Вечер с Каллиопой

Ирина Степановская

Вечер с Каллиопой

Любое сходство в ситуациях, именах, фамилиях и внешности героев следует считать случайным совпадением.

«Не всё то лживо, что невероятно». Данте

Часть первая. Каллиопе скучно

Не помню, кто вывел теорию, что жизнь движется по спирали. Возможно, это и правда, но мне больше нравится теория замкнутых колец. Я себе это так представляю. Жизнь состоит из множества нелинейных циклов, и если ты сделал что-то – написал ли роман, съел ли бутерброд, и дело свое закончил, значит цикл замкнулся и можно переходить к следующему. Глупо думать и переживать о том, что бутерброд мог быть вкуснее, а роман глубже. Что сделано, то сделано. Прожито, переварено, заспано. Утро должно быть мудренее, но это будет утро другого кольца. Или дня, как говорила Скарлетт О’Хара. И жалеть тут не о чем, хотя я знаю, что многие люди жалеют. И часто сожаления и бесконечный возврат по кругу это и есть бо́льшая часть существования многих людей. А уж как жалеют писатели о своих произведениях! Этот кусок надо было бы подчеркнуть, там углубить, в том месте прояснить, а последний абзац выкинуть вообще, думают они. Настоящий ад разверзается при попытках дать правильное название произведению. Смотрит потом писатель на обложку и думает: какой же я дурак. Как я не предвидел, не понял, не посоветовался, не послушался… Или, наоборот, посоветовался и послушался, а зачем? Вот и я тоже к таким писателям совершенно случайно принадлежу.

Глава 1. Санитарный день

Пожалуй, мне лучше начать с начала, хотя «начать с начала» – не есть признак хорошей литературы. Но я уже предвижу вопрос: а что считать хорошей литературой?

Наш писательский кружок, и я в нем как бы тоже, состоит при районной библиотеке. Не знаю, полагаются ли библиотеке за нас какие-то преференции, но раз в месяц с ведома местного начальства группа писателей приходит вечером в читальный зал и занимается в нем самоистязанием. Это означает, что писатели читают вслух свои произведения и обсуждают их, не щадя ни самолюбия, ни живота. Такое вообще-то сейчас встречается не часто. В большинстве современных писательских сообществ принято друг друга хвалить, аплодировать и обзывать друг друга гениями, но здесь не так. Спорят до хрипоты, будто от того, какой будет употреблен предлог или вызывает ли финал, страшно сказать, катарсис, зависит весь мировой порядок. И некоторое время назад писатели на одном из семинаров, в состоянии лайт, то есть легкого (а может и не легкого) подпития решили, что у этого места должен быть кто-то, кто будет их вдохновлять и защищать. Они же не знали, что я уже их защищаю. Собственно, с этой миссией я и была сюда послана. Просто случая показать свои возможности пока не представилось.

– Защищать. От кого? – поинтересовался член сообщества, автор эзотерических текстов Кусачкин.

– От жизни, – мрачно уточнил умный Бор Котов, пишущий стихи для детей или, как теперь говорят, «для деток».

– Ну, тогда нужны музы, – сказал начитанный сказочник Оболенский. – Выбирайте. Или Каллиопа, или Талия. Каллиопа – дама серьезная, богиня эпической поэзии и вроде бы литературы в целом. Талия – девушка попроще. Ей подвластны комедия и лирические стишки. Еще есть Клио, Мельпомена и Терпсихора, но они по специальности не подходят.

– «Calliope»… – задумчиво нахмурилась красавица Люся. – Это бренд такой. Итальянский кажется. Одежды вроде бы как. У меня на работе реклама висит.

– Каллиопа… – прочитал в своем телефоне Кусачкин. – …музыкальный инструмент. На нем в средние века играли на ярмарках и в цирке.

– Вот. – Заявил Бор. – Цирк мне подходит. Я в цирке часто бываю.

– Ты что, – сказал Кусачкин, – хочешь, чтобы наши высоко интеллектуальные заседания превратились в цирк?

Все промолчали.

– Классическая поэзия вообще сейчас не в тренде, – молвила Люся. – К тому же, я вспомнила, «Calliope» туфли тоже продает.

– При чем тут туфли и классическая поэзия?! Опошлять все-таки не надо! – сказала еще одна писательница, по профессии учительница, и с осуждением посмотрела на Люсю. Екатерина писала детективы в английском стиле под псевдонимом Агата Крестовская, но в нашем сообществе спокойно откликалась на просто Катю.

– А салат «Цезарь»? – спросил Кусачкин. – Мне он нравится.

– Да ну вас! – отмахнулась Катя и тоже заглянула в интернет. – Каллиопа – дочка Зевса и Мнемозины. Мнемозина – богини памяти. – Катя подняла голову от телефона. – Память вещь опасная. Когда у меня мамашки сидят в классе на собрании, все помнят, ничего не забывают и постоянно напоминают о каких-нибудь промахах, как будто сами святые… То еще развлечение, я вам скажу.

– А ничего не помнить лучше, что ли? – поинтересовался Бор.

– Не скажу, что лучше, – поджала губы учительница. – Но гадости прощать я не умею! – И, снова углубившись в Википедию, всех просветила. – У Каллиопы восемь сестер, все музы. Сама она – старшенькая. Когда подросла, завела кучу любовников. Сын Орфей неизвестно от кого. – И она опять посмотрела на всех выразительно. – Надо хорошо думать, прежде чем кого-то в защитники выбирать.

– А Талия звучит двусмысленно, – обвел всех задумчивым взглядом админ нашего сообщества Никита, мужчина разведенный, приятный, но в последнее время постоянно чем-то опечаленный. – Талия и талия. Что имеется в виду непонятно. – И он показал на свой живот вполне еще упругий и не толстый.

Все опять помолчали.

– А вообще, почему именно женщины? – нашелся Бор. – Вон, на полке стоит бюст Платона. Почему бы ему не быть нашим покровителем?

– Муза и покровитель – не одно и то же, – робко высказалась Олечка, нежная поэтесса. – Особенно, если покровитель – мужчина.

– Я, в принципе, согласен на Платона, – сказал Оболенский. – Но тогда надо звать мыслителя Музом. Он же не туалет, чтобы быть гендерно нейтральным.

– Не возражаю, – сказал Бор, который сам Платона и предложил. – Только Платону тогда надо венок надеть. Чтобы все знали, что он – Муз.

– Я могу сделать, – скромно сказала Олечка. – Из лаврушки.

Никто не догадывался, что я, никому не видимая, давно уже живу в голове Платона. Вообще-то, когда меня сюда послали, я с полной уверенностью думала, что мне в этой библиотеке предназначена роль Мировой Души. Ну, вы помните: люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, …словом, вообще все жизни. И вот они угасли, и осталась только Мировая Душа на пустой Земле. Нет, вы не подумайте, Чехов – мой любимый русскоязычный автор, и, если что, я тоже с удовольствием бы завернулась в белую простыню, но… Вообще, что-то в этом есть, в наличии во вселенной Мировой души. Я так думаю, она объединяет тех, кто занимается искусством. Иначе зачем на Земле существуют люди, которые прямо-таки кушать не могут, дай только им положить жизнь на какое-нибудь из искусств? Большинству-то ведь ни денег, ни славы искусство не приносит.

Каллиопу я тут же вычислила без всякого интернета, и она мне понравилась. Гречанка, красивая, статная, со стилом в кулачке, с восковыми табличками под мышкой. Сразу видно – интеллектуалка. И вопреки решению писателей сделать Платона музом, я захотела стать Каллиопой, тем более что, если честно, уже смертельно скучала в этой библиотеке. Кроме как наблюдать за заседаниями писателей делать мне было нечего, а тут еще посетители взяли моду залеплять жвачкой дырки, прорезанные в гипсовых глазах моего мыслителя, тем самым замуровывая меня в его пустой, равнодушно белой голове словно в смирительной комнате. И я прямо бесилась от нетерпения, пока библиотекарка, охая и матерясь, заметит и соскребет это нахальное проявление вандализма, и тогда я смогу вылететь наружу хотя бы погулять. Я, знаете ли, вообще люблю открытые дороги во внешний мир. Это ведь успокаивает, когда ты знаешь: выход есть.

Но все это было уже несколько месяцев назад, да и в этот раз ничего плохого не предвещало, но неожиданно накануне очередной встречи писателей на столе заведующей библиотекой появилась цветная рекламка: «Морим крыс, клопов, тараканов». И с утра на закрытых дверях библиотеки вывесили табличку «Санитарный день». Собственно, с этой таблички все и началось.

Админ Никита узнал о санитарном дне практически в последнюю минуту. Отменить заседание? Перенести? Никита решил позвонить Бору.

Бор уточнил:

– А травили с утра или будут вечером?

– Кажется, с утра.

– Можем открыть форточки, – сказал Бор. – Я надену под пиджак теплую жилетку.

– Хорошо, – ответил Никита. Он был человеком кротким, но с твердым характером. – Тогда я не буду больше никому звонить.

– Не звони, – сочно протрубил Бор.

Бор и Никита были знакомы со времен учебы в Литинституте. Это было в то, относительно недавнее еще время, когда Литинститут был нужен, чтобы дать студентам ни с чем не сравнимое ощущение причастности к высокой литературе, а некоторым еще и твердое нежелание поступаться литературными принципами. Ни Никита, ни Бор этими принципами, насколько я знаю, не поступались, и в половине седьмого вечера Никита открыл входную дверь библиотеки ключом, который ему принадлежал, как лицу почти официальному и очень близкому к высокой литературе.

Глава 2. Чистилище

Он вошел в небольшой, темный холл и включил свет – пару потрепанных бра по обеим сторонам огромного старого зеркала в деревянной раме. Табличку «санитарный день» он снял и зацепил за металлический рог одного из бра. В этом был весь Никита. Он не мог небрежно бросить табличку, скажем, на обшарпанный подзеркальник того же зеркала. Тем более он не мог её зашвырнуть куда-нибудь на подоконник. Замечательно соответствующий своему облику (спокойный взгляд, негромкий голос), Никита интуитивно должен был повесить табличку так, чтобы она не потерялась, не помялась и не испачкалась, и объясняла, почему в помещении так воняет. Естественно, что и книги, которые Никита брал в этой самой библиотеке с раннего детства, он не мял, не изрисовывал и не заляпывал пятнами. А между прочим, сжевать пару жирных пирожков за чтением интересной книжки – удовольствие, понятное многим. Однако Никита никогда над книгами, как своими, так и чужими, ничего не жевал, а если и позволял себе что-нибудь за чтением, так только чашечку кофе или бокал хорошего винца.

Хорошо, что музы не придают значения запахам. Видимо, среди горного воздуха, аромата речных и морских просторов, среди которых они обитают, запахи не играют большой роли, во всяком случае, в античной литературе о запахах ни слова. Но Никита стал раздеваться, вспоминая не античную литературу, а занятия в противогазах на военной кафедре одного технического вуза, который он окончил до начала своей жертвенной любви к литературе. Тут входная дверь снова открылась, и на пороге показался молодой человек в длинном черном пальто.

– Привет, па, – сказал молодой человек и внес с собой небольшой, но ёмкий чемоданчик. Он легко приобнял отца и поставил чемоданчик на пол.

– Как мама? – спросил Никита.

– Норм, – ответил сын. – Сегодня собиралась в парикмахерскую. – И добавил:

– Вообще-то, воняет!

– В парикмахерскую? – как-то странно удивился Никита и с сомнением в голосе спросил:

– Миш, ты точно не передумал?

Молодой человек стянул с себя пальто. Под ним у него оказался белый свитер с красными молниями и черными черепами.

– Пап. – Миша бросил пальто на стоящий тут же в холле старый диван. – Зачем повторять одно и то же? Мне необходимо включить в свое исследование группу писателей. Если все пройдет хорошо, я смогу подогнать еще художников и артистов.

После этой таинственной фразы Миша проследовал с чемоданчиком в большой зал, который служил для посетителей читальней и прибежищем для меня и Платона, а Никита, пожав плечами, снова повторил: «В парикмахерскую…» Он хотел еще что-то спросить, но входная дверь снова открылась, и в холл вошел человек с военной выправкой и со старинной кожаной сумкой через плечо – видавшим виды военным планшетом.

– Здесь будет заседание писателей? – спросил он и тут же подал руку для знакомства.

– Полыхайкин.

Рука у Полыхайкина была уверенная, а лицо морщинистое, загорелое и твердое, не оставляющее сомнений, что если этот человек решил стать писателем, то он этого добьется.

– Вы в первый раз? – спросил Никита, пожимая руку. – Не обращайте внимания на запах.

– Запах? – удивился Полыхайкин. – Я – начальник пожарно-спасательного отряда. Чую только запах дыма. – Он поднял голову и принюхался. – Задымления нет. – Полыхайкин четким шагом проследовал в зал, где Миша уже снимал со столов опрокинутые на них стулья. Полыхайкин перевернул стул для себя, занял место в центре длинного стола для заседаний, достал из планшета и положил перед собой папку с бумагами. Ветерок из открытой Мишей форточки пошевелил уголки исписанных страниц.

Никита вошел следом и стал помогать Мише расставлять стулья. Ему ужасно хотелось спросить у сына, что же сделала с собой в парикмахерской его мать, бывшая жена Никиты, но Полыхайкин сидел с видом одновременно напряженным и неприступным, и админ переключился на гостя.

– Вы записывались читать? Присылали мне сообщение на почту?

– Не присылал. – С достоинством ответил Полыхайкин. – Я вообще не пользуюсь электроникой. Не доверяю. Я и произведения свои пишу от руки, – и он показал кипку исписанных мелким почерком листков.

– Чего ж так? – спросил Миша, снимая со стола библиотекарки последний стул, – Благодаря электронным носителям весь мир теперь умещается в крошечную коробочку.

– Вот-вот! – Подтвердил Полыхайкин. – Случаи-то, молодой человек, разные бывают. Вскроет кто-нибудь эту коробочку, да и напечатает мой роман под своей фамилией. Или фильм снимет! Шариковой ручкой спокойнее.

А Никита тем временем уселся за стол и перебирал варианты: покрасилась, подстриглась, поправила маникюр? А если все сразу? Плохо это или хорошо? Что означают такие перемены?

Читальный зал был замечателен уже тем, что начальство не возражало, если писатели приносили с собой «попить чаю», и в конце заседаний сухое деловое обсуждение плавно переходило в неформальное, но без свинячества и хулиганства. После их ухода не оставалось никаких следов, за этим пристально следили так называемые «девушки» – тоже члены этой секты. В остальном здесь было обычно: два окна, посередине широкий стол для заседаний, несколько столиков по бокам, полки с книжными новинками, закуток библиотечного работника с компьютером и старинный ящичек для каталога на одном из подоконников. За отсутствием в нем карточек ящичек был наполнен смятыми салфетками и яблочными огрызками. Кто их туда совал в пустом обычно зале мне не удавалось подсмотреть. Простенок между окнами украшала гитара, висящая на зеленой шелковой ленте с бантом. При взгляде на неё приходили на ум обои в цветочек, пышные плюшки с марципаном, чай из самовара и напомаженные бриолином волосы с четким пробором. В присутствии этой гитары хотелось взять в библиотеке Зощенко.

Из прорезанных глаз на гипсовом лице Платона мне были отлично видны не только весь зал, но и коридор с диваном, бра, зеркало, вешалка и даже две двери в уборные. Пока я все это оглядывала, послышалось томное контральто.

– Не опоздала?

– Люся, ты вовремя всегда. – Никита приподнялся, как истинный джентльмен, призрак из парикмахерской на время исчез. Полыхайкин и Миша посмотрели на вошедшую. Свое ярко фиолетовое пальто она не оставила в холле, а бережно внесла на руке, как временно приспущенный флаг собственного королевства.

Красавица Люся была автором трагической «женской» прозы, полной романтизма и меланхолии. Её героини были сплошь жертвами абьюза: равнодушные матери, жестокие и властные отцы, глупые коммунистические бабушки, вороватые любовники и изменщики мужья никак не давали Люсиным героиням забыть их утраченное детство, искалеченную юность и обрести хоть какое-то подобие счастья в зрелом возрасте.

– Запах какой-то трупный, – заметила Люся, усаживаясь и поправляя на шее крупные бусы из разноцветных камней. – «Смерть под парусом» постаралась?

Как я заметила, женщины гораздо меньше ревнуют к любовникам, чем к своим более успешным деловым конкуренткам. «Смертью под парусом» Люся называла свою давнюю соперницу, ненавистную сочинительницу «зарубежных» детективов Агату Крестовскую, которую в самом начале нашего повествования я представила просто, как учительницу Катю. Ту самую, которая сказала, что она не может забыть и простить гадости. Если число читателей теперь принято выражать буквой к (не знаю, почему), то число читателей Люси выражалось девятью с половиной тысячами к, а число читателей Кати чуть перевалило за десять тысяч. Разница вообще не явная и не катастрофическая, однако ревность не давала Люсе не только спокойно видеть Катю, но даже думать о ней.

– Катя еще вообще пока не пришла, – миролюбиво сказал Никита, взглянув на часы.

– Тогда чем тут воняет?

– Ядом, – заметил Миша и стал доставать из своего чемоданчика провода.

Люся, оценив Мишину реплику, встала, подошла к гитаре, сняла её с гвоздя, взяла сочный аккорд и повесила инструмент на место. После чего вернулась, достала очки в шестиугольной оправе, напялила их и стала разглядывать Полыхайкина.

Потом пришли Оболенский и Бор. Мне было видно, как Бор щелкнул ногтем по табличке, свисающей с бра, и сказал:

– Санитарный день – это же Чистилище. Данте в районной библиотеке, – и пошел в зал, одергивая шерстяную зелененькую жилетку на своем уютном теле. Таком уютном и большом, что большинству дам всегда хотелось к нему прислониться. Между прочим, не знаю почему, но многие писатели-мужчины обладают высоким ростом и пышным телом. Я так думаю, мысли у них в голове не помещаются и часто заполняют собой другие части организма.

Оболенский же, обладающий взрывным характером сангвиника и к тому же раздраженный мерцающей, странно пахнущей дымкой мелкой взвеси, летающей в воздухе, сдернул повешенную Никитой табличку и швырнул ее в кресло. Вместо таблички он водрузил на рог свою серую твидовую куртку, а сверху припечатал твидовой шляпой-горшком с мягкими полями. Зачем он это сделал мне было непонятно, потому что в холле стояла специальная вешалка о четырех ногах, и она была совершенно свободна, но кто поймет поступки писателя-сказочника?

С массивной головой в волнистом ореоле седеющих волос, с умным, но бешеным взглядом, с розовыми пятнами ранней гипертонии на щеках, Оболенский был похож на персонажа раннего кватроченто, какого-нибудь властного дожа или герцога. Входя, он сделал крупной ладонью «Всем привет!», шумно придвинул стул и опустился на него рядом с Никитой.

Следом за ними с улицы вбежала Олечка в сиянии светло пепельных волос и стала стряхивать влажные капли с голубой вязаной шапочки перед зеркалом в холле. А когда она стала рыться в сумке в поисках голубой расчески, вошел еще один персонаж – Сергей. Посмотрев на Олечкину спину и на её личико сердечком, отраженное в зеркале, он спросил:

– А точно сегодня будет заседание? – И подняв к потолку вытянутый уточкой нос уточнил:

– Точно. Уже смердит.

Олечка не стала доставать расческу. Ее когда-то научили, что причесываться в присутствии посторонних людей неприлично.

– Ну, что вы, – сказала она и показала на табличку, – Это же санитарный день, – и добавила, с интересом посмотрев на Сергея.

– Мне кажется, я вас раньше здесь не встречала.

– А я сюда редко хожу. Боюсь, сожрут. – На его бледном вытянутом лице с претензией на «англичаность» появилось нечто вроде улыбки непонятного содержания. То ли гадость он хотел выразить своей улыбочкой, то ли, наоборот, респект.

– Ой уж, скажете тоже! – Олечка умела пользоваться пронзительной голубизной своих глаз. Она включила их, как морские пограничники включают ночью прожектора над пенистой гладью, и ловко подхватила Сергея под руку. – Пойдемте!

И тут в библиотечный холл вошла еще одна пара. Впрочем, пара, было бы сказать не совсем правильно. Дверь открылась, и в её проеме сначала показалась невысокая женщина, вся еще очень хорошенькая от фетровой шапочки до коричневых аккуратных ботинок. Это была Катя. Строгая серьёзность её озабоченного лица вполне сочеталась с одеждой: пестрым шелковым шарфиком на шее, костюмчиком с карманами, средней высоты каблучками. Так школьные учительницы средних лет часто выглядят похожими на героинь Агаты Кристи, проживающих в сельской английской местности. Те же не яркие жакеты, шарфики, нитки поддельных жемчугов – попробуй угадай, кто из этих дам окажется убийцей. Что-то мне подсказывало, что этот стиль Кате нравился.

Она задержалась в дверном проеме, придерживая перед кем-то дверь. И этот кто-то не преминул протиснуться внутрь. Шуба! То ли из волка, то ли из енота придавала вошедшему так ценимую им экстравагантность, которая ещё многократно была усилена тростью с набалдашником, дымчатыми круглыми очками и длинным оранжевым шарфом, намотанным на шею.

– Давайте, Виталий, я повешу вашу верхнюю одежду, – по-учительски сказала Катя, но Виталий раздеваться не захотел, а только расстегнулся, и прямо в шубе вальяжно шагнул в читальный зал. Оранжевый шарф он тоже не снял, а только растянул вокруг шеи. Мест вокруг стола оставалось не так уж много, Катя потянула пришедшего на свободное, однако тот, кого назвали Виталием, с размаху и вроде бы сослепу, хлопнулся на колени к Люсе.

– Кусачкин, ты с ума сошел?! – воскликнула та и как следует пихнула пришедшего в меховую спину. Стукнув его для верности еще пару раз и с трудом удержавшись от пинка, она добилась, чтобы он с оханьем и ворчанием: «Зачем же сразу бить?» довольно ловко пересел на стул, подставленный Катей. Усевшись, он обнажил под мехами цветастую рубашку на блестящих пуговичках и положил перед собой на стол белые, пухлые руки. – Начнем? – сказал он. – А то опять допоздна засидимся. У меня мама будет волноваться.

Никита взглянул на часы. – Еще пять минут.

Оболенский, ни к кому не обращаясь, заметил:

– Жена вчера робот пылесос купила. Теперь, говорит, ты дома совсем не нужен. Мусор, говорит, могу и сама, если что, выносить. – Несмотря на свою подавляющую других внешность, почему-то он часто думал, что его аристократическая фамилия Оболенский содержит явный намек на боль.

– Если ты ей больше не нужен, – сказал Бор, до этого явно скучавший, – может, на Первое мая устроим поход на байдарках? Пойдешь?

– Дожить еще нужно до Первого мая, – неопределенно промычал Оболенский.

Эти слова заглушила поступь еще одного вошедшего, которого все присутствующие называли просто по жанру, в котором он работал. Юморист вошел с пасмурным лицом и, как всегда, весь в черном. В черной ковбойской шляпе, в кожаном плаще, тяжелых ботинках с металлическими заклепками и в черных же кожаных перчатках. В противовес своей мрачной наружности, Юморист писал очень смешные рассказы, но терпеть не мог, если кто-то считал его человеком легкомысленным и на наших заседаниях не скупился на резкие, хоть и справедливые, замечания. Все естественно знали его фамилию и имя, но чаще всего называли просто Юмористом. Однажды он сказал, что, если бы у него была собака, он бы назвал ее «ЮСМЖ».

– А что это означает? – спросила тогда Олечка.

– Юмор – Спасение Моей Жизни, – веско сказал Юморист.

– Не выговоришь быстро, когда надо, – у Оболенского было по жизни несколько собак, и он считался знатоком. – И сократить невозможно. Все равно будешь звать или Юлька, или Сучка, или Мушка или Жулька.

– Вообще не смешно, – с неодобрением высказался Кусачкин.

– ЮСМЖ мужское имя, – заметила Люся. – А если бы собака была сукой?

– Звали же Карениным собаку-суку в «Невыносимой легкости бытия»? – привел аргумент хорошо знающий серьёзную литературу Юморист.

Тем не менее, насколько мы были в курсе, собаки у него до сих пор не было.

Так вот, Юморист вошел и спросил:

– В библиотеке столовую открыли?

– Почему? – спросила Олечка.

– Щами с очень квашеной капустой пахнет. Аппетитно.

– Не смешно, – заявил Кусачкин.