Путь в Арвейн

— Не барагозь сынок, она ж молоденькая, а все у дома околачиуается. Не дело это, не по-челоуечески.

— Луиза тебе какой платок? — окликнула младшую Нойта. — красный цветастый или серый вязаный?

— Хочет по-человечески, хай собирает манатки и уматывает к порталу, — рявкнул брат, будто мне и в правду позволили бы это сделать. — А хочет остаться, пусть живет по правилам. Спасибо пусть скажет, что не меченая!

Благодарность ошпарила щеки, я уронила взгляд на руки, желая чтобы этот разговор поскорее закончился, к тому же собравшиеся глядели на меня в упор и это внимание давило к земле, вынуждая горбиться и выглядеть еще более жалкой чем обычно.

— Красный неси. – Вдруг мягко ответила сестре наверху Луиза а мне ласково улыбнулась. – Ига, заплети меня с плеча на плечо как вчера.

— Да заткнитесь вы! – брат гневно ударил по столу. Ложка, недавно отброшенная им, подпрыгнула на месте разделяя сие негодование хозяина.

— Меченая? — румяные с мороза щеки соседки покраснели от возмущения. — Мыж ее с пеленок знаем! никто и слова не молуит…

— Знаю я как вы и слова не молвите, - взревел Варн. - весь кедровый с Шилейлой нас высмеивают. Придут за ней, дело времени. А пока хай из дома зазря нос не высовывает.

— На людей бы глянула…

— Я сказал нет, старуха! Или ты оглохла в концы?

— Гоуорить будешь как отец помрет! — воскликнула старушка, трясясь в старческом возмущении, губы поджала, ноздри раздула глядя сердито на брата. Мне лично от такого взгляда стало весьма неуютно. Хотя не помню, когда мне в последний раз примерещилось это чувство…

— Ишь ты, - взъярилась соседка. - уозомнил себя главой семьи! Перья распушил, петух недорезанный! Таких как ты да на суп! Негодник!

— Пиона! – вскочила мать, и обратилась к отцу — Пелей, чего молчишь?

Брат умолк, а старушка все не спускала с него гневных блеклых очей.

— Нечего ей вертеться, средь честного народа. – поддержал брата наш отец. — Дома пусть сидит дармоедка пустая. Еще захворает, а лечить ее чем?

— И дорого. Она того не стоит. — Луиза не повышала голоса. Никогда. Она знала, что ее всегда расслышат, а нет переспросят. Старушка глянула на младшую и пригорюнилась, печально прикрыла глаза, качнула головой.

— Ну как вам? — Нойта сошла вниз, пахла она приятно: хвойным лесом и шишками, серый плащ на ней расшит металлическим фигурками и серебристыми цветами.

— Невеста. — похвалила мама, радуясь, что ссору было прервали. – Пионушка, милая, не серчай, погляди лучше на нашу Нойтушку. Что скажешь?

Я заплела старшую сестру, ловко уложила косу в корону. Мать в расстройстве ушла к окну и печально мяла занавесь глядя на соседку. Соседку она уважала, впрочем, скорее все таки опасалась ненужных сплетен.

— Пелей. – укоризненно позвала старуха моего отца, было заметно, что это ее последняя попытка воззвать к его совести, после чего она и дорогу в наш дом забудет. Отец поджал губы, глянул на мать, на брата.

— Оденься Ига, пойдешь на хвосте.

Не сразу поверив своим ушам, я несколько мгновений смотрела на него не моргая, а потом вдруг вскочила и помчалась за платком.

Скорее! Нужно спрятать волосы! Неужто и правда разрешил?!

Молнией проскочила лестницу, ввалилась в коморку, схватила уродливую, растянутую и тонкую тряпку. Наскоро замотала ею голову, глянула в маленькое зеркальце у умывальника. Щеки порозовели, в глазах веселые искорки. Приложила свой гребень к губам – на удачу, и поспешила назад. Спускалась я как можно тише, чтобы никого не смутить своей неуместной радостью. Потопталась смиренной тенью у порога ожидая остальных и замерла наблюдая за тем, как со вздохом встает отец из-за стола и коситься на меня укоризненно.

— Шаль ей дай, нормальную. Нойта.

Скрепя сердце, сестра вручила мне свою тёплую тяжелую шаль. Мама намотала ее мне на голову, так чтобы до бровей достала, и шея потолще казалась, да волосы крепко сжаты — они у меня этакого уродца в семье отчего-то шибко хороши. Нойта смотрела на все это дело краснея от возмущения, переглядываясь то и дело с братом и Луизой, но перечить отцу не стала.

После того как остальные принарядились, надели развесистые головные уборы и украсились к празднику, мать снова подошла к окну, да как вскрикнет:

— Бегом! Все уже выходят!

Нойта вскочила, торопливо одернула одежду и взметнула рукой убеждаясь, что не послушные курчавые пряди крепко заплетены, затем кивнула матери и младшей сестре. Пора.

Пиона тоже встала, взяла свою клюку, пригрозила ей брату и так качая головой, проигнорировав Луизу вышла в сени.

Нойта обулась и вылетела во двор. И тут радость моя мимолетная оборвалась и рухнула в глубокую прорубь страха и темноты.

С улицы раздался дикий девичий вопль, а за ним и звук сильных ударов. Это Нойта полетела кувырком со ступеней во двор. Мама выбежала следом, а я за ней. Сестра лежала на снегу распластавшись на брюхе и протяжно воя.

— Нога. — рыдала она, и шипя от боли и злости вцепилась в край юбки.

— Бревно Ига! — вскричала мать. — Иди сюда гадюка! Гляди, что с сестрой натворила!

— Она все подстроила. – услышала я за спиной голос брата и в ужасе обернулась. В его глазах вспыхнул не гнев, а нечто страшнее – угроза.

Внутри всё похолодело.

Я отступила, но лед под ногами предательски скользкий, я поскользнулась и ударилась спиной о косяк. Брат схватил меня за плечо шагнул ближе. Стальные пальцы вонзились в кожу через тонкую ткань, сжимая так, что я невольно сжала зубы. Его лицо оказалось совсем близко, ноздри раздулись, а голос стал тихим, пропитанным ненавистью.

– Я тебя сейчас убью.

Я почувствовала, как его пальцы сжались ещё сильнее, с ужасом осознавая, что он хотел сломать мне руку, но отпрянул, отошел, схватил бревно с земли и бросил прочь. А потом метнул безумный взгляд на старушку в дверях.

— Ну как вам?! Можно эту тварь к людям пускать?

Глава 3 Мост Каркаданна

С дорожки, ведущей к мосту, доносился многочисленный хруст шагов. Я прижалась к тёплой дымовой трубе, выглядывая дальше, на дорогу, по которой пробирались люди. Свет восходящего солнца усыпал искристый наст, ложился недоверчиво на еловые макушки, прощупывал синие тени меж ветвей и прорисовывал деревеньку.

Жаль, что все так вышло. С недавних пор меня все реже и реже выпускали из дому. Только с сестрой, да стирать. Если бы утром я не витала в облаках, не поленилась бы, да подобрала бревно, то наслаждалась началом Зимнего Празднества Скадирны, на равне с остальными обитателями Кедрового Лала. Но, ничего уж не изменить и придется мне смотреть на праздник с оледенелой тесовой крыши дома.

Мост длинной в двадцать шагов, полукруглый из темного, старого камня вел по ту сторону реки, разделяющей борочеев лес на двое. У подножия моста собирались заспанные жители Кедрового, зевали и кутались поглубже в теплые тулупы, шубы да плащи.

На головах незамужних дев раскинулись ветвистые рога оленей, расшитые у основания бусами и красными цветами. Отцы, которым повезло иметь сыновей, надевали длинные, до самой земли ворсистые кожухи наизнанку, с накладными широкими плечами и укрывали лица звериными, деревянными масками. Сегодня они будут петь.

Скоро по нашей узкой дорожке проедет витиеватый возок нашего лорда, запряженный крупными тяжеловозами каких можно увидеть только один раз в год. Сердце колотилось в трепетном предвкушении.

Нойта роптала, хромала, но упрямо шла к мосту, опершись о руку брата. Тот то и дело оборачивался к дому выглядывая меня в занавешенных окнах. Ему бы волю, меня и вовсе заперли бы в подсобке и выводили не во двор, а в дом. Я сглотнула подкативший к саднящему горлу едкий страх, подозревая что все еще впереди.

Волкодав бежал в припрыжку вперед хозяина, с интересом разглядывая деревенских своими золотистыми глазами. Подбежал к Олиану стоящему рядом со своим отцом – старостой нашей деревни, к его тетке и ее многочисленным детям. Хоб обнюхал каждого, одобрил, смачно чихнув, и умчался к Варну. Я не сдержала улыбки.

Так повелось, что на зимние праздники лорд ежегодно приглашает к себе гостей и требует встречать его долгожданный приезд ликующими криками, поклонами, да лестью. Так было и во времена его отца и прадеда и считалось за открытие зимних праздников.

Дорога из Силисия до усадьбы на прямик, занимала не больше одного дня. Но земельные лорды, исстари любили показывать гостям наши чудесные, живописные окрестности, наполненные ароматами сосны и дымка. Поэтому едут они кружным путём — через Шилейлу и Кедровый Лал. И дорога их растягивается вдвое.

Сквозь подвывающий ветер, невнятный говор, да лай собак, все четче слышался звон бубенцов и топот копыт. Минутой позже из-за поворота выбежали массивные вороные. За ними показался просторный возок на шесть персон с пятеркой высоких, застекленных окон с каждого боку и узорчатыми панелями. На крыше повозки герб нашего лорда: в червленом поле железный вран, под ним оконечность из зубца крепостной стены.

Послышался нестройный мужской хор, прорезанный тонким голоском Луизы. Она пела о белой лани, бегущей сквозь слепящую пургу, о приближающихся охотниках и стреле, что вот-вот пронзит её сердце и пробудит ярость Марены.

А на мосту выросло чудище.

Бут Вальдис с сыном наколдовали настоящего огненного каркаданна — величиной в два человеческих роста. Зрелище задумывалось настолько ошеломляющим, что на мост в этом году вывели даже глубокого старика и несмышленых малышей. И староста не подвел их.

Каркаданн рыл снег раскалённым, массивным копытом, пуская облака жгучего пара из ноздрей и воинственно мотал однорогой головой, преграждая дальнейший ход путникам.

В прошлом году Олиан наколдовал двух мостовых троллей — удивительных, гигантских, с каменными дубинами и бестолковыми рожами. Но каркаданн пробирал до мурашек.

Послышалось требовательное «Бр-р!» и возок затормозил, осыпая снегом собравшихся. Он остановился напротив готового к бою чудища и гости начали неохотно вылезать на мороз.

Наш лорд, важный, высокий, прошествовал к старосте.

Поверх суконного плотного сюрко, лорда Вестмора опоясывал широкий кожаный ремень в три оборота, с медной пряжкой, из которой спускалась тонкая цепочка с гербовым медальоном.

Через грудь наискось спускалась кожаная портупея, на плечах длиннополый плащ, серый волчий ворот которого, густой, с длинным остевым мехом, взволнованно колыхался от порывов ледяного ветра.

На руках лорда — толстые кожаные перчатки, на ногах — высокие сапоги с высокой же и крепкой подошвой, подбитые мехом изнутри. Мороз обтекал его, не смея тревожить.

Отец Олиана – Бут Вальдис поприветствовал его снятием меховой черно-бурой шапки и низким поклоном, за ним последовали и все остальные жители деревни.

Нарядные гости брезгливо оглядывали окрестности, и морщась отодвигались от деревенских. Прижимаясь, друг к другу они мечтали поскорее покончить с прогулкой. На тварь эта четверка отличников глядела с неприкрытой опаской. Мне было интересно – какой была их жизнь, как они попали сюда, так далеко от своих крепких, каменных чертог. Наверняка они обучались в высоченном, неприступном замке им подавали и за ними убирали и жизнь их лилась неизменным ключом удобства и покоя.

Покатилась ежегодная поочередность действий: Обмен парой предпраздничных реплик, похлопыванье старосты по спине, восторг девушек, собравшихся поближе к лорду, и мило давящихся смехом.

Гости неохотно любопытствовали об особенностях местной культуры, мохноногие кони шарахались от огненной иллюзии, извозчик просил поторапливаться и пытался безрезультатно успокоить скотину.

Одна лишь Луиза — предводительница, к слову, той самой кучки мечтательниц, что беззастенчиво пожирали глазами нашего земельного лорда и не менее в этих краях знаменитого Олиана — смотрела в сторону отстранённо и надменно, но, тем не менее, стоило вниманию к ее персоне чуть затянуться, на славном фарфоровом личике проскальзывал едва заметный интерес, как искра в стогу сена.

Обычно сразу после этого младшенькая, взмахнув ресницами, переводила взгляд куда угодно — на любой звук или движение, тем самым вынуждая смотреть на неё ещё внимательнее, для начала как на невинное создание, столь безжалостно отвлечённое от собственной драгоценной персоны.

Это захватывало внимание. А вкупе с замешательством и неизбежной оценкой её достоинств — длинной шеи, гладкой кожи и густых, как вороньи крылья, ресниц — не могло не восхищать.

Луиза уже в свои четырнадцать была самой настоящей красавицей. Вдобавок она подавала огромные надежды и в плане высокого третьего уровня магии, тогда как у матери первый, а у отца второй. Говорят свой дар сестричка получила по наследству от нашего прадеда — человека из весьма благородного, известного рода Квинт.

Мы одни в кедровом обладатели столь почтенного рядя родственников, нежелающего, впрочем, иметь с нами никаких дел.

Единственное, чем природа обделила мою зеленоглазую, в мать, сестру — это волосами, которые пушились и топорщились во все стороны оранжевой метелкой.

Вспыхнули огни на балюстраде, Каркаданн почтенно склонился, отошел пропуская путников и лорд велел отправляться дальше. Экипаж покатил по талому снегу, оставляя на память черные борозды, и народ, наболтавшись вдоволь, в полной мере взбодренный морозом и лордом, постепенно стал расходиться. Гасли огни на мосту, и огненное чудовище тухло, оставляя уродливые лужи на снегу. Захныкал голодный ребенок, загорался день.

Одна только мама осталась стоять на дороге, махала руками чтобы шли без нее и все смотрела вдаль в сторону кареты вытирая невидимую слезу.

Отец хотел было остаться с ней, но она ему что-то сказала такое, что он попятился и закивал, а потом пожал плечами, махнул на нее рукой, плюнул и пошел домой.

Я тоже глядела вслед удаляющейся процессии, представляя, что я Джинна, и сейчас меня увезут далеко, далеко и до следующего года я и не вспомню об этом месте.

В доме послышалась ругань, и образ Джинны, утопающей в мехах, смотрящий мирно из стеклянного окна повозки, растаял так же, как растаял каркаданн - в грязной луже на мосту.

Нойта звала меня. Я набрала в лёгкие побольше воздуха, задержала на мгновение, а потом резко выдохнула. Карабкаясь вниз, в последний раз оглянулась на мост. Мамы там больше не было.

— Ига! – орала сестра. — Где её собаки носят?!

Я соскользнула с крыши, но в последний момент ухватилась за карниз. Кожа на ладони разошлась, но падать было бы больней. Слезла и побежала в дом.

— Подглядывала? — застал меня врасплох резкий голос отца во дворе. Я кивнула.

Не заходя в дом, он уже запрягал кобылу к отъезду.

— Вы, бабы, совсем умом брякнулись. — Он отвернулся, словно я ему больше неинтересна. — Иди, тебя Нойта кличет, надрывается.

В сенях я стряхнула с себя снег, стянула верхнюю одежду и прошла на кухню.

Нойта уселась в отцовское кресло, кривилась от боли, и кусала губу. Нога ее вздулась, покраснела, как фасоль в бадье.

— Надо ж тебе было переться с вывихом! — ругал ее Варн. — Твой Олиан и так придет, — отец позвал их завтра к ужину, вот ведь безмозглая бабья натура! Что ты забыла на мосту?!

Луиза, потопталась на месте, покосилась на меня у лестницы и тихо молвив:

— Приведу лекаря, — вздохнула и ушла.

— Где Ига?! — завопила Нойта снова и зарычала, не найдя для ноги того положения в котором она перестала бы ее так тревожить.

— Тут я.

Мой голос подействовал на сестру крайне оживляюще – она даже выпрямилась.

— Слушай меня внимательно, — прошипела она, вцепившись в подлокотник. — Если из-за твоей выходки сорвётся сватовство, я из тебя чучело выкрою! Разорву на части и выкрою! Поняла?!

— Поняла.

— Гадина. Гадина!

— Тише, — в дверях появилась мать, она плотно прикрыла за собой, метнулась к окну и задернула шторы. Я напряглась.

— Она хочет Олиана от меня отвести! — с новой силой разъярилась Нойта.

— Помолчи. — велела ей мать, нервно одернула фартук и махнула на Нойту рукой, так и не отойдя от окна. — Куда ей с магами тягаться? Ни один её не возьмёт. А тем более Олиан Вальдис. Я тебе вот что покажу… Щас погодь, отец отъедет.

Снова потянула за занавесь и сунула нос к окну. Такое странное поведение было весьма на нее не похоже. Мы напряженно выждали пока отец выведет клячу с боковых ворот и с лязгом запрет их за собой.

- Где Луизка?

- За лекарем побежала. – с раздраженным нетерпением отвечала сестра.

Мать фыркнула и вновь трусливо глянула за занавесь, затем подошла ближе, порылась в платье и извлекла... Монету! Золотую!

Мы обомлели.

Нойта втянула воздух сквозь зубы, глаза её расширились.

— Выронили лордики,— Мать старалась говорить небрежно, но мы видели, как белеют пальцы сжимающие металл.

— Боги, мама! — задохнулась Нойта. — Не может быть! Настоящий? На зуб попробуй!

Варн молча протянул руку, и мать вложила монету в его ладонь.

— А ты чего уставилась? — Нойта метнула в меня нервный взгляд. — А ну отвернись. В стену смотри!

Я опустила глаза и сжала руки в кулаки.

— Забудь о ней, Нойта, — ровно сказала мать. — И чтобы ни слова отцу!

Она обвела нас строгим взглядом.

— Я вам каждому что-нибудь да подберу.

Варн небрежно бросил монету на стол, но смотрел на неё, так же жадно и с тем же недоверием коим глядели на нее все остальные.

— Тебе, сынок, хорошего коня по весне, — губ матери коснулась редкая улыбка. — Луизу в Дирк отправим. А тебе, Нойта… Приданое, да пир горой.

Нойта вскочила, забыв про боль в ноге.

— Нет, мама, погодь. Преданное — преданным, но я ещё понравиться должна!

— Да понравишься ты! — отмахнулась мать. — Где ещё такую крепенькую видала? Яркую, как солнцем литую? Все уже знают, куда дело катится. Не боись.

— Дай ей сказать. — грубо потребовал Варн и ткнул пальцем в Нойту. — Чего хочешь?

Сестра замялась.

— Раз уж на то пошло, — её голос вдруг стал осторожным, она нервно сглотнула, уселась вновь в кресло отца и облизала пересохшие губы. — Платье хочу. То что торговец из Селисия привез.

— Почём?

Отведя виноватый взгляд, Нойта уставилась на ногу, пошевелила ей и поморщилась от боли, взывая к жалости.

— Семь да восемь.

Мать ахнула, а я сжалась так, будто это на меня сейчас обрушиться всеобщее негодование. Хотя в любом случае мне этого не миновать, ведь я покалечила сестру и расправа не заставить себя долго ждать.

— Шарлатан! — Возмутилась мама, и грохнула кулаком по столу. – Шарлатан и подлец! Пусть не дурит головы юным девочкам. Кто ему столько металла отвалит?

— Это МОЁ преданное! — Нойта сжала кулаки. — Что хочу, то и делаю!

— Не сделаешь. — В голосе матери не было более ни капли эмоций.

— Совсем распустилась, — добавила она. Нойта сжалась, сгорбилась как поверженный тролль, шмыгнула носом, глядя прямо на монету.

И я смотрела на нее. Огромное, почти нереальное богатство для нас.

Она лежала на столе, такая маленькая, и в то же время способная изменить всё.

Варн посмотрел на мать, потом снова на золотой.

— Ты её разменяешь?

— Когда придёт время. У себя передержи, там спокойней.

Я вдруг поняла, что мне ничего не пообещали.

Ни преданного, ни коня, ни учёбы в Дирке. Это было не удивительно, но отчего-то кольнуло в душе.

Пламя в лампе дёрнулось.

Ветер ударил в ставни.

Монета всё так же лежала на столе, и золотые всполохи скользили по закопчённой стене, отражая всю ее значимость.