Он вернет тебя

— Ага, — падает на диван и вжимается в угол.

— Многословно, — сажусь в кресло, стоящее напротив оттоманки. — Какого, Марьяна? У тебя три жизни?

— Я просто переборщила с шампанским!

— Просто переборщить с шампанским — это уснуть за барной стойкой в клубе. А когда тебя притаскивают на какую-то хату два чувака, чтобы трахнуть, это уже не «просто переборщила», — неосознанно повышаю голос. — И все это случилось потому, что ты сбежала от охраны.

— Я тебе говорила, что мне не нужны эти верзилы!

— Эти верзилы ограждают тебя вот от таких ситуаций.

— Правда? — смеется. — Может, ты себя лучше вспомнишь, а?

— Не обо мне речь!

— А если я не хочу жить по этим твоим правилам? Я не хочу! Понял? — захлебывается злостью и вскакивает с дивана. — Ты мне не папа!

— Естественно. Его уже сожрали черви.

Марьяна замирает, а я замечаю, как у нее дрогнули плечи.

— Ты монстр! — выпаливает резко, едва сдерживая слезы.

— А ты дура, если до сих пор не можешь понять одну простую вещь: когда твоему отцу в башку стреляет снайпер, нужно засунуть свое мнение в зад и делать так, как тебе говорят. Я тебе говорю — езди с охраной. Ты мне чем отвечаешь?

Марьяна всплескивает руками и несется обратно в спальню. Судя по хлопкам, открывает шкаф, а по звуку разъезжающейся молнии — выковыряла чемодан.

— Если я здесь пленница, то вернусь обратно в Париж.

— А какого х*я ты вообще оттуда приперлась?

— Может, у меня любовь! — орет через стену. — Но тебе не понять. Ты бесчувственный монстр. Ты кроме себя никого не любишь и никогда не любил. Ты…

— Ну-ка, удиви, — подпирая плечом дверной проем, наблюдаю, как Мари раскидывает свое тряпье по чемоданам.

— Я тебя ненавижу! Ты?! Вот ты, будешь рассказываешь, как мне жить? Самому не смешно? Ты же по горло в крови!

— Каждый день ухахатываюсь.

— Если бы папа был жив…

— Он бы точно научил всех нас жить законопослушно? — смеюсь. — Все это, — обвожу руками воздух, имея в виду бизнес, связи, включая их темную сторону, — его наследство. На которое ты кутишь в Париже, Майами и еще черти где. В такие моменты тебя мало волнует, откуда берутся деньги, на которые ты отжигаешь.

— Ты меня деньгами попрекаешь?

— Я тебя сам убью сейчас, — бешусь просто потому, что больше не вывожу этот тупой разговор по кругу. — Вали обратно в свой Париж!

— А я, — прищуривается и отпихивает чемодан, — передумала. Хочу остаться здесь. У меня, между прочим, парень появился. Мы полгода переписывались, — выдает с гордостью.

— Поздравляю. Свалишь от охраны — я лично тебе шею сверну. Поняла? Никаких уродов не понадобится.

Марьяна шумно выдыхает, кивает, а потом спрашивает:

— А что с теми… двумя?

— Рыб в заливе кормят. Все, я уехал, — иду к двери и от души хлопаю ей напоследок.

Идиотка!

Спускаюсь на улицу, хватая ртом теплый вечерний июльский воздух, не спеша сажусь в тачку.

Хочется пройтись, если честно.

Мозг плавится.

Отца не стало три года назад. Он вписался в очень нездоровую тему, и его убрали.

Я, конечно, всегда понимал, что в семейном бизнесе есть и так называемая темная сторона, но о масштабах не догадывался.

Пришлось в быстром темпе вникать, а потом договариваться, чтобы следом за отцом по могилкам всю нашу семейку не разложили. Папа все это дерьмо начал, а я разгребаю. И удовольствия вот вообще не испытываю.

— Глеб Маркович, — догоняет охранник. — Там Гаврилов звонит. По поводу отгрузки в порту.

— Скажи, что я дал добро.

В некоторых вопросах до сих пор приходится проявлять гибкость…

— Понял.

Убираю руки в карманы и иду дальше, в сторону яхт-клуба.

Честно говоря, вообще не помню, когда последний раз вот так, без какой-то цели, ходил пешком.

Все осточертело.

Забавно, что я сегодня три раза вспомнил свои универовские годы. Было легко. Никаких забот. Никаких проблем. Вечный праздник. Феерия…

И почему я встретил ее именно сегодня?

Хмурюсь, достаю телефон и набираю Алентова.

— Ты где?

— Я… я тут… что-то срочное, Глеб Маркович? Мне нужно приехать?

— Нафиг ты мне сдался?! Про Алису расскажи.

— Какую?

— Ростовецкую, наверно. У тебя работает.

— А, Алиса. Три месяца работает, да. У нее только испытательный закончился. А что, понравилась?

— Мы учились вместе, придурок.

— А, простите. Я не знал, — тараторит, отдаляясь от источника громкой музыки.

— Лучше скажи, что у нее на личном?

— В разводе, наверное.

— Почему «наверное»?

— У нее ребенок есть, но про мужа она не говорила ни разу. Разошлись, видимо. Ну и в паспорте без отметок.

— Понял. Ладно, давай, празднуй жизнь дальше.

Делаю еще пару шагов, а потом жестом зову охранника.

Алиса. Алиса. Алиса.

И зачем же мы снова встретились?

— Слушай, найдите мне адрес Ростовецкой Алисы… — напрягаю память, чтобы вспомнить ее отчество, но в итоге понимаю, что я его и не знал никогда. — У Алентова работает, короче. Ну и так, в общих чертах пробейте, что к чему.

— Понял. Пару часов подождете?

— Попробую. Все, исчезни.

6

Алиса

«В Санкт-Петербурге восемь часов утра. Солнечно», — звучит по телевизору.

— Вы бы хоть в окно смотрели, — вздыхаю, задергивая тюль. Еще с ночи льет, как из ведра.

— Мама, я готова!

Юля забегает на кухню в ярко-розовом купальнике. Сегодня суббота, и по плану у нас аквапарк.

— Солнышко, сначала завтрак, — накрываю кастрюльку с кашей крышкой.

— Не буду, — дочь морщит нос и крутится вокруг своей оси, наслаждаясь, как вместе с ней кружит юбочка, пришитая к трусикам.

— Юль, — делаю голос строже.

— Ну, мам…

— Давай хотя бы утром в тебя попадет нормальная еда. Ты ведь сто процентов захочешь пообедать мороженым.

— Ладно, — дочь обреченно вздыхает и забирается на стул, вооружившись ложкой.

Пока ставлю перед ней тарелку и варю себе кофе, на телефон «падает» сообщение от Нади.

«Алиса, форс-мажор, через час надо быть в офисе».

Несколько раз перечитываю сообщение и с опаской смотрю на дочку. Она грезила аквапарком последний месяц, за который я бесчисленное количество раз кормила ее «завтраками». И вот когда мы все-таки нашли время, все снова летит к чертям.

Написать Наде, что не могу, — не вариант. У меня только-только закончился испытательный. На собеседовании я всеми правдами и неправдами уверяла эйчара, что наличие у меня ребенка никак не повлияет на работу, которая часто бывает сверхурочной за доплату.

Зажмуриваюсь и крепко стискиваю в руках смартфон. Вот что теперь делать?

Юля весело болтает под столом ногами, и я без труда могу прочесть ее мысли. Она УЖЕ катится с очередной горки в аквапарке и плещется в бассейне.

Как я сейчас скажу ей, что все снова переносится?

Как?

— Мам, я доела, — показывает чистую тарелку. — Пойду рюкзак соберу. Нужно взять нарукавники и новые шлепки с пчелками.

Юля спрыгивает на пол и бежит к себе. Я же сползаю к полу, прислонившись к тумбе кухонного гарнитура, и чувствую, как дрожат руки. Хочется реветь навзрыд.

Я уделяю своему ребенку крайне мало времени просто потому, что хочу обеспечить нам достойную жизнь. Я так сильно стараюсь, но кажется, этого недостаточно.

Я ужасная мать.

Всхлипываю и зажимаю рот ладонью.

Нужно собраться. Нужно встать, взять себя в руки и попробовать все объяснить дочери. Только какие слова подобрать?

Я ей обещала. Обещала же!

Вытираю слезинки на щеках и, с шумом выпустив воздух из легких, поднимаюсь на ноги.

Когда заглядываю в детскую, Юля скачет на коврике в виде классиков. Заметив меня, поворачивает голову и машет рукой.

Прохожу вглубь детской и присаживаюсь на кровать, зажимая ладони коленями.

— Юль, — зову совсем тихо. — Юля, — делаю это уже громче. — Подойди, пожалуйста.

Юля заканчивает прыгать и бежит ко мне.

— Чего? — сдувает со лба челку.

— Доченька, мы с тобой обязательно сходим в аквапарк, но…

— Не сегодня? — спрашивает шепотом.

Качнув головой, сжимаю ее ручки в своих ладонях.

— Мне нужно срочно сходить на работу. Я понимаю, что обещала… но…

Юля всхлипывает и вырывает руки.

— Ты всегда только обещаешь! — ее голос дрожит от обиды, а глаза наливаются слезами.

В горле встает ком, и я не могу вдохнуть. Она права. Я действительно всегда только обещаю…

— Доченька… — пробую обнять ее, но Юля отшатывается от меня, как от огня.

— Я ненавижу твою работу и хочу, чтобы тебя уволили!

Хватаю ртом воздух и не знаю, что ей сказать.

Что? Что нам нужны деньги? Что если я потеряю эту работу, нам будет еще хуже? Она шестилетний ребенок. Она не должна думать о деньгах. Она должна думать о горках и бассейнах с шариками.

— Я… я постараюсь вернуться побыстрее, — шепчу, сама не веря в свои же слова.

— Ты всегда мне врешь, мамочка. Всегда!

7

Юля начинает рыдать, а мой телефон, лежащий на кухне, оживает.

Это сто процентов Надя.

Звонок звучит как приговор, усиливая чувство безысходности. Я нервно перевожу взгляд то на дочь, то на дверной проем. Юля замолкает.

Мы переглядываемся, и я вижу в ее глазах чистую детскую ненависть. Она злится на всех вокруг. На мою начальницу, которая выдергивает меня на работу, на меня, потому что я, в ее глазах, бросаю свою дочь…

— Мне нужно ответить, — шепчу и поднимаюсь на ноги. Колени подкашиваются.

Торопливо перемещаюсь на кухню и механически подношу телефон к уху.

— Алло? — хриплю в трубку.

— Алис, ты где? — кричит Надя. — Ты в курсе, что случилось? У строителей перенеслись сроки проверки, клиент орёт, нужно завершить все сегодня. Это срочно!

Дочь в это время выглядывает из детской, замирая в дверном проеме.

— Я выезжаю, — говорю глухо, видя, как Юля в этот момент разворачивается и бросается к своей кровати, зарываясь лицом в подушку. Ее плечики вздрагивают от тихих, надрывных всхлипов.

— Час? Алис, ты издеваешься? Тебе ехать минут тридцать! Жду через полчаса. Все!

— Постараюсь, — бормочу, слыша в ответ гудки.

Обессиленно опускаю руку, и телефон падает на пол — мои пальцы больше просто не в силах его держать.

Мне физически плохо. Голова кружится, тело кажется слишком тяжелым, и я едва нахожу в себе силы, чтобы сделать шаг.

Потом еще и еще один, пока не добираюсь до детской.

Юля лежит на кровати, свернувшись в комочек. Снова подавив в себе всхлип, ложусь рядом с дочкой и крепко ее обнимаю.

— Солнышко, прости меня, — шепчу и глажу ее по голове. Юля вздрагивает, но не отстраняется. — Я понимаю, что тебе обидно. Правда-правда. Мы обязательно сходим в аквапарк, я даю тебе слово. Слышишь? Если мама не будет работать, мы не сможем покупать тебе красивые платья, ходить в аквапарк…

— Мне не нужны красивые платья! И аквапарк не нужен! Я хочу быть дома с тобой! Вдвоем!

— Я знаю, — шепчу, и слезы наконец прорываются, скатываясь огромными каплями по щекам. — Я знаю, моя хорошая. Я постараюсь… я обязательно постараюсь исправиться. Мы… мы обязательно пойдем. Вдвоем. Обещаю. Честное мамино.

Юля медленно переворачивается и заглядывает мне в глаза.

Смотрит, конечно, с недоверием, но я вижу в ее глазах надежду и немного выдыхаю.

— Правда? — шепчет.

— Правда, — киваю, вытирая ее слезы и свои. — Честное-честное мамино. А сегодня… — глубоко вдыхаю. — С тобой остается Дарья Ивановна. Ладно? Она заберет тебя к себе, накормит обедом, поиграет. Я буду стараться приехать домой быстрее, ладно? А вечером мы с тобой сделаем пиццу. С ананасами. Ты же любишь?!

Юля все еще надувшись сопит, изучая мое лицо. Видимо, ищет подвох.

— Хорошо, — соглашается, едва заметно кивнув. — Только… только правда приходи быстро.

— Конечно, — улыбаюсь и целую Юлю в щеку, крепко прижимая к себе. — Я сейчас позвоню Дарье Ивановне.

Пока Юля, всхлипывая, слезая с кровати, я бегу на кухню и хватаю с пола телефон. Пальцы все еще дрожат, когда набираю номер соседки.

— Алло? Дарья Ивановна, это Алиса… Извините, что беспокою, но у меня жуткий форс-мажор на работе… Не могла бы вы снова посидеть с Юлей?

— Конечно, Алисочка.

— Спасибо вам. Спасибо, — тараторю и, положив трубку, выдыхаю.

Юля в этот момент заглядывает на кухню, и по ее щеке снова катится слезинка.

Крепко стискиваю зубы, чтобы снова не заплакать, и бросаю взгляд в окно, за которым хлещет дождь.

Холодные струи стекают по стеклу, как слезы. Иногда цена «достойной жизни» оказывается слишком высока, потому что расплачиваются за нее наши дети. Расплачиваются одиночеством, своими слезами и разбитыми надеждами.

Я снова чувствую себя предательницей, но еще отвратительнее я почувствую себя, когда вернусь домой…

8

Глеб

Два дня затягиваются на неделю.

По городу проходит слух, что я в Северной столице, поэтому избежать некоторых приятных и не очень встреч не получается.

В среду как бы случайно пересекаемся в кофейне у Казанского собора с Уваровым. Виктор Сергеевич вскользь упоминает о небольших сложностях с документацией в порту и необходимости заручиться поддержкой Валида.

Вечером на этой же теме «наслаждаемся» видами города с Невы уже втроем: я, Уваров и Асхадов. Разговор снова идет про особые условия прохождения наших грузовиков через терминал и благодарностях отдельным людям в портовой администрации.

Приходим к общему мнению, через кого можно почти в белую протащить груз, и, естественно, выпиваем за успешный исход дела.

В четверг встречаюсь с купленным чинушей в закрытом мужском клубе. Много пьем и говорим ни о чем. Только под конец касаемся порта и вскользь одобряем пару «серых схем».

Все это время я держу в голове информацию, которую моя служба безопасности нарыла на Алису. У нее и правда есть дочь. Есть дочь и нет мужика. Замужем она тоже не была, хотя разве в наше время — это что-то значит?

Ребенку пять лет и восемь месяцев. Если чуть ослабить контроль и позволить мысли о том, что она может быть моей дочкой, закрасться в голову, пальцы на руках начинают подрагивать.

Если она мой ребенок, это хорошо и плохо одновременно.

В пятницу с утра отходим на яхте в залив с Виктором Сергеевичем и Валидом на рыбалку.

Бухаем и снова обсуждаем висящую над нами проблему.

— Груз может застрять, — нервно дергается Асхадов и заливает в себя стопку водки.

— Каким образом? — откидываюсь на спинку дивана.

— А мало вариантов?

— Полно, — киваю в знак согласия.

Алкоголь не притупляет чувства. Не смягчает обстановку, наоборот, только накаляет. Все на нервах. Все трясутся за свое бабло и свободу. Я не исключение, естественно.

— Ты же понимаешь, Глеб, мы все в одной лодке, — мягко напоминает Виктор Сергеевич.

— С вами забудешь... Он сказал, что в случае чего все разрулит, — повторяюсь.

— Дай Бог, — вздыхает Уваров и наливает еще по рюмочке.

А уже утром в субботу мы с ним один на один встречаемся на набережной у Лахты и неспешно прогуливаемся вдоль залива. Говорим, как и всегда, о больших возможностях. Уваров проталкивает свое мнение о важности доверия, мол, мы все в связке.

Бегло обсуждаем конкретные шаги, когда груз пересечет границу: вплоть до номеров терминалов, подписей на бумажках и сумм, которые придется отстегивать направо и налево.

Все это время ветер и мелкий дождь бьют по роже. Зонты не спасают. А поговорить без людей требуется. Хотя по итогу нам остается тупо ждать. Ждать и надеяться, что все пройдет гладко.

После встречи с Уваровым возвращаюсь в отель, понимая, что задержусь в городе еще на сутки. Мысли о Алисе не покидают, поэтому я решаю наведаться к ней сам.

После душа и плотного завтрака брею морду, которая за неделю обросла щетиной, и еду по адресу, где она живет.

Обычный район со старым фондом. Не очень далеко от центра. Алиска взяла здесь двушку в ипотеку, и, судя по бумажкам из банка, платить ей ее еще лет двадцать.

Припарковываю машину во дворе и, прихватив с заднего сидения пакет, поднимаюсь в квартиру. Дверь в подъезде девятиэтажки открывается ключом-таблеткой, но замок старый, и ее достаточно лишь посильнее дернуть.

Второй этаж. Квартира пятьдесят три.

Замираю на черном коврике и вжимаю палец в кнопку звонка.

Неделя была настолько бешеной, что каких-то особых эмоций я не испытываю.

Дверь открывается не сразу, а когда это случается, слышу детский взволнованный голос:

— Дашенька, я не сбегала, я просто хотела взять куклу…

Девочка тараторит, распахнув дверь, и только потом поднимает взгляд.

— Здрасте, — хлопает глазами, прижимая к груди плюшевого ежа.

— Привет. Мама дома?

9

— Мама на работе.

— И не говорила, что чужим открывать дверь нельзя?

— Я не вам открывала, — вздыхает, начиная активно теребить пальцами кончик хвоста. — Я сижу у соседки, на третьем этаже, — поясняет, — но она постоянно спит и смотрит скучные передачи. Я… — переходит на шепот, — от нее сбежала, чтобы посмотреть мультик. Она даже не заметит.

— Понял, — киваю, уже более внимательно рассматривая девчонку.

Она похожа на Алису. Копия. Глаза, вздернутый нос и характер…

Под ребрами в этот момент начинает щемить. Такая тупая, непривычная и слишком назойливая боль.

— А как вас зовут? Я маме передам, что вы заходили, — спрашивает, нервно сжимая в руках плюшевого ежа. Еще немного, и у бедного зверя от этого давления глаза из орбит вылетят.

— Может, ты позволишь мне подождать маму внутри? — киваю девочке за спину, в прихожую. Там тесно, но чисто. Висят яркие детские куртки, стоят крошечные розовые кроссовки.

— Документы покажите.

Юля откладывает ежа на тумбу позади себя и по-деловому откидывает хвостики за плечи.

— Документы? — невольно усмехаюсь. Это что-то новенькое. Общаться с детьми мне не впервой, но Юля превосходит все мои ожидания. Бойкая. Как и ее мать в свое время. — Права подойдут?

— Да! — часто кивает, уже протягивая руку.

— Тогда держи, — отдаю пластиковую карточку.

Юля ловко хватает ее одной рукой, а другой тут же вынимает из кармана шортов смартфон.

Слышу отчетливый щелчок камеры. Она их фотографирует?

Приподнимаю бровь. Юля смотрит в экран телефона, а потом на меня. Выглядит очень серьезной.

— Нате, — возвращает обратно. — Я отправила маме, — поясняет, но буквально пару секунд спустя ее лицо становится озадаченным. — Не отвечает… — Закусывает губу, сильнее прежнего. — И не читает, — добавляет тише, снова упираясь в меня взглядом.

— Может, занята? — предполагаю, и Юля тут же часто кивает.

— Да, она на работе. Ее вызвали. Срочно. Мама много работает, — вздыхает. — И устает. Мне хочется, чтобы она чаще была дома, — всхлипывает и, схватив с тумбы ежа, прижимает его к лицу.

Пауза затягивается. Девочка продолжает шмыгать носом, будто вот-вот разрыдается и вот это самое ожидание вводит меня в ступор. Приходится стиснуть зубы, чтобы с бросить это тупое оцепенение.

— Ты плачешь? — спрашиваю, чувствуя себя идиотом.

Юля мотает головой, прижимая игрушку к лицу сильнее.

Шумно выдохнув, присаживаюсь перед девочкой на корточки.

— Слушай, — касаюсь тоненького детского запястья. — Уверен, что мама тоже хочет быть дома чаще, просто не может. Взрослая жизнь — сложная штука, я тебе скажу.

— Вы тоже редко бываете дома? — высовывает один глаз из-за ежа.

— Только спать прихожу.

— Ого.

Юля хлопает длинными и густыми ресницами, все еще шмыгая носом.

— Угу, — киваю и выпрямляюсь.

— А откуда вы знаете маму?

— Мы… — касаюсь ладонью затылка, — вместе учились. В университете.

Юля хмурится, словно вспоминает, что вообще такое этот университет.

— Я на следующий год пойду в школу, — сообщает между делом.

— Класс, — киваю, глядя поверх Юлиной головы в узкий коридор квартиры. Вижу край кухни и детский рисунок на холодильнике – желтое солнце с лучами-спиральками. — Твой рисунок? — киваю в глубь квартиры.

Юля оборачивается.

— Ага. Мой. Это я давно рисовала. В том году.

— Понятно, — улыбаюсь, сам того не осознавая.

Юля же замолкает. Смотрит на меня, как ребенок, который понимает, что накосячил, сбежав от соседки, и теперь не знает, что делать с незваным гостем, пока мама недоступна.

Она ждет, что я буду делать дальше. Уйду или зайду в дом без разрешения?!

— Как зовут соседку? — оглядываюсь на лестницу.

— Дашенька.

— И она спит?

— Да. Всегда спит. Или смотрит скучные передачи, — тяжело вздыхает.

В моменте я даже копирую этот ее вздох. Неделя адреналина, не кончающейся водки и нервотрепки вызывает именно такую эмоцию. Хотя то, что теперь я стою перед пятилеткой с плюшевым ежом, решая, нарушать ли неприкосновенность жилища или оставить ее тут одну, вызывает гораздо больше эмоций.

Только вот они сковывают. Я чувствую себя неуютно, кто бы мог подумать.

А еще мне впервые становится страшно. Если Юля окажется моим ребенком, получится, что меня в ее жизни не было почти шесть лет…

Алиса, твою мать!

— Я подожду твою маму внизу, в машине, — принимаю решение уйти. — Хорошо?

— Хорошо, — Юля быстро соглашается и тут же начинает прикрывать дверь.

— И… — добавляю, когда расстояния между дверью и косяком почти не остается. — Не открывай дверь незнакомцам…

Из щели мелькает ее кивок, и дверь с глухо захлопывается. Чуть погодя щелкает замок. Умная девчонка.

Спускаюсь по лестнице, ощущая странную пустоту в груди.

Это не разочарование. Скорее… неверие.

Она и правда может быть моей дочкой…

Как только сажусь в машину, сразу тянусь за сигаретами. Прикуриваю и открываю окно.

Затягиваюсь, а дождь будто нарочно громче барабанит по крыше.

Груз в это время висит где-то на границе. Партнеры нервничают. А я сижу в промозглом питерском дворе, курю и думаю о пятилетней девочке, которая, возможно, моя дочь…

Жизнь – чертов цирк. И главный клоун в ней я. Остается только гадать, что скажет Алиса, когда увидит фото моих прав на своем телефоне. И главное – когда.

Откидываюсь затылком на подголовник и выдыхаю дым. Окно приоткрыто, и холодные назойливые капли залетают в салон. Ежусь. Ненавижу дождь.

Прикрываю глаза, прокручивая в голове короткий разговор с Юлей. Анализирую. Больше, конечно, ее внешность. Она может быть моей дочерью? Может. Она на меня похожа? Скорее нет, чем да. Хотя моя мелкая сестра вообще не похожа на нашу мать, она – вылитая прабабка, судя по фоткам…

Проходит полчаса. Дождь усиливается. Алиса на горизонте, естественно, не появляется. Зато я вижу Юлю. Она выбегает из подъезда и, оказавшись посреди двора, замирает под дождем. Крутит головой по сторонам и… ревет?

Толкаю дверь тачки, вылезаю из салона, и меня тут же передергивает от попадающих за шиворот ледяных капель.

Заметив меня, малая тут же трет глаза и бежит в мою сторону.

— Там! — хватает за руку. — Там Дашенька упала и не встает!

Жду обратную связь ❤️

Тж сегодня 30% скидки на мои романы о мажорах, которые возвращают свою любовь!
Пресыщенность ядом
https://litnet.com/shrt/Pdy6