Путь в Арвейн

Я боялась моргнуть, шевельнуться или глубоко вздохнуть.

А вдруг и меня можно так же отодвинуть?

Как мусор. Хлам. Как ненужный кусок дерева, что когда-то был чем-то ценным.

Если я сейчас умру — отодвинут ли меня носком туфли?

А как поступят с моим телом?

Грудь свело. Я не могла вдохнуть.

Я пыталась снова и снова, но воздух не поступал, он будто перекатывался в горле, как раскалённый уголь, но не доходил дальше.

В глазах потемнело.

Попыталась собраться, прогнать это, но оно не уходило.

Воздух будто застревал где-то в горле, меня знобило, в груди нещадно болело.

Я зажмурилась, пытаясь вернуть себя в реальность, но ничего не помогало: комната плыла, стены готовились обрушиться на меня и прижать насмерть. Одна рука сжимала до боли осколок гребня, другая цеплялась за горло. Ничего не получалось.

Страх медленно разливался по телу, накрывая с головой, сдавливая виски, заставляя кожу покрываться потом, а сердце — бешено колотиться в груди.

Что, если это не пройдёт?

Что, если я умру здесь, так и не сделав вдоха?

Где-то вдалеке, за пределами этого кошмара, доносились тёплый запах еды, смех и жизнь. Гости прибыли. Но это не касалось меня. Я была в другом месте, в другом мире, где не хватало воздуха, где сердце билось слишком быстро, а в груди росла пустота и пожирала меня целиком.

Паника не отпускала.

Она разрасталась, как пламя, поддуваемое тёплым ветром.

Я не знала, сколько это длилось.

Минуту? Десять? Час?

Но я не умерла.

Я просто заплакала. Навзрыд, как ребёнок. Как бесправное, отверженное существо, от которого легче избавиться, не обращать внимания, нежели узреть его муки.

Я не помню, когда слёзы начали литься, но они оказались горячими, обжигающими, и, кажется, впервые за долгое время я почувствовала что-то настоящее.

Я встала на четвереньки и сгребла волосы.

Можно было бы продать. Денег не вернуть, но… хоть что-то.

И тут я почувствовала крошечное тёплое существо и замерла.

Глазки-бусинки смотрели на меня с беспомощным трепетом. Маленький мышонок дрожал, прижавшись к стене, но не убегал, и я подняла его на разодранную ладонь.

Хрупкий, слабый и лысоватый. Он прижал ушки, забавно дёргал носиком, качая усиками, торчащими во все стороны. Странный, исхудавший и одинокий. Но он был живым.

Я провела пальцем по его спинке, и он вздрогнул.

— Всё будет хорошо, — прошептала я, глядя на существо, не нужное в этом доме, так же, как и я.

Внизу прозвучал новый взрыв смеха.

Дом жил и праздновал. Он был гостеприимен и добр. Но не для нас.

Я посадила мышонка в карман плаща и твёрдо решила: это больше не мой дом, мой дом — это я сама.

Глава 8 Тени прошлого

"Чем за общее счастье без толку страдать — Лучше счастье кому-нибудь близкому дать"; Омар Хайам

Каменка, к которой я притулилась спиной, давно остыла. Белый пепел оседал на уголёк где-то на самом дне очага. Мы с малышом всё смотрели на него в темноте ночи, и я гадала, как всё прошло и сделал ли Оли предложение. Я шептала мышонку уже, наверное, целый час, рассказывая тихо, почти беззвучно, про лес и борочея, о котором болтали мальчишки, про Кедровый Лал, в котором я родилась, про знаменитого предка Квинта, который бросил всё ради возлюбленной, но в браке долго не прожил, про Олиана Вальдиса — моего лучшего и, наверное, единственного друга.

Олиан появился почти сразу после последней поездки в храм, когда мой мир окончательно рухнул. Когда прозвучало в последний раз жёсткое сухое слово храмовника: «пуста». Он приехал с отцом и поселился у тётки Инессы. У его тети много детей, целых девятеро, а мужа нет. Был когда-то — от него первые двое. Потом он умер, и остальные появились непонятно от кого. Она почти всегда была беременна. Но не бедствовала, оттого и детям было что есть и во что одеться. К тому же с появлением каждого нового рта уезжали самые старшие.

Мать Оли погибла, и в одиночку немолодой Бут справиться с мальчиком не сумел. По его словам, ребёнок нуждался в женской опеке, и хотя Оли было уже десять, Инесса не отказала племяннику в тепле. Вскоре Бут купил старый дом, и весь посёлок собрался помочь его ремонтировать.

Каждые свободные руки были направлены на помощь соседу. Так мы вместе с другой ребятнёй помогали и доски таскать, и дом белить, и забор красить. Тогда я ещё работала наравне с Варном и Нойтой, хотя уже догадывалась, что жить как все мне осталось недолго: меня всё ещё не так явно ненавидели, но уже отстранили от стола, и общение со мной постепенно остывало.

Мы быстро сдружились с не глупым и общительным Олианом. Часто его горе затмевал звонкий смех, и все охотно забывали, как он попал в Кедровый. Он умело уходил от темы смерти матери, и никто не настаивал её поднимать.

А когда под давлением окружающих брат с сестрой окончательно отреклись от меня, мы с Олианом уже ходили вместе на речку, лазали по деревьям и играли в догонялки. Он затмевал всё вокруг — ловкий, умный, честный. Я не замечала, что творилось в моей жизни, увлечённо носясь с Оли по лесу, учась у него охоте, стрельбе из лука и даже чтению. Он был для меня лучом, освещавшим путь во мраке.

Когда он поступил в Дирк, я думала, что умру. Я плакала каждую ночь до его отъезда — горько и безутешно. Чувствовала, как разбивается последняя грань, защищавшая меня от всеобщей ненависти.

В день, когда он уехал, меня избили впервые. Мама говорила, что если я не перестану плакать, меня увезут в город рабов, как сына Инессы. У рабов нет еды. Нет печи. Нет одежды. Их клеймят и они становятся собственностью как скот. И если я не хочу становиться чей то скотиной мне нужно много работать и не жаловаться. А лучше просто замолкнуть и радоваться, что не продали.

Тогда я разучилась плакать. И сегодняшние слёзы меня пугали.

Дом успокоился. Голоса гостей стихли, люди разъехались, и домочадцы разбрелись по спальням. Бабка отперла дверь, пошаркала в комнатушку, не заметила меня в темноте, улеглась, покряхтела и уснула, а я осталась сидеть у каменки, не в силах снова подняться.

Спустя очередной длинный час, проведённый в воспоминаниях, послышался мерзкий протяжный скрип, и свет жировой свечи, трясущийся в чьих-то руках, расползся по комнатушке, отбрасывая жёлтые всполохи на стены и освещая также мою пустую койку. — Я тут, папа, — голос сорвался. — Это ты, сыночек? — вдруг прохрипела бабка. Голос её был сонным, тихим и непонятным. — Хороший мальчишка этот ваш Олиан… Скоро придёт свататься, совсем скоро… Отец не обратил на неё внимания; впрочем, он и меня не углядел. Только хаос, что творился вокруг, вряд ли можно было не заметить. — Спустись вниз, — приказал он мне, развернулся и вышел, так и не найдя меня.

Я встала, опираясь о стену. Левый глаз заплыл, скулы горели, бок пронзала боль. Каждое движение отдавалось в рёбра тупым, глухим эхом. Не впервые я шагнула в темноту, зная, что спускаться по лестнице будет больно. Не впервые еле двигалась вниз, боясь не удержаться, сорваться и упасть. Но в этот раз в кармане сидел малыш. Я боялась упасть и его раздавить.

Когда я добралась до кухни, отец ел. Он сидел за столом, угрюмо собирая себе еду из остатков праздничного ужина. — Ты бы ещё подрыхла по пути, — бросил он раздражённо. Я молча глядела вниз, мечтая раствориться в пространстве.

Праздничная скатерть перед глазами замызгана жирными пятнами и крошками. Куски пирога с зайчатиной валялись на разломанной глиняной тарелке посреди стола, начинка потемнела от холода, лук липко блестел в застывшем жире. Варенье получилось отменное, почти кончилось, да и от колбасы, нарезанной грубыми, кривыми кусками осталась всего пара колечек. Интересно, где сидел Оли? И куда посадили Бута? Вон там, где грубо разломан хлеб и корки подсохли, определённо сидел мой брат. А тут следы ребёнка — младшенького Инессы. Остатки похлёбки покрылись мутной плёнкой, и квашеная капуста осталась нетронутой. Дети такое не едят. Вон и Луиза не стала.

Отец молча откусил булку — корка хрустнула, но внутри тесто было мягким, пахло мёдом и маслом. Он, прожевав, вытянул из глиняной чаши маринованный огурец, хрустнул им, скривился, но дожевал, даже не взглянув на меня. — Пойдёшь, откроешь лавку, — с набитым ртом велел отец. — Варн невменяем, а мне надо в Палаш. Ты там всё разложишь, он подъедет позже.

Он завернул булочки в тряпку и завязал на узелок её концы. — Ты бы осталась с ним да помогла, — пробормотал он, не глядя в мою сторону. — Нечего дома целыми днями зад просиживать.

Когда он повернулся ко мне резко дёрнулся, вскочил было, но застыл удивленно. — Что на этот раз? — Запачкала платье Нойты и потеряла сдачу.

Отец передёрнул плечами. — На платье плевать. — Он бросил в рот кусок булки, прожевал и запил кислым молоком, досадно потянул носом. — А вот за сдачу поделом.

И он вновь от меня отвернулся, наполняя себе баклагу в дорогу.

Кивнув, я незаметно сгребла недоеденную краюху, боль откликнулась в боку на это легкое, казалось бы, телодвижение. Быстро сунув кусочек в карман, туда же, где сидел малыш, я постаралась разогнуться, не издавая ни звука. Я и не думала, что меня выгонят на улицу в такую рань: до третьего биения — часа два, дом не прибран, и если бы была на то малейшая возможность оставила бы мышонка наверху, а теперь придется брать на холод — выпускать его здесь равно смертному приговору.

На последок, когда я уже отошла, отец бросил через плечо: — Башку чем-нибудь завяжи и возьми Нойтин плащик. Нечего раскрашенной по посёлку шляться. Стыдобина.

Глава 9 Закоулок

Двор укрывал белый мягкий снег. Там, где я варила варенье на костре, намело пышные сугробы, и в них этой ночью лежал волкодав; он поднял голову на скрип двери, увидел меня и снова опустил. Заскулил протяжно и жалко. Я была уверена, что не смогу пройти и шага с этим огнём в боку, но ошиблась — идти я могла, как и влачить дальше своё незаметное существование, пробираясь сквозь мрак по занесённой дорожке и, собственно, по самой жизни. Ночную темень разгонял тусклый свет лампы: её дрожащие блики заменяли, хоть и плохо, ясный лунный свет, скрывшийся за облаками; скрип колёс постепенно стихал, тишина брала верх, и я, обессиленная, шла всё медленнее.

Шаг за шагом я добралась до лавки. Кашель царапал горло, в единственном здоровом глазу защипало; я пристроила телегу у входа и потянулась к шее за ключом. — Пойдём, — послышался знакомый голос. — Есть разговор.

От неожиданности я хотела оттолкнуть повозку назад и удрать, но вовремя остановила этот порыв и замерла; он вышел из тени переулка и встал на свет. Изменился. Вырос, окреп и возмужал: на широкие плечи накинут чёрный плащ, на боку висит длинный двуручный меч в кожаных искусных ножнах. Олиан Вальдис. Моя единственная ниточка к этому миру натянулась так, что казалось — вот-вот лопнет. В груди всё сжалось от обиды. Я опустила голову и глубже накинула капюшон, но всё же безропотно последовала за ним.

— Всю ночь поил этого дурака, чтобы тебя отпустили из дома, — бросил он через плечо; голос у него был раздражённый и уставший, что было совсем на него не похоже. Мы свернули за лавку в короткий тупиковый переулок.

Я бы выдержала ещё одну порку, но не встречу с ним; натянув капюшон ещё ниже, отвернулась. — Не поблагодаришь? — насмешливо спросил он. — Ни «здравствуй, Оли», ни «как хорошо, что можем поговорить как нормальные люди»? — Здравствуй, Оли, — голос сорвался, в неконтролируемом кашле, но увидев, что друг хочет подойти, я отстранилась и вытянула руку, чтобы он не приближался. Темнота скрывала меня, но кто их знает, этих сильных магов? Может, он и сквозь плащ всё видит и сквозь одежду.

— Я приехал за тобой, Огонёк.

Какие славные слова, и сколько в них боли. Моей боли. Ведь не за мной он приехал. — Не нужно было, — ответила я как можно холоднее. — Нам и встречаться нельзя. Я в брачный возраст вступила, знаешь ли...

Послышался отчётливый скрип зубов. Я отошла ещё на шаг, уперлась спиной в каменную кладку. Если совсем молчать, он уйдёт скорей? Потому что потом проблем не оберёшься. Скоро подъедет брат с похмелья, злей обычного, увидит с кем я говорю и что-нибудь мне сломает. А с пьяну может и Оли...

— Нельзя, значит? — Олиан оторвался от противоположной стены и в два шага преодолел то расстояние, которое я отчаянно воздвигала между нами. — А это можно? — он дернул капюшон, и тот рывком слетел с моего лица, не встретив даже слабого сопротивления. Пальцы окоченели от холода и слабости, вот и не удержали. Не спасли.

Я не видела его лица, но слышала дыхание — тяжёлое, надрывное и злое. — Я убью их.

Испуганно схватив его за руку, мне пришлось запрокинуть голову, от чего меня ослепила острая головная боль. — Не говори так! — пискнула я. — Это только моя вина, не думай о них плохо… — Ты издеваешься?! — проревел Оли, и, взяв меня за подбородок, внимательно осмотрел моё изувеченное лицо, провёл искромсанные пряди между пальцев, открыто свирепея.

— Нойта… — нелепо и отчаянно жестикулируя, я пыталась переубедить его, пока не поздно. — Она любит тебя… и это не она… — Не она что?! — Олиан зарычал. — Что она с тобой не сделала?

Он был в ярости, и мне стало страшно; я отпустила его ладонь, не зная, как заставить его не вмешиваться. — Ты сам знаешь, что я такое, — произнесла я наконец. — Дело не в них, а во мне. — А что с тобой не так? — Не начинай, Оли. Прошу, забудем. Как прошёл год? Всё сдал? Много выучил? — Я увезу тебя. — А я не поеду!

Он резко вдохнул, будто получил удар. А жаль — мог ведь понять, что дело не в нём вовсе. — Я не дам тебе пустить всё прахом из-за жалости. Твой отец говорит, что тебе сулят блестящее будущее… — я перевела дыхание, чтобы не закашляться от боли в груди. — Это не жалость. — Ты женишься на Нойте, а я останусь при родителях; так всем будет лучше. — Ты такую жену мне прочишь? — спросил он с горечью. — Ты её не знаешь, — упиралась я. — Она только со мной строга, а тебя любит. И Варн когда-нибудь женится… будет полегче.

Я замерла обречённо. А потом добавила: — А я… И захлопнула рот. На его челюсти заиграли желваки, ноздри раздулись, а глаза налились такой яростью, что я моментально попыталась отойти, увернуться хоть на шаг. Молниеносный кулак врезался в стену рядом с моим ухом. Удар пробил бы мне голову, если бы не был направлен в стену. От каменной кладки отлетели осколки, проступила трещинка. — Строга, значит, — повторил он про себя. — Ты не можешь мне помочь, Олиан, — молвила я, стараясь скрыть испуг, сковавший всё моё тело. — Моё место — либо в городе рабов, либо здесь. — Я сказал всё, что хотел, — ответил он ледяным голосом. — После праздников мы уезжаем. Попытайся дожить.

Я схватила его за руку ещё раз, умоляя: — Погоди, Оли… Если ты не сделаешь ей предложения… — Тогда что?

Он резко нагнулся, навис надо мной, как разъярённый медведь. — Они убьют тебя? — спросил он, внимательно глядя в мои глаза. Я промолчала. Как же он вырос! Такой огромный, высокий как скала. — Скажи мне правду! — потребовал Олиан.

Я почти вырвалась, но он поймал меня. Тёплый, добрый лучший друг — такой сильный, а ведь общество сильнее: оно сломает его, раскрошит между пальцев, как зыбкий пепел. — Вот тебе правда, Олиан, — сказала я и оттолкнула его руку. — Я не хочу с тобой никуда уезжать.

Его лицо потемнело; черты охладели, будто я плеснула ему в лицо ледяной водой. — Ты сам не знаешь, что говоришь. Отца бы пожалел, — добавила напоследок. Олиан горько усмехнулся. — Можешь собираться. А нет — поедешь как есть.

Он развернулся, гневно взмахнул плащом и ушёл, а я осталась одна в темноте с давящей паникой. Если из-за меня у отца Олиана будут проблемы… Если Олиана исключат из академии… Я этого себе никогда не прощу!

Глава 10 Пламя одуванчика

Я долго стояла там, раздумывая, как преподнести всё так, чтобы меня не отходили палкой. Выходило, что меня обвинят в любом случае, но ведь главное в этой истории — Олиан.

Покусав сухие губы, я осознала, что слишком долго стою без дела, а ведь совсем скоро приедет брат!

Развернулась резко, чтобы уйти, как вдруг краем глаза заметила движение.

Во мраке тупикового переулка сложно было понять, что именно я увидела. Глаза немного привыкли к темноте, но я не могла быть уверенной, что там было, за горой мусора.

Послышался звук мычания. Приглушённый, почти неразличимый.

Я сделала неуверенный шаг к свету, хотела уйти… но не смогла.

Замерла и оглянулась.

Стало страшно.

Звук повторился, и, сделав усилие над собой, я шагнула вглубь переулка.

Сначала мне показалось, что там просто гора мусора, а на ней какое-то животное. Может, кошка? Нет…

Понимание пришло столь внезапно, что я пошатнулась.

Это не кошка. Это голова.

Нет, не одна голова, естественно, это был человек. Он сидел, склонившись над чем— то, и не шевелился.

Я ступила бесшумно, хотя вряд ли он пропустил моё присутствие, ведь он наверняка слышал наш разговор.

Проделала ещё один шаг — в полной тишине и невероятной трусости, стараясь как можно скорее понять, чем именно он занят, и задержав дыхание, прищурилась.

Под человеком что-то шевельнулось… Нога.

Что это? Что он делает?

Вдруг фигура чуть сдвинулась, вновь послышался звук. Теперь я отчётливо распознала женский, удушливый стон, а во тьме разглядела небольшое лицо — женское лицо, и огромную ладонь, закрывающую сразу и рот, и нос жертвы.

Душит? Душит! Он её душит!

Держит за руку, сидит верхом, коленом придавив ей вторую руку.

Был ли у меня выбор? Был. Я могла отвернуться, сбежать, сжаться. Выбор, как говорит мой лучший друг, есть всегда. И я воспользовалась им, чтобы попробовать хоть что-то изменить. И больше я ни о чём не думала. По венам хлынуло жгучее пламя ненависти.

Со всех ног я рванула к ним, с криком:

— ОТОЙДИ ОТ НЕЁ!

Прыгнула вперёд выставив руки перед собой — хотела сбить его с девушки, но… Из моих пальцев сорвался сгусток огня. Горящее и огромное как стена, пламя рвануло в сторону силуэта, окрасив переулок в оранжевый свет. Меня швырнуло назад, а стена огня полетела прямо в преступника и его жертву одновременно.

За миг до того, как он закрылся магическим щитом, он обернулся на звук моего крика. Я успела увидеть, только глаза, расширенные в диком удивлении.

Чрезмерно быстро он пришёл в себя, прыгнул на выступ в стене, пополз по ней, как ящер, вцепился в край оконный рамы, затем запрыгнул на балкон и перескочил на другую сторону.

Я с разинутым ртом наблюдала, как он невероятными манёврами прыгал по окнам и балконам пока не исчез на крыше. А в голове все не тухло воспоминание его разинутых глаз, сверкнувших в свете огня. Жёлтых как одуванчики.

Поднимаясь, я шокированная рассматривала свои руки, потом вдруг вспомнила о девушке на земле и рванула к ней.

Теперь, ослеплённая огненной вспышкой, я с трудом могла её разглядеть.

Что это было? Что произошло?!

Руки болели так, будто я сломала все пальцы разом. Из глаз брызнули слёзы, но я упрямо пыталась нащупать девушку в темноте.

— Ну теперь— то бежать и не придётся.

Я обернулась. Олиан стоял у самого входа, в свете полной луны и предрассветных сумерек.

Он зашёл в переулок, торопливо подошёл и склонился над телом.

В полном замешательстве, со сплошной кашей в голове, я пыталась осознать что только что произошло и не приснилось ли мне это. Я что ударила огнем? Я? И у меня даже имеется свидетель!

Олиан не откладывая поджег огонёк в воздухе, и теперь мы смогли рассмотреть девушку на земле.

Вся её одежда была сделана из чёрной, выделанной, тонкой кожи. На ней была облегающая рубашка с высоким воротником, защищающим горло. Длинные рукава с ремнями, скрывали спрятанные клинки. Плотно сидящие штаны, обмотаны ремнями с разным снаряжением. На бедре петли для метательных ножей. Кожаные сапоги и перчатки.

Богатая и опасная. Явно не здешняя.

Я ничего подобного раньше не видела. На рубашке, справа я углядела бляху чудовища и узнала его, видела не раз в книге, которую подарил мне Оли.

— Химера? — я осторожно дотронулась до холодного металла.

— Адептка. – Олиан проверил девушке пульс. На его лице промелькнул жгучий гнев. — Иди в лавку, Игния.

— Она жива? Нужно её приподнять…

Пальцы горели, как от ожога. Зато в боку перестало давить, да и больной глаз приоткрылся.

— Иди в лавку. – повторил Оли. - Прошу тебя.

Я поднялась с коленей, постояла, неуверенно переминаясь с ноги на ногу.

— Да жива. Иди. Займись делами, а я унесу её.

Я уже собиралась отойти, когда вдруг он вскочил, развернул меня к себе, я дернулась и сжалась в его руках, ожидая кажется удара, а потом осознала что он просто обнял. Прижал к груди, сдавив так, что если бы бок продолжал болеть, я бы упала без чувств. Но я не упала. Я с болью сглотнула ком в горле и прижалась к другу так же сильно. Как же я по нему скучала… Впервые за очень долгое время я была в безопасности.

Боги! Что со мной произошло? И со мной ли? Может я просто уснула там у каменки и всего этого нет? Неужели та стена огня была моей магией? Или же это Олиан?

Это точно он. Это не могла быть я. Я пустая, никчемная, слабая. Как же больно! Болят и пальцы и сердце. Как же больно осознавать, что больше никогда его не увижу.

— Я не дам тебя в обиду, слышишь? — Он прижался губами к моему лбу и отстранился. — И ты больше не сможешь мне отказать.

Боль в пальцах стала нестерпимой, и я, кривясь и кусая губы, в полуобморочном состоянии, поплелась к тележке.

В кармане шевельнулось крошечное, тёплое тельце. Я нащупала перепуганного до икоты мышонка и осторожно погладила.

Ему было холодно и жутко страшно.

Подойдя к лавке, я увидела медленно ковыляющую лошадь с всадником на другом конце улицы.

Рядом бежал дымчатый волкодав, опуская голову к земле и принюхиваясь.

Я испуганно, рванула к телеге, быстро сгружая мешки у входа в лавку. Дрожащими от боли руками нащупала ключ, и стала лихорадочно открывать замок.

— Как всегда! — раздался грубый голос Варна, лицо его опухло и позеленело.— Никакого от тебя толку, выродок.