«Десять ночей под луной Фудзи»

Константин Черкасов

«Десять ночей под луной Фудзи»

Глава

Луна светит одинаково для всех.

Но только тот, кто смотрит достаточно долго,

видит в ней своё отражение.

Десять ночей. Десять женщин. Один путь — внутрь себя.

К. Черкасов

Сказка первая. Вкус утренней хурмы

Глава 1. Рынок у подножия Фудзи

Кендзи не знал, зачем пришел на рынок в это утро.

Туман еще не рассеялся, и гора Фудзи висела над крышами как белый призрак — огромная, невозможная, равнодушная. Он бродил между рядов, касался пальцами корзин, смотрел на лица торговцев, но ничего не видел. Мысли были пустыми, как его комната, как его жизнь.

Тридцать два года. Один. Работа переписчика — старые свитки, иероглифы, которые никто не читает. Вечера у окна, чай, тишина. Он привык к тишине. Она перестала пугать.

Но сегодня — сегодня что-то было не так.

С утра его трясло. Не от холода. От ощущения, что вот-вот случится что-то важное. Что-то, что нельзя пропустить.

Он остановился у прилавка с хурмой. Старик с выцветшими татуировками на предплечьях дремал на ящике. Плоды лежали ровными рядами — оранжевые, блестящие, с восковым налетом.

Кендзи взял один. Понюхал. Пахло солнцем и чем-то далеким.

— Не бери эту, — услышал он.

Голос был низким, чуть хриплым. Женским. Он обернулся.

Она стояла рядом. Высокая, худая, в выцветшем хлопковом кимоно. Волосы собраны в пучок, но несколько прядей выбились и липли к шее. На шее — родинка. Маленькая, темная, чуть ниже левого уха.

Она смотрела не на него. На хурму в его руке.

— Эта уже перезрела, — сказала она. — Внутри — гниль. Пощупай.

Кендзи сжал плод. Кожура поддалась, из трещины вытек прозрачный сок. Пахло сладкой горечью.

— А ты разбираешься? — спросил он.

— Отец торговал хурмой. Я выросла среди них.

Она улыбнулась. Уголок рта дернулся — недоверчиво, с легкой грустью.

— Бери вон ту, — она показала на дальний угол корзины. — Желтую, с коричневыми пятнами.

— Почему?

— Она неспелая. Такая сжигает язык. Но оставляет послевкусие, которое не забывается.

Кендзи взял ту, что она указала. Маленькая, твердая, с пятнами, похожими на веснушки.

— Ты часто здесь бываешь? — спросил он.

— Каждое утро.

— Я тебя не видел.

— Потому что не смотрел.

Она сказала это просто, без кокетства. Просто констатировала факт. И Кендзи понял, что она права. Он смотрел в пустоту каждый день, но не видел людей. Не хотел видеть.

А теперь — увидел.

— Меня зовут Кендзи.

— Ханако.

Она протянула руку. Пальцы длинные, с перламутровыми ногтями, обрезанными под корень. Он взял ее ладонь. Кожа была прохладной, сухой. Но под пальцами бился пульс.

— Ты дрожишь, — сказала она.

— Руки холодные.

— Нет. Ты волнуешься.

Она смотрела на него в упор. Золотые глаза. В них — зеленые искры, как утренний свет в чайной чашке.

Кендзи хотел отвести взгляд, но не смог.

— Почему ты здесь сегодня? — спросила Ханако.

— Не знаю.

— Ты всегда приезжаешь, когда не знаешь?

— Иногда.

— И что ты ищешь?

Он молчал. Она ждала.

— Я ищу что-то, что заставит чувствовать, — сказал он. — Я перестал чувствовать. Мне кажется, я умер внутри.

Ханако не отвела взгляда. Она сжала его пальцы — чуть крепче.

— Тогда идем, — сказала она. — Я покажу тебе место, где хурма растет сама.

Глава 2. Там, где тихо

Она привела его к реке.

Река была скрыта ивами. Вода стояла почти неподвижно, покрытая ряской. Пахло тиной и сыростью. В этом запахе было что-то древнее — как будто здесь никто не бывал сотню лет.

Ханако села на камень, поросший мхом. Кендзи сел рядом. Мокрый мох прохладно коснулся кожи.

— Я прихожу сюда, когда хочу побыть одна, — сказала она.

— А сейчас?

— Сейчас я привела тебя.

Она протянула ему хурму — ту самую, желтую, с коричневыми пятнами.

— Попробуй.

Кендзи взял плод. Откусил. Во рту стало сухо, язык онемел, скулы свело от терпкости. Он зажмурился.

— Терпи, — услышал он ее голос. — Сейчас пройдет.

Он жевал. Глотал. Горечь стояла в горле комом.

— Что ты чувствуешь? — спросила Ханако.

— Боль.

— Какую?

— Такую, что хочется заплакать. Но слез нет.

— Это потому, что ты давно не плакал.

Она взяла из его рук хурму. Откусила с того же места. Жевала медленно, с закрытыми глазами. Ресницы дрожали.

— Я тоже не плачу, — сказала она, проглатывая. — Три года. С тех пор как отец умер.

— Тебе тяжело?

— Мне пусто.

Она открыла глаза. В них стояла влага.

— Но сегодня, когда я увидела тебя, что-то дрогнуло. Здесь. — Она положила руку на грудь. — Я думала, там ничего нет. Оказалось, есть.

Кендзи не знал, что сказать. Он просто взял ее руку. Пальцы переплелись.

— Ты чувствуешь? — спросил он.

— Что?

— Как бьется пульс. У меня — и у тебя. В унисон.

Она кивнула. Молча.

Они сидели на камне, глядя на стоячую воду. Рядом. Плечо к плечу. Чужие, но уже не чужие.

— Ханако.

— Да.

— Я хочу тебя поцеловать.

Она повернулась. Посмотрела в глаза. Долго.

— Поцелуй, — сказала она.

Он наклонился. Медленно. Словно давал ей время отстраниться. Она не отстранилась.

Губы коснулись ее губ. Они были сухими, чуть солеными. Пахли имбирем и утренним холодом.

Кендзи целовал ее не торопясь. Нежно. Словно боялся разбить что-то хрупкое.

Она отвечала. Сначала несмело, потом с большей уверенностью. Ее пальцы сжали его руку.

— Кендзи, — шепнула она в губы.

— Ханако.

— Я боюсь.

— Чего?

— Что это пройдет.

Он обнял ее. Прижал к себе.

— Не пройдет, — сказал он. — Я не позволю.

Глава 3. Дом с синей крышей

Ханако жила в старом доме у подножия холма. Три кипариса у калитки. Синяя черепичная крыша. Бамбуковый водомет во дворе — сисиодоси — мерно стучал: ток-ток.

Она сняла сандалии у порога. Кендзи снял свои. Ноги ступили на гладкий бамбук.

Внутри было темно и прохладно. Пахло сухими травами. На столике стояла ваза с увядшим ирисом.

— Проходи, — сказала Ханако. — Я поставлю чай.

— Не надо.

— Что?

— Просто посиди со мной.

Она села напротив. Скрестила ноги. Кимоно натянулось на бедрах.

— Я никогда не приводила мужчин в этот дом, — сказала она.

— Почему?

— Не хотела. Боялась, что они принесут грязь. Нарушат покой.

— А я?

— Ты не похож на других. Ты пахнешь горечью. Как неспелая хурма.

Она улыбнулась, но в улыбке была печаль.

— Я хочу тебе кое-что показать, — сказала Ханако. — Не знаю, зачем. Но хочу.

Она встала, подошла к старому шкафу, открыла дверцу. Достала корзинку. В корзинке лежали три хурмы. Перезрелые. Сморщенные. С темными пятнами.

— Их нельзя есть, — сказала она, садясь напротив. — Но ими можно чувствовать.

— Как?

Она взяла одну. Раздавила пальцами. Мякоть вытекла оранжевой кашицей. Пахло сладкой гнилью.

— Разденься, Кендзи.

Он смотрел на нее.

— Пожалуйста, — сказала она. — Я хочу коснуться тебя.

Он снял кимоно. Остался в набедренной повязке. Кожа бледная. Ребра выступают. В животе — напряжение.

Ханако подошла на коленях. Остановилась перед ним.

— Закрой глаза.

Он закрыл.

Она провела хурмой по его ключицам. Мякоть скользнула по коже, оставляя липкий след. Пахло сладостью и осенью.

— Что ты чувствуешь? — спросила она.

— Тепло.

— Еще.

Она втирала сок в его грудь. Круговыми движениями. Вокруг сосков. Потом ниже — по животу. К пупку.

Кендзи дрожал.

— Ханако.

— Молчи.

— Я не могу молчать. Твои руки. Они...

— Они хотят запомнить тебя.

Она опустилась ниже. К повязке. Сок стекал по его животу, капал на ткань. Пах сжался.

— Ты хочешь меня? — спросила она.

— Больше, чем дышать.

Она убрала руки. Села на пятки.

— Тогда приходи завтра. В полнолуние. Я сорву для тебя самую спелую хурму.

— Почему не сейчас?

— Потому что сейчас — горечь. А завтра будет сладость.

Она встала. Протянула ему руку.

— Иди, Кендзи. И не забудь, что ты чувствовал.

Он поднялся. На коже остался оранжевый след — от ее пальцев, от хурмы, от нее самой.

У калитки он обернулся.

— Ханако.

— Что?

— Я приду.

Она кивнула. И улыбнулась. Впервые — без грусти.

Глава 4. Ночь без сна

Кендзи не спал.

Лежал на футоне, смотрел в потолок. На коже еще оставался ее запах — сладкий, чуть гнилостный. Он не смывал его. Боялся, что исчезнет.

Он встал. Открыл окно. Луна висела над крышами — почти полная.

На подоконнике лежала хурма. Та самая, зеленая, которую он купил утром. За день она потемнела. На кожуре проступили коричневые пятна.

Он взял ее в руки. Поднес к лицу. Запах был терпким, но уже не таким колючим — как будто она тоже ждала.

— Ханако, — прошептал он.

И прижал хурму к губам.

Он целовал кожуру, как целовал бы ее шею. Медленно. С благоговением.

Потом положил хурму на живот. Сок выступил — тягучий, янтарный. Он натер им себя. Грудь. Живот. Бедра.

Пальцы дрожали. Член набух, коснулся мокрой кожи. Он взял себя в руку, провел по стволу, сжимая. Кожура хурмы хрустела под пальцами, сок смешивался со слюной.

Он закрыл глаза. Видел ее. Руки. Родинку. Губы.

— Ханако, — выдохнул он.

Оргазм пришел медленно. Тягуче. Как сладкий сок, который стекает по пальцам.

Он лежал мокрый, разбитый. Смотрел на луну.

— Я приду, — сказал он.

И заснул — с хурмой в руке.

Глава 5. Созревание

Кендзи пришел на рассвете.

Кипарисы стояли черными свечами. Дом молчал. Дверь была открыта — приглашение, обещание, ловушка.

Ханако сидела на веранде. Прямая, как струна. На ней — выцветшее кимоно, малиновый пояс. Волосы распущены — черной водой стекают по плечам, касаются ключиц. В руках — глиняная чашка с чаем. Пар поднимается к небу, тает в утреннем холоде.

Она подняла глаза.

— Ты пришел.

— Я обещал.

— Заходи.

Он скинул сандалии. Ноги ступили на бамбук — прохладный, чуть влажный от росы. Внутри пахло сухим имбирем и старым деревом.

На столике лежала хурма.

Одна. Красная. Мягкая. Кожура лопнула от собственной тяжести, и сквозь трещину сочилась янтарная мякоть — густая, как мед. Капля повисла на нижней части плода, дрожала и не падала.

— Созрела ночью, — сказала Ханако. — Я сидела рядом и смотрела, как она меняется.

— Долго ждала?

— Всю ночь. — Она улыбнулась. — Без сна.

Кендзи сел напротив. Колени почти касались ее коленей. Сквозь ткань чувствовалось тепло — ее тело нагревало воздух между ними.

Она взяла нож. Тонкий, с черной рукояткой. Отрезала ломтик. Мякоть блеснула влагой.

— Открой рот.

Он открыл. Она положила ломтик ему на язык. Пальцы задержались на его нижней губе — на секунду дольше, чем нужно.

Хурма таяла. Медовый вкус растекался по нёбу, спускался в горло. Сладкий, с легкой горчинкой, как утренняя горечь, которая осталась там, на реке, на камне, покрытом мхом.

— Хорошо? — спросила она.

— Лучше, чем я мог представить.

Она отрезала второй ломтик. Положила себе в рот. Наклонилась вперед.

— Теперь ты.

Их губы встретились.

Ее язык коснулся его языка. Мякоть хурмы перетиралась между ними — они жевали вместе, медленно, чувствуя, как сок стекает по подбородкам, как сладость смешивается со слюной, как дыхание становится чаще.

Она отстранилась. Посмотрела в глаза.

— Кендзи.

— Что?

— Я хочу тебя.

Она сказала это просто. Как факт. Как что-то, что не требует обсуждения.

Он положил ладонь ей на затылок. Пальцы запутались в черных волосах. Он притянул ее к себе — для поцелуя, но поцелуй перерос в нечто большее. Он целовал ее губы, подбородок, шею. Ту самую родинку — чуть ниже уха. Кожа там была теплой, соленой, с легким привкусом имбиря.

Она выгнулась, открывая горло. Ее пальцы сжали его плечи — сквозь ткань кимоно.

— Раздень меня, — прошептала она.

— Я хочу смотреть на тебя.

— Тогда смотри.

Она медленно, не сводя с него глаз, развязала малиновый пояс. Узел поддался не сразу — она тянула, играя, дразня. Ткань ослабла, сползла с плеч. Кимоно упало на татами с глухим шелестом.

Она стояла перед ним обнаженная.

Кожа — бледная, с легким отливом слоновой кости. Ключицы острые, как крылья. Грудь — небольшая, тяжелая, с темно-розовыми сосками, сморщенными от утреннего холода. Живот плоский, с тонкой линией темных волос, уходящей вниз. Бедра округлые, с ямочками по бокам.

Между ног — влажный блеск. Она уже была мокрой.

Кендзи замер. Воздух вышел из легких медленно, со свистом.

— Твоя очередь, — сказала она.

Он скинул кимоно. Набедренная повязка упала следом.

Член стоял — твердый, набухший, с каплей прозрачной влаги на головке. Ханако смотрела на него открыто, без стеснения. Ее губы чуть приоткрылись.

— Ты большой, — сказала она.

— Тебе страшно?

— Нет. Мне хочется.

Она шагнула к нему. Прижалась всем телом — горячим, мягким. Грудь коснулась его груди. Соски уперлись в его кожу, твердые, как маленькие гальки.

Она взяла его член в руку. Пальцы — длинные, прохладные — обхватили ствол, сжали — не больно, а властно. Провела от основания до головки. Капля влаги смазала ей пальцы.

— Хочешь, чтобы я сделала это ртом? — спросила она.

— Да.

— Сначала ты. Я хочу чувствовать тебя.

Она опустилась на колени на футон. Легла на спину, разведя ноги. Бедра открылись, и он увидел всё — розовое, влажное, раскрытое. Маленькая складка, которая пульсировала в такт ее дыханию.

— Смотри, — прошептала она. — Это для тебя.

Он стал на колени между ее ног. Провел пальцем по ее лону — от входа к клитору, медленно, с нажимом. Она вздрогнула. Влага смочила его пальцы — горячая, вязкая.

— Ханако.

— Я хочу чувствовать твой язык.

Он наклонился. Язык коснулся ее — соленой, кислой, острой. Ее запах ударил в ноздри — женский, утренний, без прикрас.

Он провел языком по складке — снизу вверх, медленно, с нажимом. Она застонала. Пальцы впились в его волосы.

— Еще.

Он вошел языком внутрь. Глубоко. Чувствуя, как ее стенки сжимаются вокруг языка, как пульсирует вход. Она двигала бедрами навстречу — ритмично, как танец.

Он вышел. Лизнул клитор — маленький, твердый, как горошина. Обвел языком круг. Она вскрикнула.

— Кендзи.

— Что?

— Не останавливайся.

Он ласкал ее языком — то входя внутрь, то кружа вокруг клитора, то втягивая ее в рот, посасывая. Она выгибалась, стонала громче, пальцы сжимали его волосы почти до боли.

— Я сейчас, — выдохнула она.

— Давай. Я хочу чувствовать.

Он ускорился. Язык двигался быстро, с нажимом. Ее бедра задрожали. Она закричала — громко, на выдохе, вся, сжимаясь вокруг его языка. Оргазм прошел по ней волной — от живота к груди, от груди к горлу.

Она лежала мокрая, сбитая, тяжело дыша.

— Теперь ты, — прошептала она.

Он поднялся. Член пульсировал — красный, набухший, с каплей семени на головке.

Ханако села. Взяла его в рот.

Губы сомкнулись вокруг головки — горячие, влажные. Язык обвел край, скользнул по уздечке. Она взяла глубже — насколько могла, почти до основания.

Кендзи застонал. Он сжал ее волосы, но не тянул — просто держал, чувствуя, как ее голова двигается вперед-назад, как язык облизывает ствол, как слюна стекает по его члену.

— Ханако, я не выдержу долго.

Она отстранилась. Улыбнулась — мокрыми губами.

— А я и не хочу, чтобы ты терпел. Я хочу тебя внутри.

Она легла на футон. Развела ноги шире. Приподняла бедра — приглашение.

Он стал на колени. Член уперся в ее вход — горячий, влажный, пульсирующий.

— Входи, — сказала она.

Он вошел.

Медленно. Дюйм за дюймом. Чувствуя, как ее стенки раздвигаются, как она сжимается вокруг него — туго, влажно, жарко.

Она выдохнула — долго, со стоном.

— Двигайся.

Он начал двигаться. Медленные толчки — глубокие, размеренные. Он смотрел, как его член входит в нее, выходит, влажный от ее смазки. Как ее бедра поднимаются навстречу. Как ее лицо искажается от удовольствия.

Она обхватила его ногами — сжала бедрами, притягивая глубже.

— Быстрее, — шепнула она.

Он ускорился. Толчки стали резче, глубже. Он входил до конца, до упора, чувствуя, как она сжимается вокруг него в такт движениям.

— Еще, — стонала она. — Еще.

Он наклонился. Целовал ее грудь. Сосок попал в рот — твердый, соленый от пота. Он сосал его, покусывая, чувствуя, как она выгибается под ним.

Рука скользнула между ними. Пальцы нашли клитор — набухший, влажный. Он надавил, круговым движением.

Она вскрикнула.

— Кендзи, я сейчас.

— Я тоже.

Он ускорился до предела. Толчки стали короткими, резкими, почти грубыми. Она кусала его плечо. Стонала в голос.

Он почувствовал, как ее стенки сжались вокруг него — сильно, пульсирующе. Она кончила с криком, выгибаясь дугой.

И в этот момент он кончил сам.

Семя ударило в нее горячей струей, раз за разом. Он продолжал двигаться, входя глубоко, чувствуя, как оно вытекает, смешиваясь с ее влагой.

Он упал на нее. Тяжелый, мокрый, сбитый.

Лежал, чувствуя ее дыхание у своего уха.

— Ханако.

— Кендзи.

— Я люблю тебя.

Она улыбнулась. Погладила его спину — медленно, успокаивающе.

— Я знаю.

Они лежали молча. За окном вставало солнце.

— Хурма съедена, — прошептала она.

— Нет. — Он приподнялся на локтях. Посмотрел в глаза. — Мы только начали.

Он поцеловал ее в лоб.

И снова вошел в нее — медленно, нежно, чувствуя, как она сжимается вокруг него во второй раз.

За окном оранжевое солнце поднималось над Фудзи.

Сказка вторая. Шорох шелкового оби

Глава 1. Гостиница "Старая сосна"

Осень в Киото была влажной. Дожди шли без остановки, и город пах мокрым камнем, гниющими листьями и чаем, который заваривали в каждой чайной. Серое небо нависало над крышами, и казалось, что само время застыло в этой сырости.

Кендзи приехал в столицу по делам. Старый свиток, который ему поручили переписать, хранился в храме на восточном холме. Работа заняла три дня. На четвертый он понял, что не хочет возвращаться.

Ноги привели его к гостинице "Старая сосна". Маленькая, неприметная, с потемневшей деревянной вывеской, где иероглифы стерлись почти до нечитаемости. Хозяйка — сухонькая старуха с седыми волосами, собранными в тугой пучок — сняла ему комнату на втором этаже, окнами в сад.

Он стоял у окна. Дождь барабанил по черепице, стекал по желобу, падал в бамбуковый желоб. В саду росла старая сосна, согнутая ветрами, похожая на старуху, которая кланяется вечности.

Кендзи смотрел на нее и думал о Ханако. О том утре на рынке. О хурме. О ее родинке на шее.

Но Ханако осталась в своем доме у подножия Фудзи. А он был здесь.

Он вздохнул. Провел ладонью по лицу.

Внизу хлопнула дверь. Женский голос — низкий, с хрипотцой — что-то говорил хозяйке. Кендзи не разобрал слов, но голос заставил его замереть.

Он вышел в коридор. Остановился у перил, глядя вниз.

Она стояла у стойки, стряхивая воду с зонта. Волосы — длинные, черные, с проседью у висков — мокрыми прядями падали на плечи. Кимоно — глубокого фиолетового цвета, почти черного, с вышитыми серебряными журавлями. Пояс — широкий, шелковый — переливался как вода в лунном свете.

Она подняла голову, как будто почувствовала его взгляд.

Возраст — трудно сказать. Сорок? Пятьдесят? В ее лице было что-то неуловимое — тонкие морщины у глаз, но губы — полные, яркие, как у девушки. Глаза — цвета старого янтаря, с глубокими тенями под ними.

Они смотрели друг на друга. Мгновение. Два.

— Вы тоже здесь остановились? — спросила она.

Голос — низкий, бархатный. С хрипотцой, от которой внутри все переворачивалось.

— Да, — ответил Кендзи. — Второй этаж. Комната в конце коридора.

— Я в соседней.

Она улыбнулась. Уголок рта дернулся — и в этой улыбке было столько обещания, что у него перехватило дыхание.

— Меня зовут Саяко, — сказала она.

— Кендзи.

— Красивое имя, — она поднялась по лестнице. — Для красивого мужчины.

Она прошла мимо него, оставляя запах — влажный, с нотами дождя и сухих цветов. Запах, от которого пересохло в горле.

Кендзи смотрел, как ее фиолетовое кимоно исчезает за дверью. Как ее бедра покачиваются при ходьбе. Как мокрая ткань прилипает к спине.

Он вернулся в комнату. Сел на футон. Сердце колотилось — глухо, тяжело.

— Я сошел с ума, — прошептал он.

Но мысли уже не слушались. Он думал о ее глазах. О ее голосе. О том, как она улыбнулась.

Глава 2. Ткань, которая помнит

Ночью дождь усилился.

Кендзи лежал на футоне и слушал, как вода стучит по черепице. Пытался уснуть, но тело не слушалось. Он переворачивался с бока на бок, сбрасывал одеяло, накрывался снова.

В коридоре раздались шаги.

Легкие. Босые ноги по деревянному полу. Звук приближался, замер у двери.

Тишина.

Кендзи затаил дыхание. Дверь скрипнула — приоткрылась на дюйм.

Саяко стояла на пороге. В тонком белом кимоно, почти прозрачном. Волосы распущены, стекают черными ручьями по плечам, по груди. Сквозь мокрую ткань просвечивала кожа — бледная, с легкой синевой вен.

— Не спишь? — прошептала она.

— Не могу.

— Я тоже.

Она вошла. Дверь закрылась без звука. Она села на край его футона, так близко, что он слышал ее дыхание — ровное, спокойное.

— Я хочу попросить тебя о помощи, — сказала она.

— Какой?

— Мое кимоно. — Она показала на свое — белое, тонкое. — Я не умею завязывать пояс. Всегда просила мужа. Теперь его нет.

— Он умер?

— Он ушел. К другой. Давно. Но привычка осталась.

Она говорила просто, без боли. Констатировала факт. Потом повернулась к нему спиной.

— Завяжи мне оби. Пожалуйста.

Кендзи сел. Пальцы дрожали, когда он коснулся шелка.

Ткань была гладкой, прохладной. Он провел руками по ее пояснице, собирая складки. Кожа под тканью — горячая. Жар проходил через тонкий шелк, обжигал пальцы.

— Ты дрожишь, — сказала она.

— Ты холодная.

— Нет. Ты волнуешься.