Соглашение на спор

Ей нужен был этот огонь. Нужно было смотреть, как плавится броня этого самоуверенного мерзавца, неделя за неделей. Только вот контролировать температуру этого пожара становилось всё труднее.

Глава 3. Запах типографской краски

Дверь антикварной лавки «Пыль и Слово» открылась с трудом, издав звук, похожий на вздох утопленника. Внутри пахло не книжной пылью этот аромат Лада любила, он ассоциировался с безопасностью библиотек. Здесь же царил густой дух старой бумаги, чуть тронутой плесенью, засохшего клея и чего-то медового, сладковато-тленного.

Семён вошел первым, бесцеремонно отодвинув плечом тяжелую бархатную штору, разделяющую помещения. Есть кто живой? крикнул он в полумрак. Доставка потерянных нервов!

Лада поморщилась от его громкого голоса, режущего вековую тишину. Она осталась у входа, сжимая в кармане пальто латунное сердце. Сегодня она надела узкую юбку и высокие сапоги просто назло ему чтобы доказать себе, что контролирует ситуацию, а не прячется в безразмерном коконе.

Из-за стеллажей, уходящих под самый потолок, показался хозяин. Маленький, высохший старик в толстых очках-линзах, из-за которых глаза казались огромными и печальными, как у спаниеля. На нем был надет жилет поверх фланелевой рубашки, а на шее болтался шнурок с карандашом. Тише, молодой человек, прошелестел дед, глядя почему-то мимо Семёна прямо на Ладу. Вы так кричите, что буквы осыпаются. Они старые, им страшно.

Семён открыл было рот для очередной колкости, но наткнулся на взгляд старика и осекся. Впервые за два дня их бесконечной холодной войны нахал растерялся. Мы ключи принесли, буркнул он, доставая связку. Кажется, ваши. От подсобки или сейфа со златом?

Старик проигнорировал протянутую руку Семёна. Он обошел прилавок мелкими, шаркающими шагами и остановился перед Ладой. Вблизи стало видно, какой прозрачной стала кожа на его руках сплошная синяя сетка вен. Это не замок, деточка, сказал он тихо, кивая на брелок в её кармане, который предательски выпирал сквозь ткань. Это якорь. Такие вещи сами находят тех, кому нужно зацепиться за берег. Ты ведь давно дрейфуешь, да? Штормит тебя.

Воздух в лавке стал густым. Семён стоял за спиной старика, скрестив руки на груди, и тяжело дышал. Лада чувствовала затылком волны исходящего от него раздражения, смешанного с чем-то подозрительно похожим на суеверный страх. Дед-поэт разрушал его картину мира, где всё решалось деньгами, спорами и наглостью.

Я не понимаю, о чем вы, голос Лады прозвучал слишком высоко. Она ненавидела себя за эту дрожь. Понимаешь, улыбнулся одними глазами старик. Замок открывается не железом. Железо только царапает дерево. Нужны слова. У меня тут завалялось кое-что... подходящее случаю.

Он нырнул под прилавок и вернулся с тоненькой книжкой в мягкой обложке цвета слоновой кости. Никаких глянцевых бликов. Только шершавый картон и тиснение золотом, уже стертое на углах. Серебряный век. Не Пушкин, там всё понятно и сытно. Тут про то, как любить до вывиха челюсти. Когда дышать больно. Держи. Иногда чужие стихи работают лучше любой смазки для заржавевшего сердца.

Он буквально впихнул сборник ей в руки. Книга оказалась неожиданно тяжелой, теплой, словно живой организм. Бесплатно? хрипло спросил Семён, нарушая магию момента. Его бас резанул по ушам. Или это тоже входит в условия вашего пари с Даней? Разводишь мою спутницу на комплименты?

Старик медленно перевел взгляд на Семёна. Линзы очков поймали тусклый свет лампочки, вспыхнув двумя белыми пятнами. А ты, мальчик, иди полки поправь, если руки чешутся. Третья слева, антология истории, провисла. Угробишь мне весь фолиант своим нетерпением. Иди, покажи девушке, что умеешь работать руками не только языком.