Вечер с Каллиопой

– А я не обязан всех все время смешить, – мрачно сказал Юморист. – Я вообще на минутку. Мне тут книжечку одну обещали оставить, – он поискал глазами и нашел. – Вот. «Основы тригонометрии». Люблю такое на ночь почитать. – И он засунул книжечку за пазуху под изумленным взглядом Олечки. – А вы тут все перетравитесь, – он опять потянул носом воздух. – Насмерть. Как пить дать.

Оболенский сказал:

– Насчет пить, у меня с собой. – И щелкнул по карману.

– Не могу. Мне в поликлинику надо, – Юморист с сожалением направился к выходу, но случайно взглянув на Олечку, остановился.

– Да не волнуйся ты так. Книжка для сына. Он у меня в десятом классе. Я пошутил. – Олечка покраснела, а Люся показала на свою сумку:

– Я пироги принесла!

А Олечка, справившись со смущением, достала коробку конфет и содрала с неё целлофановую обертку и сказала всем:

– Угощайтесь!

Юморист вернулся, но садиться не стал. Никита опять взглянул на часы.

– Пожалуй, начнем. Но прежде, чем слушать первое произведение, я хочу представить всем моего сына Мишу, аспиранта биофака.

Миша встал и поклонился, как артист перед выступлением.

– Господа! Я прошу помочь мне набрать данные для моей исследовательской работы.

И Олечка, которая уже давно заметила Мишу, но пока не могла решить, кто ей нравится больше, Миша или Сергей, подняла, как в школе, руку и сказала тоненьким голоском:

– Кровь надо сдать? Я готова.

Бор Котов, который уже съел одну конфету и потянулся за второй, рассудительно произнес:

– А нам нельзя кровь сдавать. Кровь сдают натощак.

На что Юморист заметил:

– Натощак – это про меня. Я вообще ничего не ел. С утра в поликлинике анализы сдавал, и вот до сих пор… – И тоже взял конфету.

– Как человек, имеющий диплом о высшем медицинском образовании, – высказался Оболенский, – ответственно заявляю, что натощак конфеты есть вредно. Жуткий удар по поджелудочной железе. Может окончиться летальным исходом.

– Да ты что? – тут же при этих словах выгреб из коробки три последние конфеты Кусачкин. – Тогда мне можно. Я недавно обедал.

Кате не досталось ни одной, а Люся конфеты проигнорировала. Миша, который наблюдал за всем с тревожным видом, решил продолжать.

– Господа! – воззвал он. – Мне не нужна ваша кровь! Мне нужны ваши пальцы. Надо вставить руку в этот прибор, – и он показал на закрытое черной тканью отверстие в середине, – и подержать там две секунды. Всё!

– Ну-у-у… – сделал разочарованный вид Бор. – Без крови не интересно. Какой же это эксперимент, если без крови?

– Это что, Уста Истины?[1] – поинтересовался много путешествующий Сергей.

– А что будет-то, если руку туда засунуть? – по-деловому отозвался Юморист. Миша посмотрел на него, соображая, имеет ли смысл в такой компании пускаться в объяснения, но все-таки решился.

Глава 3. Дар

– Эта штука – газоразрядная камера, в неё подается электрический ток, – Миша показал на шнур, ведущий к обычной электрической розетке.

– Так он нас током собрался пытать? – удивилась Люся.

– Если камера газоразрядная, – посмотрел на неё Бор, – значит, не током, а газом. Я всегда говорил, история повторяется. С газовыми камерами тоже.

– Господа, ну дослушайте уж, если спросили! – Миша повысил голос. – Я засовываю в камеру руку, под влиянием электричества в камере возникает разряд…

– Электричество! Что я говорила?

Миша поморщился.

– …в результате разряда, энергия, которая есть в пальцах, преобразуется в электромагнитный импульс, а импульс уже проявляется свечением. Это называется эффектом Киллиана. – Все слушали внимательно, один Полыхайкин завел глаза к потолку. – С помощью специальной программы свечение выводится на носитель. – Миша навел на свободный кусок стены луч, как в кинотеатре, и на стене появился контур головы человека с разноцветными всполохами вокруг.

– Можно и так! – Он нажал на кнопку, и из прибора вылетел бумажный листок с изображением таких же всполохов, как на стене.

– Хм, – сказала Люся.

– Святящийся нимб, – прокомментировал Сергей.

– Нимбы вообще-то над головами, а не вокруг, – заметил Бор. Это ж греки придумали статуям своих богов головы прикрывать от дождя такими набалдашниками вроде плоских круглых щитов. Как большие тарелки. Заодно, чтоб и птички на бошки не какали. Не надо отчищать. Разумно. Вот щиты-то и называли «нимбос».

– Ни фига! – Сказал Кусачкин, снова заглянув в Википедию. – Нимбос – это облако. Древние люди думали, что Боги живут среди облаков, а когда сходят на землю, то тела их светятся.

– Не тела, а головы, – уточнила Люся. – Ты, Кусачкин, если берешься читать, так читай, а не выдумывай.

– Как ты строга ко мне, Люся, – проныл Кусачкин.

– А зачем это всё? – спросил Юморист.

Миша вздохнул, набирая в грудь воздух, как пред прыжком в холодную воду и сказал вроде бы безразличным тоном. – Если вы сдадите отпечатки пальцев, то сможете увидеть… какой у вас… ДАР.

При этих словах Никита, который до этого спокойно пил из бутылочки воду, поперхнулся. – Ты что? – шепотом спросил он Мишу. – Ты же просто хотел сравнить свечение у работников разного вида труда.

– А я не знаю, как их еще заинтересовать, – Миша мрачно посмотрел на отца.

Наступило молчание.

– ДАР? – наконец переспросила Люся.

– Ты что это удумал? – вдруг строго спросил Оболенский. На правах старого Никитиного знакомого он знал Мишу чуть не с пеленок. – А если вдруг получится, что мы тут вовсе и не писатели?

– Током долбанет, однозначно станешь, – предположил Бор.

– Как интересно! – хлопнула Олечка в ладоши.

Вообще к «своим» писателям я отношусь хорошо. Где-то я их даже люблю. Я понимаю, что они не титаны литературы, но все равно люди очень способные и большинство талантливые. А вот как раз к титанам я отношусь плохо. Титаны всегда готовы всех разорвать, а мои писатели – нет. Впрочем, кто знает?

Я собиралась представить на их семинаре свой почти законченный роман, но как-то засомневалась, надо ли это делать. Да и как его представить? Я, конечно, могу вложить его в чью-нибудь голову, но кто может поручиться, что Люся или Кусачкин, к примеру, не решат, что они это сами придумали? А мне, как всякой творческой сущности, свойственна ревность, как, впрочем, и вдохновение. Разве без вдохновения напишешь такое? «Этот секрет достался мне от прабабушки. В блендере взбить три яйца…». Я иногда заглядываю в модный женский журнал, который для себя выписывает библиотекарка. «Салат из кальмаров, креветков и горбуши, сделанной под форель». Вот, не вру! Очевидно, существуют в природе какие-то темные силы, которые на такое вдохновляют. Забегая вперед, могу предположить, что они как раз и присутствовали в тот момент, когда все в этот вечер пошло не так, потому что я сразу почувствовала, как в зале сгустилось облако опасности. Так пар начинает клубиться над кастрюлей с закипающими макаронами.

– ДАР… – сказал Кусачкин. – Все не так просто. Если есть ДАР, кто будет его оценивать? Силу? Мощность?

– Ну, подождите, – сказал Никита. – Исследование пока прикидочное. Оно ничего не означает.

– А зачем тогда делать, если не означает? – спросил Юморист.

– Как это не означает? – Удивился Кусачкин. – Очень означает. Если опытным путем подтвердится, что у меня есть ДАР, я с этим ДАРом могу пойти в любую редакцию журнала, в издательство…

– Вам лично ничего не надо подтверждать, – негромко сказала Кусачкину Катя. – Я совершенно не сомневаюсь, что у вас большой ДАР. – И краем глаза заметила, как почему-то вдруг усмехнулась Люся.

– Но вообще-то за участие в эксперименте надо деньги платить, – сказал Сергей.

– За что же платить? Вы же здоровьем не рискуете? – удивился Миша.

– А ДАР и духовность – это одно и то же? – сказала Люся и достала из сумки губную помаду. – Я вот совершенно бездуховна. – И как бы компенсируя это обстоятельство аккуратно подмазала губы.

– Засунь руку в прибор, и все про себя и узнаешь, – поощрил её Никита.

– У голодного человека, каким я являюсь в настоящий момент, может вообще не быть ДАРА, – сказал Юморист. И заметив взгляд Бора, добавил.

– Вот не надо попрекать меня единственной съеденной сейчас конфеткой. – А про себя он подумал, что любое исследование, каким бы оно не было, может дать дополнительную информацию о состоянии его организма. Но весь вопрос в том, как к этому исследованию относиться? И как он может завести собаку, если совершенно неизвестно, сколько он сможет дальше прожить. А жене и сыну собака не нужна.

– Это лишний довод в пользу эксперимента, – заметил Никита. – Миша, имей в виду. Эксперимент можно расширить.

– А если все-таки у кого-то не окажется ДАРА? – спросил Оболенский и со значением посмотрел на Никиту.

– А если вдруг у кого-то окажется ВЕЛИКИЙ ДАР? – улыбнулся тот в ответ.

Не принимал участие в разговоре Полыхайкин. Руки его автоматически перебирали листы, извлеченные из папки. Было видно, что человек собрался читать, а ему не дают, и он нервничает. Вся ситуация его напрягала, но Полыхайкин пока молчал, только крутил головой, а при последних словах Никиты вдруг громко икнул.

И тут в читальном зале появился последний персонаж из постоянного писательского сообщества – писатель-миниатюрист, если можно так назвать этот жанр, Игорь. Никто не заметил, как он вошел, потому что все обдумывали возникшие перспективы определения ДАРА.

Игорь был похож на миниатюры, которые он писал. От природы высокий и стройный он почему-то казался ниже, чем был, сутулым и полноватым. И это относилось и к его лицу – правильному, но не яркому. У Игоря была способность подмечать глубокое и смешное в самых обыденных, мелких вещах, он хорошо чувствовал характеры и понимал психологию героев, и с такой способностью он мог бы создавать прекрасные и объемные произведения, но он писал миниатюры. Я бы сравнила Игоря с полевым цветком, если бы сравнение не было затасканным, но на самом деле, гораздо больше, чем на цветок он был похож на задумчивого енота. Короче, мне нравился писатель-миниатюрист. И, как я понимала, он нравился и Люсе.

– Наконец-то! – сказала она, когда Игорь вошел, и убрала свою сумку с поставленного рядом стула, чтобы он сел на него. Но Игорь не сел, а сходу стал выгружать на стол продукты. И делал он это очень аккуратно своими аккуратными небольшими руками, будто енот расчищает лапками вход перед норкой.

– Вот огурцы маринованные, – приговаривал он, – вот сало, вот хлеб. Люся сказала, что колбасу не надо. – Он свернул пустой пакет, и в комнате запахло едой по-домашнему. – Колбаску я купил в своем магазине, – Бор тоже достал из своего матерчатого шопера длинненький сверток, а Люся из своей модной сумки объемный пакет.

– Пироги с капустой и яйцами. Сама пекла.

Все сразу оживились и тоже стали доставать заманчиво пахнущие кульки, а я, чтобы разрядить атмосферу сильно подула из глаз Платона, и отвратительный запах ядохимикатов сполз ниже к полу и почти спрятался в щелях между ножками стола и под плинтусами. Кусачкин, который не принес ничего, решил, что это дует из форточки, встал и крепко её закрыл. Оболенский извлек из внутреннего кармана безразмерного пиджака большую квадратную бутылку с текилой, но взглянув на Никиту, убрал её обратно. А Миша с тоской подумал, что если с писателями все оказалось так непросто, то уж с художниками или с артистами вообще может выйти черт знает что. Эксперимент оказывался под вопросом.

Он повернулся к отцу. – Пап, у вас всегда так?

Никита пожал плечами и не нашел ничего лучшего, как три раза призывно покашлять и постучать по прибору. Сразу же в голову ему влезла мысль, что Инна, так звали бывшую, обязательно скажет, что он такой никчемный по жизни, что даже в этой мелочи не помог сыну. Впрочем, постукивание по прибору сейчас действительно не возымело эффекта, и только Игорь, заметив Мишу и незнакомый агрегат, спросил:

– А это что такое?

И Оболенский, у которого ужасно болела голова и который в этот момент думал о том, правильно ли он убрал текилу назад, сказал:

– Пришел момент Истины. Если вокруг башки у тебя засветится нимб, ты на минутку станешь Создателем. Ну, или утвердишься в этой мысли, как каждый писатель.

– А я, если хотите знать, – застенчиво сказала Олечка, – когда пишу песенку, всегда чувствую, будто создаю новый мир.

Я забыла упомянуть, что Олечка писала стихи и песни о том, как прекрасен этот мир.

Никита, почувствовав момент, слегка толкнул Мишу. «Включай!» Миша стал торопливо замыкать проводочки, нажимать на тумблеры. В просвете стены аккуратно между двумя окнами над гитарой снова появился контур головы человека, а вокруг него меняющееся свечение. Это было словно волосы вокруг головы Медузы Горгоны – роскошные волны синего, алого, золотого.

– Ух, ты! – сказал Игорь. – На инопланетянина похоже. А почему свечение разного цвета?

– Не обращайте внимания, я просто аппарат настраиваю, – буркнул Миша.

– А у меня – прическа, – застенчиво, но с достоинством сказала Олечка. – Прическа не помешает?

– Надо ведь в дырку не голову совать, а только руку, как я понял, – пояснил Бор.

– Пальцы, если быть точным, – так же мрачно сказал Миша. – На голову можете хоть шапку надеть.

– Шапка у меня на вешалке, – так же застенчиво сказала Олечка.

– Если надо раздеться, я готов! – по-гусарски воскликнул Кусачкин и повернулся к Люсе, привставая. – Люся, давай я тебя раздену?

– Нет, зачем же раздеваться? – С недоумением спросила Катя. В её детективах никто никогда не раздевался.

– Отстань, – вяло сказала Люся Кусачкину, а сама подумала: «козел».

– Люся! – Кусачкин поднес к глазам руки, изображая, что рассматривает Люсю в бинокль. – У тебя же громадный творческий потенциал! И спереди, и сзади.

– Заткните этого идиота! – сказала Люся, обращаясь неизвестно к кому. И додумала: «с ним больше – никогда». Игорь подошел и, не меняя выражения грустного енота на лице, ласково нажал на Кусачкина, чтобы тот сел.

– Ну, все готово! – Сказал Миша и вывел на стену контур головы без свечения.

– И что, все будут видеть, у кого какой ДАР? – Спросил Оболенский. – Нельзя ли как-нибудь скрыть результаты? Как бы ничего эдакого не вышло. – Он спросил это не зря. Если у других в жизни все как-то проходило легко, то в его собственной жизни получалось, что «эдакое» в той или иной форме его всегда настигало.

– Нет, зачем же скрывать? – запротестовал Сергей. – Пусть скрывают те, кто в себе не уверен. Я – уверен.

– Я тоже уверен, – задумчиво пробасил Бор. – Но все же… Нет ли какого другого способа узнать ДАР?

– Легко, – вдруг неожиданно сказал Миша. – Не хотите на стене, ДАР можно получить в картинках. Тем более, что мне они нужны для протокола. Стену я могу отключить, а ДАР будет воспроизводится на листках. Я уже заправил в принтер целую пачку бумаги. Диктуйте фамилии.

– Надо еще и фамилию? – удивился Юморист, а сам подумал, флегматично дожевывая бутерброд: вообще, зачем эти головы? Опять эксперименты? Хватило уже человечеству всех этих экспериментов на летучих мышах. Вот они, – он посмотрел исподлобья на коллег-писателей, – теперь уже и забыли про эпидемию, про дурацкие куар-коды, маски и перчатки, а брата мне не вернуть, и у меня у самого башка до сих пор плохо соображает. И половина волос повылезала, и обоняние никак не вернется. И собаку я боюсь заводить.

– Так ведь без фамилий эксперимент будет не действителен! – Взмолился Миша. – А если надо будет повторить опять через несколько месяцев? И как я вообще докажу, что я у вас был?

– Ну, блин же! – Ругнулся Оболенский и тихонько отвинтил в кармане пробку от другой, специальной, маленькой бутылки с коньяком и, отвернувшись, сделал украдчивый глоток.

– Ну, в принципе… – задумчиво протянул Бор, который знал Никиту и Мишу столько же, сколько и Оболенского, – я-то ничего не боюсь. Пишите крупными буквами: детский писатель Бор Котов. Можете и книжки мои приложить, все шестьдесят штук.

Олечка тут же просияла:

– А дайте автограф! Я ведь вижу, у вас собой несколько книжечек, вон, выглядывают из мешочка.

– С удовольствием, – Бор вытащил пару симпатичных детских книжек и аккуратный карандашик, наподобие женского, для бровей с золотистым наконечником.

Он их у жены, наверное, тащит, подумал грустный-енот Игорь, но вслух ничего не сказал. Он был существом деликатным, задумчивым и пугливым, но после окончания университета по какой-то невнятной специальности вдруг решил сколотить свой бизнес. Для крупного бизнеса не хватало денег и связей, Игорь занялся мелким производством и продажей. Дело пошло, но как только он раскрутился, на него грубо «наехали». Игорь решил не сопротивляться. Он отдал бизнес и все, что на нем заработал, уехал из того страшного места и занялся литературой. Логично он предположил, что вряд ли будет писательством зарабатывать столько, что это кого-то заинтересует, но зато хоть поживет спокойно. Скорее всего я буду просто беден. Зато без горячих утюгов и наручников, решил он. И хотя реально стричь с него уже было нечего, все-таки наш миниатюрист постоянно пребывал теперь в состоянии грусти и настороженности. Так лесные зверьки, при малейшем шорохе напрягаются, оглядываются по сторонам и беспокойно поводят ноздрями.

– Ты хочешь писать свою фамилию или нет? – спросила его Люся.

– Не хочу. Хотя, в принципе, я про себя все знаю, а что подумают другие, не так уж важно.

Работа по найму в одной скромной конторе худо-бедно позволяла ему зарабатывать на жизнь, но не было уже у Игоря прежнего удовольствия и мечт.

– А ты не боишься? – Люся внимательно на него посмотрела.

– Чего?

– А кто его знает, что это за прибор? Еще выяснится что-нибудь такое…

– Какое?

– Ну… – Люся немного задержала дыхание, – Про нас, например, с тобой.

– Не такое уж это великое знание, – Игорь вспомнил, как его еще сравнительно недавно приковывали к батарее наручниками, и усмехнулся.

– Преуменьшаешь? – спросила Люся и отвернулась.

И тут в зале появился еще один человек – молодой и совершенно никому неизвестный.

Глава 4. Общество «Нацпис»

Молодой человек сделал несколько развязных шагов в центр комнаты и голосом человека, привыкшего перебивать, спросил:

– Общество «НАРЦИС» здесь? – Потом, засомневавшись, взглянул на экран своего телефона и, не смутившись, поправился. – Я хотел не это сказать. Общество «НАЦПИС» здесь заседает?

Все наше общество посмотрело на него с интересом.

– Мы просто писатели, – сказал Никита. – Мы здесь собираемся. И, кстати, кто это, нацпис?

– А это вы и есть, – развязно сказал молодой человек. – Это я вас так назвал – Национальные Писатели, сокращенно НАЦПИС. Чтоб интересней было. Вы же не будете возражать, если я вас так назову в своем интервью? Кстати, я из медиахолдинга «На скоростях». Фамилия Рогов. Приехал побеседовать с вами для нашей газеты.

Все прямо онемели.

– Вот! – Первой воскликнула Олечка. – Недаром я всегда мечтала об интервью.

– Дать? Или взять? – поинтересовался Оболенский, успевший потихоньку хлебнуть еще раз.

– Дать, – сказала Олечка и застеснялась. Она подумала, что мама была бы недовольна её словами, а нынешняя жена отца, высмеяла бы за нерешительность. Между тем Никита встал и подошел к Рогову, нежно его приобнял. – Очень приятно, что вы к нам пришли. Вообще-то удивительно, откуда вы про нас знаете, но все равно приятно.

– А из интернета я вас знаю, из интернета, – прикрыв томно глазки заговорил Рогов. – Наткнулся случайно на объявление, что сегодня будет очередное заседание. Вот и подъехал.

Мне, честно говоря, весь этот Рогов не понравился, но дело Каллиопы – молчать. Молчать и курировать эпическую поэзию. То есть заниматься своим делом. Даже тогда, когда Орфей, любимый сын, собрался жениться на этой прохиндейке Эвридике, я ничего не сказала. Хотя видела – девчонка не пара. Не богиня даже, просто какая-то лесная нимфа, по сути – деревенщина. Так и получилось: никакой ответственности! Ну, ладно, выскочила удачно замуж, так сиди дома, детей рожай. Нет, поперлась в лес с подругами хороводы водить. В результате наступила там на змею. Просто слов никаких не хватает!

– Какие же вопросы вы хотите задать в интервью? И кому? – не унимался Никита.

– Кому – это мы посмотрим, – Рогов проникновенно тоже его приобнял. – Вы не волнуйтесь, я просто включу диктофон и сяду в сторонке. А вы тут разговаривайте, разговаривайте…

– Вообще-то звучит угрожающе, – вдруг заявила Катя. В её детективах всегда кто-нибудь кому-нибудь угрожал. – Не могли бы вы высказаться поподробнее?

– Естественно могу, – Рогов посмотрел на неё презрительно и стал говорить о том, что он хочет узнать, зачем вообще люди пишут, если до них на все известные темы высказались уже такие фигуры, что не чета всем современным авторам.

Все замолчали и стали смотреть на Рогова с недоумением, как будто он своим вопросом влез в такое что-то интимное, о чем вообще не принято говорить вслух. А я увидела, что при всей своей внешней наглости, Рогов был действительно заинтересован. И еще мне было заметно, что он хочет сделать карьеру. Стать знаменитым, узнаваемым и богатым. Недаром же у него в кумирах ходил тот, кто написал «Тёлки!».

– Каждый пишет о том, – наконец сказала Люся, – что ему близко, во что он верит. Разве кто-то может мне запретить писать о любви, хотя о ней столько уже написано? Да, я пишу о любви, о любви, и о любви.

– А я о предательстве, – вдруг сказал Кусачкин. – Без предательства в жизни никак нельзя. Всегда кто-то оказывается Иудой.

А Катя тут же сказала, глядя на него, что в жизни есть дружба, а кроме предательства есть еще и преданность, и эти слова однокоренные. Она говорила, а у самой в глазах стояла переписка мужа, которую она вчера случайно увидела в телефоне. «Котеночек», «Ласковый», «Мой Мяука»… Какая пошлость! И ведь это не в первый раз. Обнаглел муж. Раньше хоть скрывал своих баб, а теперь будто нарочно телефон на видном месте оставил и пароль снял. Но она ему докажет! Она ему покажет! Есть на свете не такие пошляки, как он. Есть яркие, порядочные люди! Вот, например, ее коллега по семинару.

А в зале все сразу стали говорить о себе. Олечка сказала, что она пишет песенки для радио, а Бор – что стихи для детей и их родителей, Юморист упомянул юмор, а Игорь рассказал о миниатюрах. Про Никиту Рогов выяснил, что тот пишет фантастику и приключения, Полыхайкин, обретя речь, прорычал, что на свете есть множество проблем, гораздо больших для каждого россиянина, чем песенки и цветочки,и только Оболенский ничего не сказал о себе. И, кстати, и Сергей не сказал. Оболенский – потому что после третьего глотка находился в туманных внутренних рассуждениях о том, к чему приведет Мишино исследование, а Сергей улыбался, загадочно и непонятно чему. И только Миша обратился к Рогову без всякого личного интереса и почтения.

– Тоже диссертацию делаешь? – На что тот, пожалуй, впервые за время всего разговора замялся. – Да нет, – неопределенно проговорил он, – просто редакционное задание.

– А-а, – без интереса уже протянул Миша. – А я хочу опытным путем определить есть ли у человека ДАР.

Рогов удивленно приподнял брови. – ДАР? Я об этом вообще не думал. Я лично определяю посыл.

Он не врал. Ему хотелось понять, зависит ли сила желания от возможностей. Чего было больше у того, который написал «Тёлки!» – таланта или воли?

А Миша подумал: логично. Без посыла никакого творчества не бывает.

Олечка, которая теперь не могла разобраться, кто же нравится ей больше уже из троих – Сергей, Миша и теперь еще и Рогов, захлопала в ладоши и закричала:

– Ну, раз у нас такой интересный гость, давайте уже угощаться! Гостей всегда за столом встречают! – И тут же на свет появились одноразовая посуда и несколько бутылок с водкой и вином, и молниеносно развернулась снедь на бумажной скатёрке, и все выглядело так приятно и вкусно, что все вообще уже забыли про санитарный день. А Олечка почему-то вспомнила, что мачеха всегда подкладывает самые вкусные кусочки её отцу, а ей, Олечке, достаются тоже вкусные куски, но не самые лучшие. И она тут же отдала свой аппетитный кусок Люсиного пирога Юмористу. Просто так отдала. Он, конечно, стоял с каким-то совершенно несчастным видом, но дело тут было не в его виде, а в том, что Олечке в этот момент очень захотелось ощутить себя «хорошей».