Чернолад. Книга 2: МИРА . Хроники Чернолада

— Чего ты ждёшь? — спросила его однажды Макошь. Она была единственной, кто замечал его присутствие так ясно, кто мог смотреть сквозь его туманный облик и видеть то, что скрывалось за ним. Её пальцы продолжали перебирать нити, но взгляд был устремлён на Безликого.

— Своего часа, — ответил Безликий, и его голос был подобен шёпоту далёких звёзд — тихий, едва уловимый, но проникающий в самую глубину души.

— А он настанет? — спросила Макошь, и в её вопросе не было любопытства ради любопытства; она спрашивала, потому что знала — ответ важен для всего мироздания.

— Всё настаёт в свой срок, — ответил Безликий. — Даже то, чего мы не ждём. Даже то, чего боимся. Даже то, что кажется невозможным.

Макошь покачала головой, словно пытаясь отогнать наваждение, и вернулась к своему прядению. Ей не нравилась эта безликая тень, её неопределённость, её отстранённость. Но она чувствовала — он часть системы, неотъемлемая, как Черно, как Лад, как Род. Убери его — и равновесие рухнет, нити запутаются, судьбы разлетятся в разные стороны, хаос поглотит гармонию. Он был той тенью, что придаёт объём свету, той тишиной, что подчёркивает звук, той неизвестностью, что делает возможным выбор.

Так и жили они в великом танце мироздания. Лад ткал миры, создавая новые узоры, новые возможности, новые пути. Черно наполняла их жизнью, вдыхая в них дыхание, придавая им форму, цвет, запах. Род скреплял эту связь, удерживая миры от распада, поддерживая баланс между порядком и хаосом. Макошь пряла судьбы, следя за тем, чтобы нити не рвались, чтобы узлы были на своих местах, чтобы каждый путь имел смысл. А Безликий ждал, наблюдая, запоминая, готовясь к тому, что должно было произойти.

И однажды его ожидание оправдалось.

В мирах, сотканных Ладом, где каждая песчинка и каждая капля были пронизаны древним, размеренным ритмом бытия, зародилась жизнь — не та, что лишь колыхалась в такт ветрам и приливам, не та, что безмолвно цвела и увядала, повинуясь вечному круговороту, а иная, новая, исполненная сокровенного трепета. Не просто духи стихий, извечные хранители рек, лесов, горных кряжей и воздушных потоков, но нечто доселе невиданное — существа, наделённые разумом, способным вопрошать, чувствами, способными ранить и исцелять, волей, способной восстать даже против самой судьбы.

Хрупкие, неуклюжие в своём первом осознании себя, они, тем не менее, несли в себе пламя, неведомое даже самым могучим духам, чей век исчислялся столетиями, а память хранила отзвуки сотворения мира. Это пламя было одновременно и даром, и проклятием: оно позволяло им мечтать о том, чего нет, тосковать по тому, что утрачено, надеяться вопреки очевидности. Оно заставляло их тянуться к звёздам, даже когда ноги вязли в болотной тине, и искать смысл там, где прежде царила лишь бездумная, прекрасная гармония.

Люди. Само это слово, едва родившись на их губах, звучало как вызов безмолвию вечности.

Их появление было постепенным, неспешным, словно сама ткань мироздания осторожно, на ощупь, училась вмещать в себя эту новую, беспокойную силу. Сначала — лишь искры сознания, вспыхивающие в глазах охотников, когда они впервые заметили, что луна повторяется, а времена года идут по кругу. Затем — первые племена, робко научившиеся говорить с духами лесов и рек, вымаливать дождь, утихомиривать бурю, договариваться о добыче. Их речь поначалу была похожа на шелест листьев и плеск воды, но постепенно обретала вес и форму, превращаясь в заклинания, песни, сказания, в которых мир уже не просто существовал, а осмыслялся, переживался, рассказывался заново каждый вечер у костра.

Потом пришли города — каменные исполины, вздымающиеся к небу, где дым от тысяч очагов смешивался с дыханием небес, а голоса тысяч людей сливались в гул, заглушавший даже рокот далёких водопадов. В этих городах люди постепенно забывали, что мир простирается далеко за пределы их домов, что за городской стеной живут не только враги, но и духи, что небо — это не только крыша над головой, но и бездна, полная тайн. Они строили стены не только от зверей и чужаков, но и от неведомого, от того, что не укладывалось в их новые, строгие законы.

И тогда Безликий понял: время пришло. Он ощутил, как в самой сердцевине людских душ зреет то, для чего он был предназначен, — страх перед бездной, зов к запретному, жажда того, что нельзя назвать по имени. Он вошёл в мир людей, но не как тень, крадущаяся по углам, не как призрак, вызывающий леденящий ужас, а тоньше, глубже, неуловимее — как мысль, едва мелькнувшая и тут же ускользнувшая, как потенциал, таящийся в каждом выборе, как страх перед неведомым, что сжимает сердце в тёмной комнате, и одновременно — как надежда на чудо, что заставляет человека поднимать глаза к звёздам даже в самые чёрные ночи.

Люди, ощущая его присутствие, не могли дать ему единого имени, ибо он был разным для каждого. Для одних он был Чёрн — тягучий, вязкий, как болотная топь, поглощающий свет и звуки. Для других — Морок, наваждение, что затуманивает разум и заставляет блуждать по кругу. Для третьих — Тот-Кто-В-Тени, молчаливый наблюдатель, знающий все их тайны, потому что сам был рождён из их собственных страхов и желаний.

Он не обижался на эти имена. Имена не имели значения, они были лишь попыткой удержать то, что по своей природе неуловимо. Важно было лишь то, что он наконец обрёл своё место в этом великом хороводе миров, где каждое существо, каждый дух, каждая песчинка исполняли свою партию в бесконечной, завораживающей пляске бытия.

— Ты стал частью их мира? — спросила Макошь, когда они встретились вновь. Её пальцы, тонкие и узловатые, привычно перебирали нити, тянущиеся из клубочка судеб, и в этом движении было что-то одновременно материнское и безжалостное — ведь каждая нить могла оборваться от неосторожного прикосновения, а могла, напротив, затянуться в такой тугой узел, что распутать его не хватило бы и вечности.

— Я всегда был его частью, — ответил Безликий, и его голос звучал не извне, а словно возникал прямо внутри сознания, как эхо собственных невысказанных мыслей. — Просто они не знали об этом. Они видели лишь свет, лишь то, что можно потрогать, назвать, подчинить. А я — я был той стороной луны, что всегда отвернута от их глаз.

— А теперь знают? — Макошь чуть склонила голову, и в её взгляде, глубоком, как омут, читалась не просто мудрость, но и усталость от бесконечного плетения.

— Теперь догадываются, — сказал он, и в его словах не было ни торжества, ни горечи. — Они чувствуют меня в ночных кошмарах, в необъяснимой тоске, в том холоде, что пробегает по спине, когда в пустом доме вдруг скрипит половица. Они придумывают сказки, чтобы объяснить моё присутствие, строят храмы, чтобы умилостивить, возводят стены, чтобы отгородиться. И этого достаточно. Этого вполне достаточно, чтобы танец продолжался.

Макошь взглянула на своё веретено. Нити людских судеб, яркие и тусклые, прочные и тонкие, как паутинка, сплетались с нитями духов, с едва заметными, мерцающими нитями звёзд, рождая невероятно сложный, завораживающий узор, в котором не было ни начала, ни конца, ни главного рисунка, ни фона — лишь бесконечное переплетение, где каждое движение отзывалось эхом в самых дальних уголках мироздания.

— Будет трудно, — промолвила она наконец, и её голос, обычно ровный и бесстрастный, дрогнул едва заметно, как дрожит поверхность озера от лёгкого ветерка. — Они такие… переменчивые. Сегодня они поклоняются свету, завтра — готовы броситься в самую гущу тьмы в поисках ответов. Сегодня они строят, завтра — разрушают. Сегодня любят, завтра — ненавидят.

— В этом их сила, — возразил Безликий, и в его облике, зыбком и текучем, как сумеречные тени, промелькнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку, хотя улыбки как таковой не было — лишь лёгкое колебание воздуха, едва уловимая рябь на поверхности бытия. — И их слабость. Но именно поэтому танец никогда не закончится. Если бы они были неизменны, если бы всегда знали, чего хотят, если бы никогда не сомневались — тогда бы всё застыло, окаменело, превратилось в мёртвую красоту. А так… так они сами становятся творцами, даже когда разрушают. Даже когда ошибаются.

И он растворился в сгущающихся сумерках, которые, казалось, сгустились именно в тот миг, когда он начал говорить, и теперь медленно расползались по краям мира, окрашивая небо в лиловые и багровые тона, поглощая чёткие очертания предметов и превращая знакомые пейзажи в зыбкие, тревожные видения. Он ушёл, оставив Макошь наедине с её мыслями и бесконечным клубком судеб, который, сколько ни распутывай, лишь обрастает новыми узлами, новыми переплетениями, новыми загадками.

Так зародился Чернолад. Не как место, не как эпоха, не как некая определённая точка на карте или в летописи времён, но как состояние, как дыхание мира, как та самая неуловимая грань, где порядок встречается с хаосом, где свет, отражаясь, рождает тень, где Явь, соприкасаясь с Навью, порождает ту самую живую, трепетную реальность, в которой существуют люди. Это был танец, где каждый шаг имел значение, каждая пауза была наполнена смыслом, где не было главных и второстепенных, великих и ничтожных — лишь вечное движение, в котором всё было взаимосвязано, всё влияло на всё, и где даже самое малое колебание могло в конечном счёте изменить направление целой эпохи.

А в глубине этого движения, там, где Лад встречается с Черно, где упорядоченная гармония сталкивается с первозданным хаосом, а Род, древний прародитель всего сущего, скрепляет их союз своей незримой, всепроникающей волей, тихо улыбается Безликий. Его час настал — час, когда люди, наконец, начали осознавать, что мир не ограничивается тем, что они могут увидеть и потрогать, что в нём есть и иные измерения, иные силы, иные смыслы. Но это было лишь начало. Ибо танец только набирал силу, и впереди были эпохи, полные потрясений, откровений и чудес, где Безликий будет то отступать в тень, то выходить на первый план, то становиться кошмаром, то — единственной надеждой, но всегда — неотъемлемой частью этого великого, бесконечного хоровода жизни.

Глава 2.

Великий Договор9: нить, связавшая два мира

Время текло иначе, не так, как ныне, — неспешно, с той особой, почти осязаемой глубиной, что нынче утрачена в вечной человеческой спешке. Оно было тягучим, словно мёд, стекающий по деревянной ложке, густым и сладким, но порой горьковатым от прожитых лет; своенравным, как весенний ручей, что-то мирно журчит меж камней, то вдруг вздымается бурлящей пеной, сметая на своём пути всё, что осмелится встать поперёк его течения. Эпохи сменяли друг друга, неспешно перелистывая страницы бытия, и люди, некогда лишь робкие искры сознания, мерцавшие в бескрайней тьме первозданного мира, постепенно расселились по лицу Яви, прокладывая тропы сквозь дремучие леса, возводя дома на берегах полноводных рек и, главное, бережно собирая и храня память — ту самую живую нить, что связывала их с истоками, с предками, с самой сутью мироздания.

Память — вот что было истинно ценным, куда более драгоценным, чем любые злато и серебро, чем самые богатые урожаи и самые тучные стада. Память хранила имена тех, кто ушёл, но не исчез бесследно, а растворился в ветрах, в шелесте листвы, в тихом плеске речной воды. Она передавалась из уст в уста, от седых старцев к любознательным детям, превращаясь в сказания, в песни, в неписаные законы, по которым жили целые поколения.

Там, где люди пускали корни, где рождались и умирали поколения, где дети беззаботно играли на тех же извилистых тропинках, что и их деды, где каждый камень и каждое дерево были знакомы с младенчества, — там Навь расцветала, наполняясь силой и смыслом. Духи обретали имена, характеры, привычки, словно становились частью самой жизни, её неотъемлемой, естественной гранью. Домовые учились ворчать по-особенному, с той отеческой строгостью, что идёт от искренней заботы о доме; водяные — требовать даров, но не из жадности, а чтобы напомнить людям о хрупком равновесии между сушей и водой, о том, что река не только кормит, но и карает за неуважение; лешие — пугать путников ровно настолько, чтобы те научились уважать лес, чувствовать его дыхание, слышать его предостерегающие голоса, но не настолько, чтобы сгинуть в его объятиях, затеряться среди вековых елей и непролазных чащоб.

Это было время великого равновесия, когда мир казался цельным и неделимым, когда каждое действие имело отклик, а каждое слово несло в себе вес и значение. Время, когда грань между мирами была тонка, но прочна, как хорошо выделанная кожа, гибкая и надёжная, способная выдержать натиск бурь, но при этом позволяющая видеть и чувствовать то, что скрыто от поверхностного взгляда. Люди знали: за порогом избы начинается не просто лес, не просто поле или река, а владения Нави, населённые теми, кто хранит древние законы и следит за тем, чтобы порядок в мире не нарушался. И это знание они чтили, передавая его из поколения в поколение, вплетая в повседневную жизнь так же естественно, как дыхание или биение сердца.

Но, как это всегда бывает, когда привычное течение жизни кажется незыблемым, пришли времена сомнений. Они подкрадывались тихо, незаметно, словно утренний туман, который поначалу кажется безобидным, но постепенно окутывает всё вокруг, скрывая знакомые очертания и заставляя сбиваться с пути. Это случилось не вдруг, не в один миг, а исподволь, капля за каплей, словно вода, точащая камень.

Сначала один охотник, самый дерзкий и самоуверенный в племени, тот, чьи стрелы почти никогда не знали промаха, перестал оставлять дары лешему, уверовав, что его удача — лишь его собственная заслуга, плод его меткого глаза, твёрдой руки и бесстрашного сердца. Он смеялся над старыми поверьями, называя их суеверием слабых духом, и гордо шагал в лес, не бросив даже горсти зерна на перекрёстке троп. Леший обиделся, но стерпел — мало ли, может, просто забыл охотник, или молодость его ослепила, или гордыня затмила разум. Он лишь тихо вздохнул, и ветер прошумел в верхушках деревьев, словно предостерегая.

Затем рыбаки, воодушевлённые богатыми уловами и уверовавшие в свою ловкость и знание речных глубин, перестали бросать в реку первую пойманную рыбу — «водяному на зубок», как веками делали их отцы и деды. Водяной нахмурился, погружаясь в тёмные воды, где его глаза мерцали, как холодные звёзды, но тоже промолчал — авось, одумаются, вспомнят, что река даёт, но и берёт взамен, что щедрость её не бесконечна и требует ответного уважения.

Потом девушки, занятые своими девичьими хлопотами и мечтами о будущем, перестали задабривать домового, оставляя ему на ночь краюху хлеба, присыпанную солью, или миску парного молока. Домовой загрустил, его шаги по чердаку стали тише, а забота о доме — менее явной, но он продолжал сторожить родные стены по привычке, по той незримой связи, что крепла веками. Ведь это были его стены, его дом, его люди, пусть даже они на время забыли о нём.

А потом случилась беда — не одна, а целая череда несчастий, обрушившихся на поселение, словно гнев небес. Неурожай, когда поля, прежде щедрые и плодородные, дали лишь жалкие всходы, которые вскоре пожухли под палящим солнцем. Засуха, иссушившая реки до самого дна, так что даже в глубоких колодцах вода стала на вес золота. Падёж скота, когда крепкие быки и коровы, гордость хозяев, начали гибнуть без видимой причины, оставляя после себя лишь горечь утраты и страх перед будущим. Люди, забывшие, как договариваться с миром, как слушать его тихие голоса и уважать его законы, впали в отчаяние, которое, подобно ядовитому растению, быстро пустило корни в их душах.

И, как это часто бывает, отчаяние их обернулось не смирением, не поиском причин в самих себе, а злобой, ищущей внешнего врага, на которого можно свалить всю вину. Голоса в поселении разделились, и некогда единый народ начал распадаться на враждующие лагеря.

— Духи на нас прогневались! — кричали одни, их лица были бледны от страха, а глаза полны раскаяния. — Надо нести дары! Самые щедрые, какие только сможем собрать! Надо вымолить прощение, восстановить нарушенный порядок, пока не стало слишком поздно!

— Духи нас прокляли! — спорили другие, и в их голосах звучала не мольба, а яростная решимость. — Они завидуют нашему процветанию, они хотят нашей гибели! Надо гнать их прочь, очищать землю от их присутствия! Жечь капища, рубить священные рощи, уничтожать всё, что напоминает об этих древних суевериях! Только так мы обретём свободу и вернём себе власть над миром!

И началась смута, расколовшая поселение надвое. Одни в ночи тайком несли к лесным опушкам скромные дары, дрожа от страха и надежды, другие днём с ожесточённой решимостью рубили вековые деревья, чьи корни уходили глубоко в землю, словно пытаясь вырвать с корнем саму память о прошлом. Дым от сожжённых капищ поднимался к небу, смешиваясь с пылью от разрушенных жертвенников, и даже ветер, казалось, стал другим — колючим, холодным, полным горечи и утраты. Равновесие, хранившееся веками, пошатнулось, и тонкая грань между мирами задрожала, грозя разорваться под натиском человеческой гордыни и страха.

В самой большой деревне округи, раскинувшейся среди холмов, где тропы петляли меж старых елей, а туман по утрам стелился над рекой, словно седая шаль, случилось небывалое. Старейшины, прежде хранившие обычаи предков с суровой бережностью, вдруг поддались речам новоявленного проповедника. Он пришёл издалека, в одежде, непривычной для здешних мест, с взглядом, острым и холодным, будто лезвие ножа. Слова его падали в уши старейшин, как тяжёлые камни в тихий пруд, поднимая круги смуты и сомнений. Он твердил, что древние страхи — лишь цепи, сковывающие разум, что духи — не покровители, а тени, питающиеся человеческой слабостью. И старейшины, ослеплённые его уверенностью, решили: духов не нужно задабривать — их нужно изгонять, выкорчёвывать из жизни, как сорную траву с плодородного поля.

Срубили священный дуб, под которым веками молили о дожде в засушливые лета. Могучий исполин, чьи корни уходили глубоко в землю, а крона терялась в облаках, пал под ударами топоров. Его скрип, похожий на тяжкий вздох, прокатился по округе, заставив птиц замолчать и зверей затаиться в чаще. Разбросали жертвенные камни у реки, те самые, что лежали там с незапамятных времён, гладкие от прикосновений тысяч ладоней, и вода, омывавшая их, вдруг стала мутной, словно впитала в себя людскую дерзость. А в домах велели выскоблить все знаки, оберегавшие от нечисти, — те узоры, что вырезали на притолоках, выводили углём на балках, вышивали на полотенцах. Их стирали с ожесточённой решимостью, будто пытались стереть саму память о том, что когда-то люди и духи жили бок о бок, связанные не страхом, а взаимным уважением.

И мир ответил.

В ту же ночь, когда луна спряталась за тучами, оставив землю во власти кромешной тьмы, на деревню обрушилась беда. Но не духи — они были слишком древни и мудры, чтобы мстить по-человечески мелко, устраивать шумные грозы или ломать крыши. Пришло то, что родилось из самого акта отрицания — из пустоты, зияющей там, где прежде была вера, из бреши, которую люди сами прорубили в тонкой ткани мироздания. Из щелей в полу, из забытых углов, из темноты за печкой полезло нечто бесформенное, липкое, голодное. Оно не имело облика, лишь смутные очертания, что менялись с каждым мигом, и запах — затхлый, словно от сырых погребов, где годами гниют забытые припасы.

Люди просыпались от кошмаров, лишь чтобы обнаружить, что они не заканчиваются с открытыми глазами. Тени скользили по стенам, принимая то очертания знакомых лиц, то неведомых чудовищ, шептали незнакомыми голосами, чьи слова звучали одновременно издалека и прямо в ухо, крали вещи — не ради пользы а чтобы посеять смятение, доводили детей до икоты, а стариков — до бессонных ночей, полных глухого ужаса. Казалось, сама тишина в избах стала враждебной, наполненной скрытым движением, которое можно было уловить лишь краем глаза, а стоило повернуть голову — оно исчезало, оставляя лишь холодок по спине.

Домовые, лишенные своего почитания, не могли помочь. Они сами ослабли настолько, что едва держались в своих углах, где обычно сидели, наблюдая за порядком в доме. Их силуэты становились всё более прозрачными, голоса — тише, а в глазах читалась усталость и обида. Они помнили времена, когда их угощали молоком и хлебом, когда с ними разговаривали, просили о защите, и теперь, оставшись без этой связи, теряли опору, растворяясь в воздухе, словно дым от потухшего костра.

И тогда, когда отчаяние уже готово было поглотить деревню целиком, когда люди сбивались в кучки у очагов, боясь разойтись по своим углам, в деревню пришёл он. Его звали Велес10.

Он не был ни молод, ни стар — возраст его невозможно было угадать. Лицо его хранило следы многих зим, но в движениях чувствовалась лёгкость, свойственная юности. Его глаза, глубокие и тёмные, как омуты в лесной реке, смотрели так, будто видели не только настоящее, но и прошлое тысячелетия, и грядущее, скрытое от людских взоров. Одет он был в простую холщовую рубаху, местами потёртую, подпоясанную сыромятным ремнём, на котором висели небольшие мешочки с травами и кореньями. В руках он держал посох, покрытый замысловатой резьбой: змеи, птицы, звери, люди, духи — всё переплеталось в единый, неразрывный узор, словно рассказывая историю мира, где нет ни начала, ни конца.

— Кто ты? — спросил староста, дрожа от страха в своей избе, где даже огонь в очаге горел как-то неуверенно, бросая на стены дрожащие тени. Его голос, некогда звучный и властный, теперь звучал хрипло, будто он долго кричал в пустоту.

— Я — тот, кто помнит, — ответил Велес, и голос его был ровным, спокойным, словно шум далёкого ручья. — И тот, кто умеет договариваться.

Он прошёл по деревне, ступая неторопливо, и там, где ступала его нога, тени отступали. Не исчезали, нет — они просто переставали быть угрожающими, теряя свою зловещую плотность. Они отступали в свои углы и замирали, ожидая, словно послушные псы, которых осадил строгий хозяин. Воздух вокруг него будто становился чище, а тишина — менее гнетущей.

Велес остановился на центральной площади, у пня срубленного дуба, который всё ещё источал слабый запах свежей древесины, напоминавший о недавней утрате. Он поднял посох, и резьба на нём на миг вспыхнула тусклым светом, словно в ней пробудилась дремлющая жизнь. И заговорил. Не с людьми — с теми, кто слушал из-за грани, из мира, что соприкасался с людским, но оставался невидимым.

— Слышите меня? — спросил он. Голос его был негромким, но, казалось, достигал каждого уголка мира — и дальних лесов, и глубин рек, и самых потаённых щелей в старых избах. — Я — Велес, ступающий по Меже, тот, кто ходит между мирами, кто знает язык камней и шёпот ветра. Я пришёл не судить и не мстить. Я пришёл напомнить.

И из тьмы, из-за каждого плетня, из каждой щели, из глубины леса и реки начали появляться они. Духи. Сначала робко, словно опасаясь, что их снова прогонят, потом смелее. Лешие, чьи силуэты сливались с древесными стволами, водяные, от которых веяло сыростью и запахом тины, домовые, едва заметные в полумраке, полевые, похожие на сгустки золотистого света, овинники, банники — все, кто жил рядом с людьми с незапамятных времён, кто оберегал их, когда те помнили о взаимном долге. Они собирались вокруг, не издавая звуков, но их присутствие ощущалось физически — как лёгкий ветерок, как едва уловимый аромат цветов или дыма.

— Вы забыли, — продолжил Велес, обращаясь теперь ко всем сразу — и к людям, что сбились в испуганную толпу, и к духам, чьи очертания мерцали в сумраке. — Забыли, что вы — не враги. Вы — части одного целого, как корни и ветви одного дерева. Без людей духи слабеют, теряют имена, превращаются в безымянный ужас, что пугает детей по ночам. Без духов люди слепнут, теряют корни, становятся игрушками своего страха, забывают, откуда пришли и куда идут. Вы нужны друг другу, как земле нужна вода, а воде — берег.

Его слова падали в тишину, словно семена в подготовленную почву, и в сердцах людей, несмотря на страх, начинала пробуждаться память — о том, как когда-то они жили в ладу с миром, как уважали его законы, как находили гармонию в том, что казалось непостижимым. И в этот миг деревня словно вздохнула, сбрасывая с себя тяжесть наваждения, а тени, что ещё недавно внушали ужас, стали просто тенями — без злобы, без угрозы, лишь частью ночи, которая всегда сменяется рассветом.

Посох в руке Велеса вспыхнул мягким, приглушённым светом — словно в нём пробудилось древнее, дремлющее веками пламя. Его резные узоры, изъеденные временем, вдруг зашевелились, будто по дереву пробежала живая дрожь: линии изгибались, сплетались в неведомые знаки, и казалось, что сама история шепчет сквозь эти причудливые завитки.

«— Пора вспомнить», — произнёс Велес, и голос его, хоть и звучал негромко, будто прокатился эхом над всей деревней, проникая в каждый уголок, в каждую затаённую тень. — Пора создать правила, по которым мы будем жить дальше. Чтобы ужас сегодняшнего дня никогда не повторился, чтобы он не смог прорасти вновь, как ядовитый сорняк на плодородной земле.