Чернолад. Книга 2: МИРА . Хроники Чернолада

Местные жители, поселившиеся неподалёку, считали эту рощу благословенной. Они говорили, что здесь воздух чище, вода в роднике вкуснее, а сны — спокойнее. Старики рассказывали легенды о древнем духе, который, когда‑то охранял эти места, но имя его давно стёрлось из памяти, превратившись в смутное предание, которое передавали от отца к сыну скорее по привычке, чем по искренней вере. И всё же, сами того не ведая, они продолжали чтить его память — оставляли у корней деревьев небольшие дары: горсть зерна, краюшку хлеба, цветок, сорванный на рассвете. Эти жесты были не столько ритуалом, сколько проявлением той глубинной благодарности, что живёт в сердце человека, когда он чувствует, что не одинок в этом мире, что за его спиной стоит что‑то большее, древнее, мудрое.

А Забытый слушал эти тихие знаки. Не глазами — их у него больше не было. Не ушами — они стали не нужны там, где всё чувствовалось кожей, сердцем, самой сутью. Он ощущал тепло человеческих рук, оставлявших дары, слышал шёпот благодарности, даже если слова не были произнесены вслух. И в эти мгновения ему казалось, что круг замкнулся, что нить, которая, когда‑то связывала его с людьми, не оборвалась, а лишь стала тоньше, незаметнее, но прочнее, потому что теперь она держалась не на страхе и не на долге, а на чём‑то более глубоком — на памяти, что живёт не в словах, а в поступках, в тихих жестах, в умении быть благодарным за то, что имеешь.

Так он и остался в этом мире — не как грозный страж, требующий поклонения, и не как забытый дух, обречённый на вечное одиночество, а как тихий фон, как основа, на которой строится жизнь. Он стал тем, кто не виден, но без кого всё рушится; тем, кто молчит, но чей шёпот слышат те, кто умеет слушать. И в этом новом предназначении он обрёл странный, но глубокий покой — не тот, что приходит с забвением, а тот, что рождается из понимания: его путь не закончился, он просто перешёл в другую форму, став частью чего‑то большего, чем он сам.

История вторая. Сказание о Камне, который перестал плакать

Не все забытые уходили безмолвно. Некоторые оказывали сопротивление — не криком, не оружием, а тяжестью своего молчания, которое со временем становилось всё более грозным, всё более осязаемым. И среди них был тот, чья ярость не знала ни усталости, ни пощады, ибо он был камнем — вечным, неподатливым, обречённым стоять на одном месте и смотреть, как мир вокруг него меняется до неузнаваемости.

Где‑то в северных землях, там, где небо низко нависает над землёй, словно хочет придавить её своей свинцовой тяжестью, среди обнажённых скал и пронизывающих ледяных ветров, покоился валун. Огромный, серый, испещрённый рытвинами и трещинами, словно морщинами древнего, мудрого лица, изборождённого временем и бурями. Тысячу лет назад местные племена, обитавшие здесь, почитали его как святыню. Они нарекли его Камень‑Сердце, веря, что в его недрах обитает дух их предков, что каждое его зерно хранит память о тех, кто жил здесь до них, кто пахал эту землю, охотился в этих лесах, любил и умирал под этим же небом.

К Камню приходили за наставлением перед решающими свершениями — перед тем, как отправиться в дальний поход или принять судьбоносное решение. У него испрашивали щит в пылу сражений, зная, что сила его не в ударе, а в стойкости, в умении выстоять под любым натиском. Ему приносили дары — не кровью, но скромностью и благодарностью: горсть лесных ягод, ломоть хлеба, диковинный камешек, найденный на берегу реки. И Камень‑Сердце откликался. Не словами — он был выше человеческой речи, его язык был языком земли, ветра и воды. И те, кто умел внимать, слышали его ответ в шёпоте ветра, в крике птиц, в песне ручья, в том, как менялось небо над головой. Для них он был не просто камнем — он был сердцем их земли, её памятью, её совестью.

Но племя ушло. Не по своей воле — пришли враги. Жестокие, сильные, с клинками из железа, сверкавшими на солнце, словно обещание смерти. Те, кто жил у Камня, почти все пали в той битве, и их кровь впиталась в землю, смешавшись с дождями, чтобы стать частью этой земли навсегда. Оставшиеся в живых разбрелись по миру, растворились в чужих племенах, забыли язык своих предков, а вместе с языком забыли и то, что когда‑то было для них священным.

Камень остался один. Он не мог уйти, как Забытый из леса. Он был камнем — прикованным к земле корнями, древнее самых старых деревьев, тяжелее самой горы. Ему оставалось лишь лежать и ждать. Ждать пришлось долго. Невыносимо долго.

Годы складывались в десятилетия, десятилетия — в века. Новые люди, пришедшие на эти земли, не замечали его. Для них он был лишь булыжником, одним из многих, мешающим распахивать поле или прокладывать дорогу. Они проходили мимо, не останавливаясь, не вслушиваясь, не чувствуя его присутствия, не понимая, что под их ногами лежит не просто кусок скалы, а сердце целой исчезнувшей эпохи.

И Камень начал гневаться. Сначала он лишь роптал — сотрясал землю так, что скалы осыпались неподалёку, а птицы срывались с ветвей, испуганно крича. Затем стал насылать болезни на тех, кто осмеливался подойти слишком близко, словно его древняя сила, лишённая доброго предназначения, обратилась в проклятие. А когда через его владения проложили дорогу и застучали колёса телег, он вовсе обезумел от бессильной ярости.

Он научился двигаться. Не всем своим существом — корни держали крепко, приковывая его к этому месту навечно, — но он мог слегка менять положение, подставляя под колёса острые грани, выталкивая из земли скрытые выступы, чтобы телеги переворачивались, чтобы люди гибли, чтобы они хоть так, через боль и страх, заметили его существование. И Камень испытывал странное, горькое удовлетворение от каждого такого случая.

«Не забывайте меня, — шептал он ветру, и его шёпот звучал как скрежет гранита о гранит, как стон земли под тяжестью веков. — Помните. Помните, сукины дети».

Он не понимал, что эти люди — не те, кто его забыл. Они вообще ничего о нём не знали. Они просто хотели проехать по своей дороге, хотели жить своей жизнью, не задумываясь о том, что под их ногами спит древняя память, готовая проснуться и обрушиться на них всей своей тяжестью.

И тогда пришла Странница.

Она стояла перед Камнем, и взгляд её был чист, как горный ручей: ни страха, ни осуждения, ни жалости. Лишь спокойное созерцание, словно она видела не только его внешнюю оболочку, но и ту искру, что ещё тлела где‑то глубоко внутри, под слоями обиды и гнева. Её серый балахон, сотканный из сумерек и тишины, едва шевелился на ветру, а спицы из застывшего лунного света тихо позвякивали, сплетая невидимую нить между мирами.

«— Ты стал тем, кого презирал», — произнесла она наконец, и её голос прозвучал не как обвинение, а как горькая констатация факта. Камень вздрогнул, словно от удара, и в этом движении было столько боли, сколько может быть только у того, кто слишком долго нёс в себе груз обиды.

— Я? — его голос, подобный скрежету вековых гранитных пластов, вырвался наружу, сотрясая воздух вокруг. — Я стал тем, кто заставляет помнить! Пусть знают! Пусть трепещут! Это тоже след в веках!

— Это не память, — покачала головой Странница, и в её голосе звучала тихая печаль, древняя и бесконечная, как само время. — Это яд мести, что разъедает тебя изнутри быстрее любого забвения. Взгляни на себя. Ты был Камнем‑Сердцем, духом предков, хранителем древней мудрости. А кем стал теперь? Лишь сгустком злобы, навеки прикованным к этой скале.

— У меня нет иного пути! — заскрежетал Камень, и в его голосе звучало отчаяние, смешанное с гордостью, которая не хотела сдаваться даже перед лицом собственной гибели. — Я не могу уйти, как те, кто ходит по земле! Я скован!

— Ты скован местом, — мягко возразила Странница. — Но не злобой. Злоба — твой выбор. И ты можешь выбрать другой путь.

— Как? — в его голосе, впервые за долгие века, промелькнуло нечто похожее на робкое сомнение, на искру надежды, которая едва тлела под толщей обиды. — Как мне выбрать иначе, когда каждый, кто проходит мимо, даже не удостоит взглядом?

— А ты позови, — просто ответила Странница. — Не требуй, не угрожай, не мсти. Позови. Тихо. Как прежде.

Камень затих. Он пытался уловить забытое ощущение: как это — звать, не пугая. Как это — шептать, а не скрежетать. Как это — быть мудрым, а не полным злобы. В его памяти всплывали образы тех, кто когда‑то приходил к нему с открытым сердцем, кто приносил дары не из страха, а из благодарности, кто слушал его без спешки, давая себе время услышать то, что скрыто за шумом мира.

Проходили дни, недели. Странница не уходила, терпеливо ожидая у Камня, что‑то неустанно вяжа светящимися спицами, и каждый её стежок, казалось, скреплял рассыпающуюся ткань времени. Она не торопила, не настаивала, не требовала — она просто была рядом, напоминая, что даже в самом тёмном углу мира есть место для света, если только позволить ему проникнуть внутрь.

На седьмой день Камень позвал. Не громом, не скрежетом, не землетрясением, а едва уловимой вибрацией, той самой, что тысячи лет назад слышали его люди, когда они приходили за советом и благословением. Эта вибрация была так тиха, что её можно было принять за игру ветра или случайный треск камня, нагревшегося на солнце. Но она была.

Мимо проходил десятилетний мальчишка, пасший коз. Он вдруг остановился, прислушался, повертел головой, словно пытаясь поймать что‑то, чего не могли услышать другие. Потом подошёл к Камню, положил на него ладонь и удивлённо произнёс:

— Тёплый. А другие камни холодные.

Мальчишка побежал дальше, гоня коз, не придав своим словам особого значения, не осознавая, что только что совершил нечто важное — он заметил Камень. Он коснулся его не со страхом, не с ненавистью, а с удивлением, с детской открытостью миру, которая позволяет видеть то, что взрослые давно разучились замечать.

Камень запомнил это прикосновение. Слабое, почти невесомое, но оно было. Кто‑то его заметил. Коснулся не со страхом, а с удивлением. И в этом прикосновении было больше жизни, чем во всех грозах и землетрясениях, которые он насылал на людей в порыве гнева.

«— Этого мало», — сказала Странница, поднимаясь и собирая свои спицы, в которых мерцали отголоски тысяч историй. — Чтобы выжить, тебе нужно больше. Но первый шаг сделан. Теперь выбор за тобой: мстить или учиться ждать по‑новому.

Она ушла, оставив Камень наедине с его выбором. Её шаги растворились в шуме ветра, а её присутствие осталось где‑то на границе восприятия, как воспоминание о чём‑то важном, что нельзя забыть.

Прошли годы. Мальчишка вырос, состарился и умер. Но перед смертью он привёл к Камню своих внуков и сказал: «Этот камень тёплый. Не такой, как другие. Может, в нём что‑то есть». Внуки запомнили. И их дети запомнили. Так, медленно, капля за каплей, вокруг Камня начала собираться новая память. Не великая, не священная, не записанная в летописях и не воспетая в песнях, а просто тёплая, человеческая, маленькая. Память, которая живёт не в громких словах, а в тихих жестах, в случайных прикосновениях, в умении замечать то, что другие проходят мимо.

Камень больше не мстил. Он ждал. И ждать становилось легче, потому что теперь он знал: даже если мир меняется, даже если старые имена забываются, всегда найдётся тот, кто почувствует тепло в холодном камне и остановится, чтобы прислушаться. И в этом тихом ожидании, в этом новом понимании своего предназначения, Камень‑Сердце наконец‑то перестал плакать. Не потому, что забыл прошлое, а потому, что нашёл способ жить дальше — не как грозный страж, требующий поклонения, а как тихий свидетель, который просто есть, и этого достаточно.

Третья история. Тот, кто не захотел уходить

Не все забытые соглашались на предложение Странницы. Некоторые выбирали третий путь — самый страшный. Он не был ни дорогой, ни тропой — скорее, это был обрыв, за которым не было ничего, кроме пустоты и медленного распада. И на этот край шагнул тот, кто решил, что лучше держаться за тень своего прошлого, чем принять новое предназначение.

Давным‑давно, в глубине болот, скрытых от людских глаз, где даже солнце, казалось, не решалось задерживаться надолго, обитал Болотный Хозяин. Он не был ни злым, ни добрым — лишь духом своего места, его дыханием, его ритмом. Он оберегал трясину от случайных путников, чтобы те не сгинули в коварной жиже, следил, чтобы птицы вили гнёзда в камышах, чтобы клюква рождалась обильной, а вода оставалась чистой, хоть и тёмной, как крепкий чай. Люди, жившие по краям болот, знали и уважали его, оставляя в трясине горсть ягод — «хозяину на зубок». Это был не страх, не попытка задобрить грозного владыку, а тихий знак признания: «Мы помним, что ты здесь. Мы благодарны за то, что ты бережёшь эти места».

А потом болота осушили.

Пришли новые люди, не верящие в духов. Им нужна была земля под пашню, под выгоны, под новые деревни. Они прорыли каналы, спустили воду, выжгли торф, и дым от горящих залежей висел над равниной неделями, словно саван, накрывший умирающий край. Болото умерло. Его тихие заводи, где по ночам светились блуждающие огоньки, превратились в сухие канавы. Камыши, шептавшиеся с ветром, стали грудами ломкой соломы. Птицы, знавшие каждую кочку, улетели туда, где ещё была вода.

Вместе с ним должен был умереть и Болотный Хозяин. Но он не захотел.

Он забился в самую глубокую, самую сырую яму, где ещё теплились остатки влаги, и затаился, словно зверь, загнанный в нору. Он пил последние капли, цепляясь за них с отчаянием того, кто знает, что это всё, что у него осталось. Он питался последними воспоминаниями о том, каким был его дом: о тёплом тумане, стелющемся над водой на рассвете, о криках журавлей, о том, как под его ладонью — если у духа вообще есть ладонь — шевелилась земля, отзываясь на его зов. Эти воспоминания были горькими, но они были его опорой.

И когда Странница пришла к нему, он зашипел, и этот звук был похож на шипение воды, попавшей на раскалённый камень:

— Убирайся! Я не пойду в твою ПроНавь! Я останусь здесь!

— Здесь ничего нет, — тихо сказала Странница. Её голос звучал не как укор, а как констатация неизбежного, как шелест опавших листьев, которые уже не вернуть на ветви. — Ты умрёшь. Не сразу, но умрёшь. И смерть твоя будет мучительной, потому что ты будешь умирать по частям, теряя себя с каждым днём.

— Лучше мучительная смерть здесь, чем спокойное забвение там! — закричал Хозяин, и его крик отозвался эхом в пустых каналах, словно сама земля вздрогнула от этой ярости. — Я — дух этого места! Без места я никто! А если я никто, то и жить незачем!

Странница покачала головой, но спорить не стала. Она знала: нельзя убедить того, чья боль стала его щитом, а гордость — цепями. Она ушла, оставив его в темноте, где пахло гнилью и отчаянием, где тишина была не мирной, а глухой, как в заброшенной могиле.

Прошли десятилетия. Осушительная система засорилась, каналы заросли осокой и ивняком, вода понемногу начала возвращаться. Но это было уже не то болото. Другая вода, мутная и тяжёлая, другие растения, чужие, не помнившие прикосновения Болотного Хозяина, другие птицы, которые не знали его голоса и не искали его покровительства. И в этой новой, возрождённой трясине поселился Он.

Болотный Хозяин не умер. Он исказился. Лишённый образа, который поддерживали людские представления о нём, лишённый памяти людей и цели, которая придавала ему форму, он превратился в то, что позже назовут ТНВД — Тварь, Не Вписанная в Договор17. Это имя родилось не из знания, а из страха: люди, сталкиваясь с тем, что не могли объяснить, давали ему такие названия, в которых слышался и ужас, и попытка отгородиться от непонятного.

Он стал бесформенным сгустком злобы, голода и боли. Его сущность, когда‑то тонкая и чуткая, способная уловить дрожь комара над водой, теперь была грубой, как рваная рана. Он пожирал всё, что попадало в его новые владения: зверей, птиц, случайных людей, забредших слишком далеко. Он не помнил, кем был. Он только чувствовал ненависть ко всему живому — тупую, всепоглощающую, которая не требовала причин, потому что сама была причиной своего существования.

Когда Странница через много лет снова заглянула в эти края, она увидела лишь чёрную, зловонную топь, над которой не летали птицы, потому что даже они чувствовали, что здесь нет жизни, а есть только гниение и ожидание жертвы. И в центре этой топи что‑то шевелилось, пузырилось, ждало. Это было похоже на комок тьмы, который пульсировал в такт биению какого‑то чудовищного сердца.

— Ты сделал свой выбор, — прошептала она, и её голос прозвучал как последний вздох того, что когда‑то было здесь добрым и мудрым. — И цена его слишком высока.

Она ушла, а Болотный Хозяин остался. Он будет жить здесь вечно, потому что такие, как он, не умирают — они просто становятся хуже, обрастая слоями тьмы, пока от прежнего существа не останется ничего, кроме отголоска былой силы, искажённого до неузнаваемости. И однажды, спустя много лет, он вылезет из своей топи и пойдёт в город, где его назовут Болотняком и где ему придётся встретиться с Вороном. Но это уже совсем другая история.

Странница шла по границе миров, и в её руках тихо звенели спицы, сплетая ткань из нитей забытых судеб. Одних она уводила в ПроНавь, где они становились частью вечного узора, сохраняя искру своей сущности. Других оставляла умирать, потому что иногда смерть — это тоже освобождение, тихий уход в Серую Мглу, где нет ни боли, ни памяти. Третьи выбирали свой путь сами, и каждый такой выбор имел свою цену.

— Ты не можешь спасти всех, — прошептал ветер, и в его голосе слышались голоса тысяч тех, кто когда‑то жил на этой земле.

— Я и не спасаю, — ответила Странница, не останавливаясь, не поднимая головы, будто знала, что если посмотрит назад, то не сможет идти дальше. — Я просто даю выбор. А выбирать — их дело.

Она растворилась в сумерках, оставив после себя лишь тонкую, едва уловимую нить, вплетённую в ткань мироздания. Нить памяти. Нить надежды. Нить, которая однажды может кому‑то помочь, если он окажется на краю и будет готов услышать тихий голос, зовущий не к мести, а к принятию.

Где‑то в глубине леса, среди трепетной молодой поросли, тихо вздыхал старый дуб. В его шелесте слышались отголоски былого величия, когда его звали Хранителем Рощи. Но эти воспоминания, словно осенние листья, становились всё тише, всё спокойнее, уступая место мудрости, рождённой в безмятежности. Он помнил Болотного Хозяина — когда‑то они разговаривали на языке земли, обмениваясь знаками: дуб шептал о ветрах и бурях, а Хозяин рассказывал о водах и туманах. Теперь же от того разговора осталась лишь тишина, в которой иногда, если прислушаться, можно было уловить эхо старого голоса, звавшего из далёкой топи. И дуб слушал это эхо, не осуждая, не жалея, а просто храня его, как хранят старые письма, которые давно не перечитывают, но не могут выбросить, потому что в них — часть тебя

Глава

4.

В омуте черти дохнут: разговор с тенью

Там, где река Ворона, извиваясь, словно огромная змея, делала крутой виток вокруг высокого холма, приютилось село Нечаянное. Его название, вопреки первому впечатлению, не имело ничего общего со случайностью или оплошностью. Оно происходило от древнего, ещё до монгольского слова «чаять», означавшего «ждать, надеяться». Таким образом, «Не‑чаянное» несло в себе горький смысл — «безнадёжное», место, где надежде не было места, где сама земля будто шептала о тщетности упований.

Почему предки выбрали именно эту, столь неприветливую землю, история хранила молчание, укрыв ответ в толще веков. Возможно, они бежали от преследователей, спасаясь от мечей и огня, или просто заблудились в дремучих лесах, где деревья смыкались над головами, словно своды мрачного храма. Когда же они осознали, что земля здесь скудна, река холодна, а вокруг лишь непроходимая чаща, возвращаться было уже поздно — дороги назад поглотили болота и буреломы. Так и осели. Двести лет. Триста. Время стёрло память о том, откуда пришли, как звали пращуров, какие песни пели у костров. От былого остались лишь имя села да горькая поговорка, которую старики, глядя на безвольную молодёжь, ворчали с усталой горечью: «Нечаянно живём, безнадёжно помрём».

Но молодёжь не обижалась. Да и не на что было обижаться — сил не оставалось даже на обиду. Земля рождала скудно, словно нехотя отдавая горсть зерна за тяжкий труд, скотина дохла часто, будто сама природа отворачивалась от этих мест, а рыба в реке попадалась редко, прячась в тёмных глубинах. Выживали как могли: кто грибами да ягодами, собранными в предутреннем тумане, кто охотой в глуши, кто тайным промыслом, о котором вслух не говорили, передавая знания шёпотом, чтобы не услышали чужие уши.

И жил в этом селе парень по имени Зван18. С самого детства он был не таким, как все. Пока другие мальчишки гоняли мяч по пыльной улице, он сидел на берегу и, казалось, разговаривал с водой, прислушиваясь к её тихому шёпоту. Когда женщины судачили у колодца, он стоял рядом, но слушал не их болтовню, а что-то иное, доносящееся из самой глубины колодца, из тех тёмных слоёв, куда не проникал свет. Когда его дед, последний знахарь в селе, умирал, он позвал Звана и тихо сказал, сжимая его руку своей холодной ладонью:

— Ты, парень, стоишь на грани. Всегда стоял. Это дар у тебя такой — видеть то, что скрыто от других, слышать то, что недоступно чужому слуху. Береги его. И не бойся. Страх — он хуже любой нечисти, он съедает душу изнутри.

Дед ушёл из жизни, и Зван остался один, но не одиноким — к нему шли женщины с младенцами, которых «живот схватило», мужчины с поясницами, которые «прострелило», девушки с любовными приворотами да отворотами, полными отчаяния и надежды. Он лечил травами, заговорами, а чаще — просто добрым словом и твёрдой рукой, в которой чувствовалась уверенность, не знающая сомнений. И люди верили ему. Видели, что он не обманет, не возьмёт лишнего, не отвернётся от беды, даже если она постучится в полночь.

Но главное — Зван умел договариваться. С домовыми — лаской да угощением, оставляя на печи кусочек хлеба и крынку молока. С водяными — уважением да осторожностью, не тревожа их глубин без нужды. С лешими — хитростью да терпением, зная, что лес не любит спешки. Он знал, что мир не ограничивается стенами изб и околицей села. За каждой опушкой, за каждым изгибом реки, за каждой тёмной ямой в овине начиналось иное — то, чего люди боялись, но что можно было понять, если не поддаваться страху, если прислушаться к шёпоту ветра и плеску воды.

И всё бы шло своим чередом, да только настали времена тревожные, когда ветер перемен принёс с собой не тепло, а холод. Церковь в этих краях появилась недавно — лет пятьдесят назад. Поставили её на холме, над селом, чтобы издалека было видно, словно маяк, указывающий путь, но для многих он стал не светом, а угрозой. Прислали попа молодого, ретивого, из тех, кто не просто молился, а стремился огнём и мечом искоренять «языческие пережитки», видя в каждом древнем обычае козни дьявола.

Отца Никодима в селе не любили, но боялись. Его громкий голос, горящие глаза и бесконечные проповеди об аде, уготованном всем, кто не ходит в церковь, внушали страх, тяжёлый, липкий, оседающий на сердце. Боялись и того, что он донесёт куда следует, и что за этим последуют солдаты, разорение и ссылки, когда семьи будут разлучены, а дома сожжены. Поэтому жители терпели. Посещали службы по большим праздникам, крестили детей, даже вешали иконы в красные углы — для вида, чтобы отвести беду. А по старинке, тайком, продолжали задабривать домового молоком и заговаривать скотину от сглаза, шепча слова, переданные от матерей к дочерям.

Никодим всё знал. Чуял своим острым, как жало, нюхом, улавливал малейший запах ладана, смешанного с дымом очага, слышал шёпот, который пытались скрыть. Но прямых улик не было, а начинать открытую войну он опасался: слишком глубоко укоренились эти обычаи, слишком въелись в плоть и кровь, став частью самой жизни.

И тогда случилось то, что должно было случиться, словно судьба подталкивала события к неизбежной развязке. В реке Вороне, в двух верстах ниже села, было место, которого даже самые отчаянные рыболовы избегали, обходя его стороной, будто оно было проклято. Там река делала резкий поворот, упираясь в высокий глинистый берег, крутой и обрывистый, словно стена древнего замка. Под ним вода закручивалась в чёрную, холодную, бездонную воронку, поглощающую свет и надежду.

Старики шептали, что на дне обитает могучий Водяной, Чернобород19. Его смоляная борода, говорили они, была полна душ утопленников, запутавшихся в её густых прядях, как в сетях. Легенда гласила: ещё при царе Горохе предки заключили с Чернобородом договор, скреплённый кровью и водой. Люди не тревожили его омут, не ловили рыбу в запретной заводи и не купались в одиночку в темноте, когда луна пряталась за тучами. Взамен Водяной хранил воду чистой, рыбу — обильной, а село — от наводнений, усмиряя гнев реки.