляясь пальцами в край двери.

— Это ко мне, моя хорошая. Мы быстро поговорим, а ты поиграй у себя в комнате, — отвечаю, стараясь выглядеть максимально спокойно, пока внутри все сжимается от отчаяния и страха.

Боже, только не при ней. Только не сейчас.

— Ребенок может остаться, — холодно констатирует невысокая сотрудница опеки и открывает свою папку. — Нам нужно с ней пообщаться.

— Нет! — преграждаю им путь на кухню. — Вы сначала скажите, на каком основании пришли.

— Нам поступил сигнал о ненадлежащем уходе за ребенком, отсутствии должного присмотра и возможном психологическом насилии. А также о том, что несовершеннолетняя может оставаться дома одна на длительное время, — буравит меня взглядом. — Или с престарелой соседкой…

— Кто вам сообщил? — переспрашиваю.

— Сигнал поступил от гражданина, заинтересованного в благополучии девочки.

От заинтересованного гражданина? Это Стеклов что ли?

Он ведь мог…

— Разрешите осмотреть жилое помещение.

— Осматривайте.

— И задать ребенку пару вопросов. Мама тебя ругает? — обращается к Юле. — Бьет? Ты часто остаешься дома одна? Тебе бывает страшно?

Они вываливают на Юлю целый ворох вопросов, и нижняя губа моей девочки начинает дрожать.

— Отвечай, Юленька, не бойся. Мама тебя обижает?

— Нет, — Юля крутит головой. — Только Ира хотела. Вчера.

Зажмуриваюсь, а сотрудница опеки с холодком пробегается по мне взглядом.

— Какая Ира?

— Няня, но она к нам больше не приходит.

Сотрудница делает заметку в своей папке, а потом обращается ко мне:

— Вы оставили ребенка с няней, которая ее ударила?

— Нет, — мотаю головой, — то есть…

— Все с вами ясно!

Взгляды сотрудников опеки тут же встречаются, и в этом молчаливом обмене читается все: осуждение, подтверждение худших подозрений, готовность к действию.

Та, что повыше, обводит взглядом Юлину спальню, игрушки, чистую постель, что-то шепчет своей коллеге, но их взгляды не смягчаются.

Дальше они заглядывают в холодильник, ванную, шкафы, просят меня показать трудовую книжку и, увидев там запись о сокращении, снова переглядываются.

— То есть работы на данный момент у вас тоже нет…

— Понимаете, меня сократили сутки назад. Я просто…

— Работы у вас сейчас нет? — повторяет вопрос строже.

— Нет…

— Жилье соответствует санитарным нормам, — констатирует сухо, — однако поступившая информация о потенциальном риске оставления ребенка без надзора вызывает серьезные основания для проведения дальнейшей проверки. Вам необходимо явиться к нам завтра в десять утра для дачи пояснений и предоставления документов, — протягивает бумажку с перечнем этих документов.

— Хорошо, — часто киваю, — я все принесу.

— А сейчас соберите ребенка. До завершения проверки и вынесения решения несовершеннолетняя Юлия Ростовецкая не может оставаться под вашим присмотром.

— Что? — пячусь назад и чувствую, как мне физически становится плохо. В глазах темнеет, и я перестаю чувствовать почву под ногами.

— Марина, — слышу шипение, — нормальные условия. Не наркоманка, не пьяница…

— У нас есть правила!

— Что мы будем ребенка таскать туда-сюда?

— Ладно, подпишите вот это, — сует мне лист. — Ребенок, в виде исключения, останется с вами. Но…

— Я все поняла, — тараторю и ставлю подпись. — Я все принесу. Я люблю свою дочь, я…

— До свидания.

Женщины уходят так же быстро, как и пришли, оставляя после себя только запах тяжелых, резких духов.

Быстро запираю дверь на все замки и, прислонившись к ней спиной, медленно сползаю на пол. Юля тут же бросается ко мне и крепко обнимает за шею.

Зарываюсь лицом ей в волосы, а тело сотрясают беззвучные рыдания.

Ярость, унижение, беспомощность – все смешивается в один черный ком, разрывающий грудь изнутри.

Как он мог так с нами поступить?

Зачем?

ЗАВТРА ПРОДОЛЖИМ ❤️ СПАСИБО ВСЕМ КТО РЕШИЛ ПОЙТИ С ГЕРОЯМИ ДАЛЬШЕ

20

Мои беззвучные рыдания переходят в тихий, бессильный стон. Я сижу на холодном полу прихожей, а Юля тихонечко гладит меня по волосам.

Она испугалась, а я своим поведением сейчас делаю только хуже. Что я за мать такая?

— Мамочка, не плачь… всё хорошо…

Ее шепот, полный искреннего волнения, становится последней каплей, и я рывком поднимаюсь с пола. Быстро растираю слезы по щекам и прижимаю дочку к себе.

Не думай, Стеклов, я не оставлю это просто так.

Он пожалеет! Он за все ответит, может быть, не сегодня, но обязательно ответит!

— Зайка, сделаешь маме чай? — спрашиваю, выдавливая улыбку.

Мне нужно взять себя в руки. Я просто обязана это сделать! Я не имею больше права на слезы и деструктивные эмоции. Я должна своей дочери. Я обязана сделать ее детство счастливым!

— Конечно, мамочка, — с энтузиазмом отзывается Юля и бежит на кухню.

Улыбаюсь ей вслед и на ватных ногах иду в свою спальню. Беру с тумбочки телефон, а руки трясутся так, что я едва могу разблокировать экран.

Номера Стеклова у меня нет, но я прекрасно знаю, у кого он есть. У Артема. Ему и звоню. После долгих препираний Артем все же скидывает мне контакты Стеклова, окончательно подтверждая, что мое увольнение — дело рук Глеба.

Получив сообщение, моя бравада тут же стихает, и я замираю посреди комнаты, глядя в экран. Сердце тем временем сжимается, а пульс учащается до такой степени, что я чувствую его удары где-то в горле.

Чтобы позвонить Глебу, мне требуется все мое самообладание и смелость.

Выдыхаю, нажимаю «вызов» и прикладываю телефон к уху, слыша длинные гудки. Каждый — как удар молота по наковальне.

— Привет, Алиса.

Вздрагиваю, а его спокойный голос с первых же секунд вызывает раздражение.

Воздуха в легких становится так много, что вместо крика из горла вырывается лишь хриплый шепот, полный ненависти.

— Ну что, ты доволен? Достиг желаемого? — надрывно смеюсь. — Это же так по-мужски, правда, Глеб?

Стеклов молчит и подает голос лишь после долгой паузы. Я слышу, как ему что-то говорят на фоне. Даже сейчас он отдает предпочтение кому-то еще...

— Ты о чем, Алиса?

— Не делай вид, что не знаешь!

— Я действительно не в курсе. Что-то случилось? С Юлей?

На мгновение мне даже кажется, что в его голосе проскальзывает волнение за дочь. Но мне так только кажется, я уверена…

— С Юлей, — проговариваю зло. — К нам пришла опека, — срываюсь на крик. — Моего ребенка допрашивали! Нашу квартиру осматривали так, будто я преступница какая-то! Зачем ты это сделал? Неужели твое долбанное самолюбие настолько эгоцентрично! — всхлипываю, снова перескакивая на шепот.

Горло саднит.

— Они рылись в моем холодильнике, в шкафах, спрашивали у моей дочери, любят ли ее здесь?! Любят! — почти не дышу, глотая воздух между словами. — Ты думал, я не пойму, что это сделал ты? Думал, поверю в какого-то «заинтересованного гражданина»? Да что я такого тебе сделала? Ты в свое время и так получил от меня все, — произношу отрешенно. — Выиграл. Потешил свое самолюбие. Ты выиграл. Так чего ты хочешь от нас теперь? Зачем все это делаешь? Почему просто не можешь оставить нас в покое? Она же твоя дочь! Почему ты хочешь причинить ей боль? У тебя нет сердца, Стеклов, — мотаю головой. — Нет.

Глеб молчит. Его молчание становится густым и тяжелым. А когда он наконец мне отвечает, в его голосе звучит металл.

— Прекрати истерить. Я не имею никакого отношения к опеке. Включи мозги и подумай, зачем мне это нужно?!

— Чтобы добить меня! Чтобы отнять у меня последнее! Ты отнял работу, теперь хочешь отнять дочь?! Ты больной, бесчеловечный урод! Ты…

— Алиса, — перебивает меня леденящим тоном.

Я замираю, сжав телефон так, что трещит корпус, а в трубке становится тихо. Стеклов явно остался один.

— Если бы я хотел забрать у тебя дочь, — он говорит медленно, растягивая слова, — я бы не стал звонить в опеку. Я бы просто приехал и забрал у тебя ребенка. По факту. Понимаешь? И никто ничего бы мне за это не сделал.

От его тона становится физически холодно.

— Тебе оставили какие-то контакты?

— Нет, то есть… — замолкаю.

Если это он, то сейчас Глеб просто втягивает меня в свою игру.

— Я тебе не верю, — выдыхаю, но в моем голосе уже нет прежней уверенности. — Это ты все подстроил. Больше просто некому. Никто не может с ноги завалиться в опеку и…

— Я дам своим людям распоряжение во всем разобраться. Буду у тебя, — делает паузу, — ближе к вечеру.

— Что?

Возмутиться я не успеваю, потому что Стеклов просто кладет трубку.

Как же так? Я хотела просто выяснить, почему он это сделал, а не вызывать его к нам, как черта из табакерки!

Что же теперь делать?

Оглядываюсь по сторонам, будто на меня кто-то смотрит, и на нервах роняю телефон на пол.

— Мама, я сделала чай! — кричит Юля.

— Спасибо, милая, — кричу в ответ и подбираю с пола смартфон.

Нужно успокоиться. Подумаешь, он приедет… ничего страшного не произойдет. Наверное…

Хмыкнув от досады, иду на кухню и именно в эту секунду осознаю — Стеклов сейчас показал мне, насколько я ничтожна и слаба в его глазах.

21

Он будет у меня ближе к вечеру…

Как я могла такое допустить?

Боже, сама своим же звонком вручила ему пропуск в наш с Юлей дом, в нашу жизнь, от которой всегда хотела его оградить.

— Мама, чай остывает! — слышу Юлин голосок.

— Иду, зайка! — отзываюсь уже из прихожей.

Делаю глубокий вдох, расправляю плечи и рисую на лице улыбку. Когда попадаю на кухню, Юля смотрит на меня во все глаза и, не увидев на моих щеках слез, приободряется. Сразу же становится обыденно активной и веселой.

— Вот чай, — протягивает мне кружку, как только я присаживаюсь за стол. — А можно те конфеты? — прищуривается и заговорщически смотрит на холодильник.

— Можно, доставай.

Юля, хлопнув в ладоши, бежит к холодильнику и вытаскивает оттуда конфеты из бельгийского шоколада.

— Давай открою, — протягиваю руку.

Юля отдает мне коробку, я быстро ее вскрываю и ставлю на стол. Дочь крутится рядом, и я на автомате целую ее в макушку, вдыхая сладкий запах ее волос. Этот родной аромат всегда действует лучше любого успокоительного.

— Мам, а что мы будем делать? Пойдем гулять?

— Пойдем, — соглашаюсь, потому что мне и самой не помешает подышать воздухом. — Только сначала я немножко приберусь дома, а ты порисуешь. Хорошо?

— Хорошо, — Юля часто кивает, уплетая конфеты. Сегодня — даже без ограничений.

Я до сих пор на таком стрессе, что неосознанно заглаживаю перед ней свою вину вот таким дурацким способом.

Пока Юля пьет чай, заедая его конфетами, никак не могу перестать думать о Глебе. Неужели это не он натравил опеку? Тогда кто? Та нянька? Но разве бы кто-то ее стал слушать? Или стали бы? А может, у нее там просто есть знакомые?

Бросаю быстрый взгляд на Юлю, а сердце сжимается. Я не могу ее подвести. Не могу!

Если это не Стеклов, то, хочу я того или нет, мне придется принять его помощь. Принять ее ради дочери, потому что одна я эту травлю не вывезу.

— Мам, я пошла рисовать!

— Иди, — киваю и снова улыбаюсь.

Юля задерживает на мне взгляд, будто хочет убедиться, что у нас все нормально и снова как раньше.

— Беги, — подмигиваю, и дочка, хохотнув, несется в детскую.

Смотрю ей вслед и собираю со стола кружки. Быстренько их мою, протираю пыль, снова загружаю машинку, а уже постиранное белье развешиваю на сушилку и составляю список, чего нам нужно будет прикупить на обратной дороге после прогулки.

Пока машинка стирает, Юля рисует, а утюг нагревается, включаю телевизор. Быстро щелкаю по каналам, наталкиваюсь на какой-то сериал и приступаю к глажке Юлькиных вещей.

Думать ни о чем, кроме глажки, пока ей занимаюсь, не получается, даже сериал не помогает отвлечься. Мысли настырно возвращаются к сегодняшнему утру. Кто мог пожаловаться в опеку?

Если это все же Глеб, зачем бы ему было приезжать? Чтобы отвести подозрения от себя?

Ладно, допустим, он решил так с нами сблизиться…

Черт!

Голова вот-вот взорвется. Ну зачем, зачем он появился? Без него было в разы легче и спокойнее. Мы просто жили, да, скромно, но в любви, понимании и с улыбками. Сейчас же что я, что Юля — все чаще и чаще плачем…

Складываю Юлины футболочки в стопочку, а в дверь снова звонят. Еще немного, и я буду реагировать на этот звук обмороком. В последнее время ничего хорошего после визитов нежданных гостей в моей жизни не случается.

Выключаю утюг из розетки и иду открывать. Снимаю трубку домофона и слышу голос сестры:

— Открывай, давай, Алиска!

— Алина? — бормочу и открываю подъездную дверь.

Сестра поднимается в квартиру за пару минут и, чмокнув меня в щеку, осматривается.

— Интерьерчик, — ухмыляется, а потом смотрит на свои туфли.

— У нас в обуви не ходят, — тут же сую ей тапки.

— Ой, ты все такая же, Алиска.

Алина закатывает глаза, но тапки надевает.

— Лучше расскажи, как жизнь?

— Лучше всех, — складываю руки на груди. Мы по-прежнему стоим в прихожей, и пригласить сестру дальше, вглубь квартиры, у меня язык не поворачивается.

Мы с ней с детства в разных положениях. Она — всеобщая любимица. Родилась слабенькой, мать часто лежала с ней по больницам и, естественно, отдавала всю себя. Я же просто была. Меня не унижали, не обделяли материально, но и вовлеченности в мою жизнь у родителей не было.

Когда мы выросли, я должна была быть идеальной. Всегда. Но у меня не вышло…

— У Масика встреча в Питере, мы буквально на три дня прилетели. Вот я и решила тебя навестить. Кстати, в семь родители прилетят, я им билеты купила, сто лет не виделись. На вечер забронила столик. Присоединитесь с племяшкой?

— Не думаю, что это хорошая идея, — выдавливаю из себя улыбку. — Чай или кофе будешь?

— Уверена, что я такой не пью, — отмахивается. — Ой, ты только не обижайся. Просто у меня давно уже все привычки поменялись. Сама понимаешь, круг общения обязывает…