Мне не нужна твоя любовь

— Нет, — отрезал Федя. — Я поеду, Кир. Мать с работы должна прийти утром, если она меня дома не обнаружит, с ума сойдёт. А я её даже предупредить не могу — номера не помню.

— Не помнишь номер мамы? — удивилась Кира.

— Она их меняет постоянно, — пояснил Федя, не уточняя по какой причине. Разгадка была проста: телефоны его мать часто теряла, но не хотела заморачиваться с восстановлением номера, покупала новую сим-карту, и всё. — Олин номер помню. Могу ей позвонить, предупредить. Но ехать всё равно надо, извини.

— Не хочешь остаться на ночь? — Кира вновь призывно улыбнулась. — У меня кровать широкая…

Федя соврал бы, если бы сказал, что ему совсем не по душе подобное предложение. Хотя, нет, «по душе» — немного не то определение. С душой это было не связано. Только с телом.

— В другой раз. А сейчас можешь дать мне телефон, я попробую Оле дозвониться, узнать, как она?

Кира, мгновение поколебавшись, протянула трубку.

Но Оля, к сожалению, на звонки не отвечала, и Федя, попытавшись дозвониться до неё трижды, с разочарованным вздохом отдал Кире телефон и пошёл в прихожую — одеваться.

Федя чувствовал себя яблоком, которое изнутри грызут навязчивые мелкие червяки. Он сильно беспокоился за Олю, опасаясь, что Артём может её обидеть. Не обязательно специально, даже ненароком. Родин — парень с кучей бабла, но без малейшей душевности и деликатности, он способен на всё.

Поэтому Федя, быстро простившись с насупленной Кирой, помчался на последнюю электричку.

16

Федя

Домой он пришёл поздно, но спать так и не лёг — от волнения и тревоги за Олю не мог заставить себя умыться и пойти в постель. Сидел на кухне, пил чай и ждал утра, чтобы отправиться к Оле домой и узнать, как она, не сделал ли Артём ей больно словами или действиями. Федя отчего-то не сомневался, что Родин и на насилие способен. И очень надеялся, что ничего подобного не случилось. Но отчего Артём вообще вздумал подвозить Олю до дома, Федя не понимал. Предположить, что Зимина ему понравилась, было невозможно — Родину нравились девушки другого типа и с иным достатком. Да и за прошедшие совместные годы обучения Федя не помнил ни одного случая, когда бы этот богатенький парень проявлял хоть малейший интерес к Оле. Кажется, Артём с ней даже ни разу не заговаривал без надобности и толком не здоровался. О каком интересе может быть речь? Не о гастрономическом же.

Если только этот гад решил с кем-нибудь на Олю поспорить, как в фильмах показывают. Феде всегда казалось, что подобный сюжет абсолютно бредов — какой смысл спорить на девчонку? Чтобы потом всем было мерзко? Но мало ли, что в головах у этих богатеньких беспринципных тварей. Взял да и поспорил, а теперь будет Олю обрабатывать и очаровывать.

От этих мыслей становилось тошно, и Феде даже казалось, что у чая появлялся неприятный привкус. И врезать Родину хотелось как никогда сильно. Даже если он не помышлял ничего плохого — во что не верилось, — просто врезать, чтобы больше не смел подходить к Оле.

Федя еле дождался утра и около семи часов, оставив матери записку на случай, если та придёт с работы раньше, чем он вернётся, побежал к дому Оли. Плевать, что совсем рано, — её родители всегда вставали с петухами, даже в выходные. А он только спросит, всё ли с ней в порядке, а потом может и во дворе подождать, пока Оля проснётся…

Федя поднялся на четвёртый этаж, по обыкновению не пользуясь лифтом, и позвонил в дверь. Дрожащей рукой попытался пригладить растрепавшиеся от быстрого бега волосы, а заодно и прикрыть уши — Федя немного стеснялся своей лопоухости, — и переминался с ноги на ногу, ощущая, как гулко и сильно бухает в груди сердце.

Дверь открылась, когда Клочков уже подумывал позвонить ещё раз, но на пороге оказались не родители Оли, как ожидал Федя, а сама Оля. Сонная, с полузакрытыми глазами и в ночной рубашке.

Ещё недавно ему было холодно из-за того, что во время быстрого бега он наглотался прохладного осеннего воздуха, но сейчас внезапно стало жарко — как будто разом вскипела кровь. И дыхание перехватило, тугим обручем стягивая горло — Федя даже кашлянул, пытаясь продышаться.

Услышав этот кашель, Оля распахнула глаза и подпрыгнула, непроизвольно делая шаг назад.

— Ой…

— Не бойся, это я, — сказал Федя каким-то странным изменившимся голосом и зашёл в квартиру. Оля застыла на месте, глядя на него округлившимися глазами, полными смятения, и по телу Феди второй раз за прошедшую минуту прошла горячая волна, отдаваясь напряжением в области паха.

Чёрт, это же Оля…

Оля, да. Но Федя никогда не видел её вот такой — в одной ночнушке, едва доходящей до середины бедра, белой и не слишком плотной. Нет, не откровенной, без кокетливых кружев и разрезов — длинная футболка, да и всё. Но… ноги…

Оля всегда носила джинсы. А если юбки, то почти до щиколоток или чуть ниже колен. И обязательно с колготками. Вот такую, с голыми ногами, Федя её ещё не видел. И теперь не мог оторвать взгляд от пухленьких коленок и широких бёдер…

Обжигающие всё тело волны желания отдавались дрожью в пальцах, да и мысли тоже начинали дрожать, поэтому Федя почти не слышал, что говорит ему Оля.

— Извини, я не думала, что это ты пришёл… Я думала: родители, они уехали минут десять назад на рынок. Ключи не взяли, сказали, чтобы я просто закрылась. Я решила: они что-то забыли… — Оля запнулась и пронзительно покраснела, дёргая ночнушку за подол. — Я отойду, переоденусь…

— Не надо, — прохрипел Федя и, сделав ещё шаг вперёд, взял Олю за руку. Вздрогнул от этого прикосновения и с удивлением понял, что Оля отчего-то тоже дрожит. — Пойдём в комнату…

Она покорно пошла за ним, не возражая, — впрочем, как и всегда. Оля почти всё время делала так, как просил Федя, возражала крайне редко. Если только дело касалось каких-то принципиальных моментов.

Но сейчас она шла, сжимая его руку, и двигалась как во сне. Федя покосился на Олю и чуть не споткнулся, заметив румянец на её щеках. И светлая косичка была в беспорядке, особенно топорщились волосы возле лица, завиваясь мелкими кудряшками.

Но больше всего — даже больше, чем ноги, — Федю поразила Олина грудь. Под ночнушкой не было белья, и рассмотреть очертания тела девушки можно было легко. Выделяющиеся под тонким хлопком вершинки сосков притягивали взгляд просто неимоверно, и Федя постоянно сдерживал желание ещё и прикоснуться к ним.

Это было совсем другое чувство — не как с Кирой. Киру просто хотелось попробовать, как торт или колбасу. И плевать, кто ещё будет отрезать кусок от этой вкусности, хоть вся институтская группа пусть пробует.

Олю не хотелось отдавать никому. И обижать тоже не хотелось, тогда как на обиды Киры Феде было плевать. Поэтому он старательно сдерживался, понимая, что за распускание рук Оля засветит ему в глаз и будет права.

Федя чувствовал себя жадным скрягой, когда смотрел на Олю. Её хотелось не только трогать, но и спрятать, спрятать от всех… Особенно от Артёма Родина.

Они зашли в комнату, и Клочков сразу зацепился взглядом за неубранную кровать. Сердце застучало так, что Феде показалось — этот звук должен был заполнить всё пространство, как барабанная дробь. В глазах помутилось, между ног будто пламя вспыхнуло — даже больно стало…

И Федя неожиданно представил, как снимает с Оли рубашку и укладывает девушку сюда, в эту постель, а потом…

Он кашлянул, пытаясь отогнать от себя совсем неприличные картинки.

Что это с ним? Гормональное, может? Не надо так с Олей, она заслуживает совсем другого…

— Что ты хотел? — произнесла девушка негромко и отняла свою руку. — Ты же не просто так пришёл настолько рано?

— Да, — кивнул Федя и повернулся к Оле лицом. Тут же пожалел об этом, поскольку внятные мысли сразу покинули его голову. Остались только образы. И нестерпимо захотелось узнать, как Оля выглядит без ночнушки. — Я… ты…

— Ты беспокоился из-за того, что я уехала с Артёмом? — уточнила Оля, отводя взгляд. Федя почти не слышал, что говорила девушка, — он смотрел на её грудь. Какие же у неё соски, боже… — Всё в порядке, он ничего плохого мне не сделал, просто довёз до дома.

Федя резко выдохнул, намереваясь сказать что-то вроде: «Тебе нужно быть с ним осторожнее», но вместо этого почему-то получилось:

— А на тебе сейчас есть бельё?

17

Оля

В первое мгновение она ушам своим не поверила. Что Федя такое говорит?..

Непроизвольно поджала пальцы на ногах и облизнула губы. Сердце взволнованно бухало, в голове мутилось, и всё, что смогла Оля, — это прошептать:

— Что?..

Но Федя уже, кажется, опомнился. Помотал головой, зажмурился на секунду, сделал шаг назад, вновь открыл глаза — и словно обжёг Олю своим лихорадочным взором.

Глаза у Феди и правда блестели как у шального. И взгляд был жадным, впиваясь прямиком в её сердце.

— Извини, я… — вздохнул Федя, явно пытаясь успокоиться. А Оля вдруг рассердилась:

— Потрясающе, — сказала она негромко, но язвительно, — ты только что от Киры, но про бельё спрашиваешь меня. Тебе не хватило?

Федя нахмурился и слегка побагровел, глядя на Олю с осуждением.

— У меня с Кирой ничего не было.

— Ага, ну да, — хмыкнула Оля. — Ты с ней, наверное, в шахматы играл.

— Оля! Правда, не было!

— Совсем-совсем ничего? — она иронично, но горько улыбнулась. — И не целовались, и не лапали друг друга?

Вот тут Федя смутился — и Оля поняла, что попала в цель.

Стало так больно, что она даже не могла дышать. Стояла и просто смотрела на Федю, не понимая, как он может… Целовал и трогал Киру несколько часов назад, а теперь спрашивает про Олино бельё. Что за бред?

— Это совсем другое, — буркнул Федя, слегка опуская голову и глядя на Олю с упрямством. — Кира…

— Перестань, — почти простонала Оля и отвернулась. — Пожалуйста, уходи. Ты хотел удостовериться, что со мной всё в порядке, — вот я, цела и невредима. Артём был очень вежлив и ни про какое бельё меня не спрашивал.

— Оль…

— Уходи, — бросила она, не оглядываясь. — Мало того, что ты меня вчера просто бросил в доме Киры, так ещё и сегодня решил обидеть. Если ты хочешь развлекаться, то, пожалуйста, не со мной. В одном ты прав — это другое. Я другая, не такая, как Кира. Мне неприятно, что ты так себя ведёшь.

Федя молчал, но не уходил. Оля слышала его дыхание, и ей казалось, что оно касается её спины и бёдер, как прикосновение горячей и желанной ладони, гладит обнажённую кожу, но не успокаивая, а волнуя. И так всё это было остро и страстно, что девушка едва не стонала от напряжённости, в которой в эти минуты находилась.

— Прости, — сказал наконец Федя негромко. — Ты абсолютно права, Оль. Я не хотел тебя обижать, и в мыслях не было. Я больше не буду.

«Больше и не надо», — с отчаянием подумала Оля, чувствуя, как по щеке потекла первая слезинка.

— Ты меня простишь?

— Конечно, — ответила девушка легко и привычно. — Мы друзья, ты же знаешь. Но сейчас иди, пожалуйста. Мне надо это пережить.

— Хорошо…

Федя послушался и молча вышел из комнаты. Через минуту Оля услышала шорох закрываемой входной двери и метнулась в коридор, чтобы закрыть её, а потом отправилась в душ — смывать с себя неприятное липкое ощущение ненужности.

18

Федя

«Мне надо это пережить».

Федя, хмурясь, шагал по двору, испытывая невероятное по силе желание что-нибудь разбить или кого-нибудь покалечить. Он понимал, что злится на себя и если уж бить и калечить, то его самого. Однако Федя знал, что в драках на самом деле мало толку, — жизнь научила — и пытался успокоиться.

Что имела в виду Оля, говоря: «Мне надо это пережить»? Что именно переживать? Да, ситуация не самая приятная, но Федя ведь ничего не сделал. Не хватал, не пытался снять ночнушку — просто спросил. Ляпнул, если так можно выразиться. Он не раз и не два ляпал Оле чёрт-те что, она обижалась, а потом прощала. Всегда прощала. И никогда не говорила: «Мне надо это пережить».

А сейчас сказала. Почему?

Ей так неприятен этот вопрос про бельё? Наверное, да. Но чтобы прям сильно переживать из-за этого… Не слишком ли?

Алёна Леонидовна, их с Олей классный руководитель, часто говорила, что нужно стараться ставить себя на место другого человека. И Федя сейчас постарался поставить. На удивление помогло — он тут же взбесился.

Представил, что это не он, а Оля ушла наверх с Родиным и пропала на несколько часов, а про потерянный телефон Федя был не в курсе. Потом, после того, как его привезла домой Кира, Оля явилась бы с утра пораньше, хорошенько перед этим натискавшись с Артёмом, и поинтересовалась бы у Феди, носит ли он трусы в постели.

Да, оскорбительно. Было в этом что-то такое… пренебрежительное. Будто Оля для него не самый лучший человек в мире, а всего лишь девчонка, с которой можно вести себя как хочешь, потому что она всё равно простит.

А если не простит? Если однажды обидится так, что видеть Федю не захочет?

От подобной мысли стало дурно настолько, что Клочков даже опустился на лавочку и потёр ледяными ладонями лицо. Нужно возвращаться домой, чтобы мама не волновалась, но ему не хотелось идти туда сейчас. А хотелось…

Да к Оле хотелось. Ещё раз извиниться. И извиняться бесконечное множество раз, пока она не поверит, что он не желал ничего плохого. Что она нужна ему, как воздух нужна, без неё он пропадёт…

Федя не понимал, отчего так думает, — он просто чувствовал. С тех пор, как умерла Наташа, он с Олей почти не разлучался и не представлял, что будет делать, если она и правда обидится.

Пошла к чёртовой бабушке эта Кира! Если Оле неприятно, что Федя замутил с Ахматовой, он на ту больше не взглянет. Ни на кого не взглянет, лишь бы Оля не сердилась.

И про Родина надо бы поговорить нормально. Но не сегодня, конечно, не сегодня. Пусть Оля остынет. Завтра в институте поговорят.

А пока нужно возвращаться к матери. А потом залезть в интернет, поискать себе «новый» телефон. И симку восстановить, чтобы можно было написать Оле много-много хороших слов в мессенджер.

Феде отчаянно хотелось поскорее помириться.

19

Кира

Ночью Артём не отвечал на звонки, но Кира особенно и не рассчитывала: знала, что Родин отключает звук, когда ложится спать. Тем не менее было досадно, что он не посчитал нужным отзвониться сам и рассказать, как всё прошло. Ну, или хотя бы написал бы в мессенджер пару предложений! Не развалился бы от таких усилий.

Дозвонилась Артёму Кира только около десяти часов утра, уже начиная кипеть от негодования. И, услышав его сонный спокойный голос в трубке, раздражённо прошипела:

— У тебя совесть есть?!

— Нет, — откликнулся он тут же, даже не поменяв тон — говорил так же лениво, как с дурочкой. — И тебе это отлично известно.

Кира сжала кулак. Спокойствие, только спокойствие…

— Я просто хотела узнать, как дела с Зиминой, — процедила Ахматова, делая глубокий вдох. Родин умел невероятно бесить её с самого детства, когда они ещё играли в одной песочнице. — Есть успехи?

— Нет, — в том же тоне ответил Артём, и Кира замерла от неожиданности.

— Что? — выдохнула девушка мгновением спустя. — Ты… совсем?.. Как это — нет успехов?! Мы же договаривались!

— Так, конфетка, — на этот раз тон голоса Родина изменился, но Киру это совершенно не обрадовало, — если ты сама готова броситься в постель к первому встречному, это не значит, что все вокруг такие же. Зимина — другая. С ней нужно время. Она не клюнет на деньги или симпатичную мордашку, её можно взять только добрым отношением и, скорее всего, жалостью.

— Жалостью? — удивлённо протянула Кира. — Ты о чём, Родин?

— О том, Ахматова. Ты же помнишь историю любви Клочкова к той девушке, которая умерла. Все помнят. Так вот Оля была её лучшей подругой.

— А ты откуда знаешь?

— Клочков сам говорил, просто ты это не запомнила, — хмыкнул Артём. — В общем, Зимина его пожалела, я уверен. Пожалела, пригрела, а потом влюбилась. Я собираюсь использовать похожую схему. Но есть нюанс.

— Какой ещё нюанс?

— Я сказал Оле, что влюблён в тебя.

Кира поперхнулась персиком, который ела на завтрак.

— Что-о? — переспросила, хорошенько прокашлявшись — всё то время, пока она кряхтела, Родин молчал.

— Непонятливая ты, Ахматова, — вздохнул он нарочито горестно. — Я только что про жалость тебе объяснил ведь. Олю не проймёшь ничем, единственный способ ей понравиться — относиться по-доброму и вызвать сочувствие. Я сказал ей, что влюблён в тебя и что мне нужна помощь, чтобы заставить тебя ревновать. Предложил сделку. Мы с ней будем изображать влюблённую парочку, а вы с Клочковым будете на нас смотреть и вздыхать. Теперь ясно?

Кира хихикнула.

— Теперь да.

— Замечательно, — подытожил Родин. — Так вот, конфетка. Тебе тоже нужно будет поднапрячься.

— Не поняла, при чём тут я?

— При том. Зимина должна увидеть, что тебе не пофиг весь этот спектакль. Поэтому никаких пренебрежительных взглядов. Смотри на нас с обидой, как девочка, у которой отобрали новогодний подарок. Я знаю, ты справишься.

— Справлюсь, — подтвердила Кира, довольно улыбнувшись. — Кстати, было бы круто, если бы ты снял на видео, как с Зиминой трахаешься. Феде показать, тогда они точно поссорятся.

— Дура ты, Ахматова, — грубо отрезал Артём, и Кира надула губы. — Клочков за такое меня порвёт на ленточки.

— Боишься?

— Это называется инстинктом самосохранения. И я очень советую тебе иногда его включать. Говорят, помогает, — хмыкнул Родин и бросил трубку.

20

Оля

После ухода Феди и принятия душа Оля переоделась в домашний спортивный костюм и принялась готовить завтрак, стараясь отвлечься от унылых мыслей. Обычно приготовление еды помогало, но не в этот раз. И омлет Оля умудрилась пересолить, и совсем не повеселела.

Родителей всё не было, и девушка, быстро позавтракав, вернулась в свою комнату. Подошла к окну, посмотрела во двор, вздохнула — погода была премерзкая, холодно и сыро, только что листья на деревьях ещё были, и даже зелёные, — а потом повернулась лицом к книжному шкафу, что стоял тут же, у окна.

На одну из полок почти три года назад Оля поставила фотографию в светлой деревянной рамке и положила рядом сухую белую розу. На этой фотографии Оля стояла рядом с Наташей Ивановой, своей лучшей подругой, посреди летнего залитого солнцем леса. Обе держали в каждой руке по здоровенному белому грибу и улыбались.

На этой фотографии им было по пятнадцать лет, и Оля отлично помнила тот день — одно из счастливейших её воспоминаний. Они ходили тогда вместе с родителями и Наташиным младшим братом в лес за грибами и набрали столько, что потом замучились в банки закатывать. И на малинник большой наткнулись, малины налопались так, что несколько лет видеть её не могли.

Оля вздохнула, открыла шкаф и взяла фотографию в руки, вглядываясь в улыбающееся лицо Наташи. Сердце привычно сжалось от боли и досады, и Оля, прерывисто вздохнув, вернула фотографию на место.

Она скучала по подруге. Да, с Федей Оля тоже была дружна, но это совсем не то. Он всё-таки мальчишка, да и сошлась она с ним только после Наташиной смерти. А с Наташей они дружили с первого класса.

Наташа была красивой, гораздо красивее Оли. Но внешность — ерунда, гораздо важнее нечто совсем другое. То, из-за чего Оля была уверена, что уже не найдёт для себя близкой подруги. Будут просто приятельницы и знакомые, но лучшей подруги — нет, не появится. Так же, как не может быть второй мамы, сестры или брата.

Наташа не была влюблена в Федю — это Оля знала точно, но ничего ему не говорила. Когда три года назад Олина подруга узнала о своей болезни, она встречалась с другим парнем, но тот, выяснив правду о Наташиных недомоганиях, предпочёл бросить девушку. Федя с ним подрался, а потом…

Оля прекрасно знала, что было потом. Наташа приняла ухаживания мальчишки, который был влюблён в неё с первого класса, потому что находилась в отчаянии.

— Я не знаю, что чувствую к нему, Оль, — так она тогда говорила. — Я ему признательна, он мне нравится, но… Не знаю… И отталкивать не хочется.

— Не отталкивай, — горячо уверила её Оля, хотя сердце обливалось кровью. — Потом разберётесь. Когда ты выздоровеешь…

Она не выздоровела. И Федя так и не узнал, что Наташа, принимая от него серебряное кольцо и предложение жениться в будущем, была не уверена в своих чувствах. Оля не сказала ему об этом, не желая причинять боль. Несмотря на то, что сама она, в отличие от Наташи, как раз любила Федю…

Оля не знала, как так получилось, но ей с первого взгляда запомнился лопоухий вихрастый мальчишка со светло-карими глазами и упрямой ямочкой на подбородке. Улыбчивый, но не задиристый, и такой же любитель книжек, как и сама Оля. Девочка видела, что Федя носит в портфеле те же книги, что читала она сама, и пыталась поговорить с ним, обсудить прочитанное… Но Федя отмахнулся. Он смотрел влюблёнными глазами на Наташу — Оля его не интересовала. А Наташу не интересовал он. Классика…

Оля не сердилась из-за этого на подругу: сердцу не прикажешь. Наташе нравились другие мальчишки, а к Феде она всегда относилась не слишком серьёзно, тем более что он, в отличие от неё, был троечником по всем предметам, кроме гуманитарных. Наташа любила математику, физику и химию, поэтому Клочков казался ей дурачком. Всё изменилось после того, как Федя её защитил. Она посмотрела на него другими глазами и прониклась. Да и кто бы не проникся после такого? Ещё и колечко подарил. Но стихи он Наташе не читал, и рассказы свои не показывал — стеснялся. Оле потом показал…

— Видишь, как получается? — шепнула девушка, глядя на улыбающееся лицо подруги на фотографии. — Тебя он был готов на руках носить, а я для него — как вещь, которая всё равно никуда не денется. Всё равно простит, что бы он ни сказал и ни сделал. Совсем о моих чувствах не думает. Впрочем, чего о них думать? Сам же заявил однажды, что ему не нужна моя любовь. Может, и прав Родин?.. — Оля запнулась и, нахмурившись, отвернулась от фотографии.

Нет, Артём не прав. Потому что если Федя действительно захочет быть с Олей после спектакля, который она разыграет с Родиным, — от этого будет ещё тошнотворнее на душе, чем сейчас. Вроде как Федя не сам захотел, а его вынудили, заставили.

Нельзя так делать.

21

Федя

Когда он пришёл домой, мать уже спала, похрапывая и накрывшись одеялом с головой. Федя выпил чаю и съел бутерброд, а затем отправился в свою комнату и принялся рыться на сайте с объявлениями, чтобы найти подходящий телефон. Справился быстро, договорился о встрече, вновь оделся и выскочил из дома.

Через пару часов, восстановив сим-карту в ближайшем салоне связи, Федя наконец смог написать сообщение Оле. Сел на лавочку в сквере возле своего дома, открыл мессенджер и пыхтел минут двадцать, мучительно подбирая каждое слово. Он даже стихи с таким усердием не писал, как сейчас это сообщение!

«Вчера я где-то потерял телефон, только что купил новый. Поэтому позвонить не мог. Кира позвала меня смотреть книги в библиотеку своего отца, в том числе антикварные. Я действительно очень увлёкся и совсем забыл о времени».

Напечатав всё это, Федя закусил губу и нервно постучал ботинком по асфальту. Конечно, не совсем правда, и Оля наверняка догадается. Но не писать же, что он увлёкся не только книгами, но и лапаньем Ахматовой? Не признаваться ведь, что интересно было её щупать? Как-то противно рассказывать о таком. И уж точно не способствует прощению!

Вздохнув, Федя добавил:

«Когда опомнился, было уже поздно — ты уехала с Артёмом. Я переживал, звонил тебе с телефона Киры, но ты не брала трубку. Поэтому и примчался с утра… Оль, прости меня за всё. И за то, что забыл о тебе вчера вечером, и за своё утреннее поведение. Я ничего плохого не имел в виду! И обижать я тебя совсем не хочу! Что угодно сделаю, только не сердись!»