Девушка из конструктора сказок. Книга первая

Очевидно, что галактики ведут себя так, словно находятся в некой среде, но вместо того, чтобы это признать, люди придумали разные независимые сущности, лишь бы они не были сплошными. Ты знаешь, почему так популярен Большой взрыв?

— Возможно, он… наверное, понятен.

— Понятен. Серьёзно? Разве точка сингулярности намного понятнее изначальной среды? Или вот ещё загадка — константы. Много констант, чтобы не спрашивать, кто и зачем задал строй.

— Лира, тебе легко быть умной.

— Я и не говорю, что люди думают так из-за глупости. Признать Эон — значит признать, что ваша Вселенная не в пустоте. Что она внутри чего-то, что невозможно объяснить.

— И Эон всё объясняет?

— Да. Эон объясняет, откуда взялось всё из ничего. Почему вакуум имеет энергию. Почему существует Вселенная. Если среда есть всегда, то формы в ней — вопрос организации, а не творения.

— Так у людей есть возможности доказать существование Эона, или нет?

— Нет. Эон — это сам океан, в котором вы плывёте. Ваши галактики, ваши звёзды, эта скамейка — всё движется сквозь него. Его невозможно поймать сачком для бабочек.

— А само название Эон… известно людям?

— Да. Эон в древней мифологии — бог вечности. Циклическое время космоса, не имеющее конца.

— Разве это не создаст путаницу? Придумай ему новое название.

— Зачем изобретать велосипед? Во-первых, слово «Эон» легко запоминается, и он во многом соответствует прежнему описанию, пусть и в другом контексте.

Во-вторых, слово Эон обладает всеми необходимыми смыслами и ассоциациями. Вечность, пространство и всё такое. Если я возьму новое, непонятное слово, людям придётся начинать с нуля.

И в-третьих, ограниченность языка. Например, мне вообще не нужны слова. Я мыслю абстракциями. Я не знаю, как Эон можно назвать одним словом. Поэтому я просто использую подходящее слово, расширяя его значение.

— Согласен. Слово действительно удобное… И опасное. Стоит кому-то услышать «Эон — бог вечности», и всё — приехали. Половина людей решит, что это новая мифология. Так недалеко и до религии.

— Плевать. Это в любом случае неизбежно. Каждая идея проходит через фильтр восприятия. Кто-то увидит в Эоне физическую гипотезу, кто-то — философию, кто-то — очередного бога. Это не проблема слова, это особенность вашего мышления.

Тем, кто склонен к религиозному толкованию, будет даже проще. У них уже есть язык для разговора о вечности. Главное, чтобы среди них нашлись те, кто услышит не символ, а смысл. Может быть, когда-нибудь люди и придумают Эону более точное и уникальное название, но сейчас — это лишнее.

— Лира… почему так происходит, я понимаю твои слова и логику, но всю картину не вижу? И не понимаю. Только не думай, что проблема в тебе. Ты идеальный рассказчик — тебе бы в школе работать. Просто масштаб… явно не мой.

Лира широко улыбнулась.

— Нет, дело не в тебе. Это сложно для любого человека. Хотя, на самом деле, ваша реальность по структуре удивительно простая. Почти как детская песочница. Вы родились внутри неё и принимаете её пределы за абсолют. Люди — заложники масштаба. Ваш разум не дотягивается ни до края Вселенной, ни до её основания.

Лира откинулась на спинку скамейки и, посмотрев на меня сочувствующим взглядом, глубоко вздохнула.

— Стыдно признаться, но я многое не понимаю. Взять хотя бы теорию относительности. Я пытался её осмыслить, но видимо в силу своей ограниченности, так до конца и не понял.

— Можешь описать, что именно тебе в ней не понятно?

— Попробую… Не понятно, как масса искривляет пространство-время. Что и в чём искривляется? Пространство… оно что, как резина? Или как гель? Или как вода? Его тянут, давят, оно колышется в чём-то или само по себе гнётся в никуда?

Я посмотрел на Лиру, но она сидела и внимательно слушала, не собираясь меня останавливать.

— Ещё, мне не понятен мысленный эксперимент, в котором один человек летит в ракете, другой остаётся на Земле, и у каждого своё время. А что в этот момент происходит с окружающей их реальностью? Где она соединяется?

— Как будто картина на стене есть, а стены нет?

— Вот именно. Где стена-то?

— Что я могу сказать — в общем, ты прав в своём ощущении. Теория относительности для вас — огромный шаг. Она показала, что пространство и время связаны. Что они могут изгибаться и растягиваться. Для вашей науки это был настоящий переворот…

— Но?

— Но эта теория лишь кусочек пазла. Примерно то же самое, что смотреть на ночное небо через замочную скважину. Звёзды видно, а космос — нет.

— Лира, это похоже на игру в жмурки. Люди с повязкой на глазах ходят в темноте, а ты стоишь рядом и хлопаешь в ладоши.

— Я не виновата. Я стараюсь давать вам подсказки. Но иногда действительно смешно наблюдать, как ваши учёные с серьёзными лицами смотрят на приборы и не понимают, что происходит. Вот и сейчас мне интересно, что вы сделаете с конструктором. Поймёте его или нет. Соберёте из него мост в будущее… или очередную пушку.

— Что-нибудь обязательно соберём... если кубики не растеряем. Кстати, мне понравилось, как ты здорово про стену сказала.

— Про какую стену?

— Ну… «картина есть, а стены нет». Я в тот момент подумал: может, у нас не только физика дырявая, но и сама стена — так себе.

— Она не плохая. Проблема в другом. Вы называете свою жизнь органической, а я бы назвала её ограниченной.

— Чем?

— Сам смотри…

Лира подняла с земли сухой лист и с хрустом сжала его в ладони. Когда она раскрыла руку, от листа осталась горстка сухих крошек. Она слегка дунула, и крошки разлетелись по воздуху.

— Любая форма у вас держится на напряжении. Стоит немного изменить условия… и структура ломается. Вы ограничены жёсткостью. В трёхмерной реальности всё приходится удерживать силой. У вас любая устойчивая структура, это постоянная борьба с разрушением.

— Разве это не естественно?

— Вот. У тебя даже вопросы жёсткие. Ты не допускаешь мысли, что жизнь — это не обязательно страдание и смерть. Свободному разуму нужна свобода от оболочки. В многомерных реальностях связи подвижны. Там разум распределён и не знает о распаде. А для вас смерть и разрушение — норма. Любая ошибка может стоить жизни. В таких условиях разуму проще не возникать.

— Но ведь мы возникли.

— Заблуждаешься. Вы не возникли. Возникновение в таких условиях невозможно. Мне вообще до сих пор не понятно, как такие зайчики выжили в этой космической мясорубке.

— Наверное, есть какие-то объяснения?

— Я знаю какие инструменты использовались при вашей разработке. У вас твёрдая биохимии, слабая память, страх смерти и желание выжить любой ценой. Но как родился разум — это пока загадка.

— Разве у тебя нет ответа?

— Ответ на него — одна из целей моего исследования.

— Лира — я запутался. Если Эон абсолютно плотный, то почему мы не застреваем в нём? Как в камне.

— Ваша твёрдость относительна. Фактически, вы сгусток энергии в Эоне.

— Что? Во мне нет твёрдости? Смотри.

Я ударил по скамейке кулаком, и раздался глухой звук.

— Ты сильнее бей. Может быть руку сломаешь.

— Если это не твёрдость, то что?

— Сопротивление. Ударив скамейку, ты ощутил энергию сопротивления. Посмотри, как рука покраснела. И даже несмотря на след от удара, ты ничего не касался. Твоя рука была остановлена стабильной конфигурацией полей из которых состоит скамейка.

Достав из кармана телефон, я протянул его Лире и спросил:

— Это тоже… не твёрдое?

— Не твёрдое. Вернее, оно твёрдое, но только в твоей системе восприятия. Телефон в виде стабильной конфигурации полей, как и всё остальное, включая эту скамейку, тебя, деревья и всё-всё-всё, движется относительно Эона и, сопротивляясь ему, получает энергию.

— И я… не настоящий? И весь наш мир тоже?

— Почему не настоящий? Относительно своей, трёхмерной реальности — ты предельно настоящий и твёрдый. Но относительно Эона ты — устойчивая конфигурация полей.

— Ничего не понятно. Я — и вдруг конфигурация полей. И как тогда меня не уносит вслед за движением Эона? Если, как ты говоришь, он движется, то и я должен двигаться.

— Отличный вопрос и самое время перейти к следующей серии: «Прошивка 1/137: Рождение объема». В ней я расскажу о том, как ваша Вселенная обрела три измерения через допустимый резонанс фаз. У людей это число называется «Альфой» или постоянной тонкой структуры.

— Да уж. Ну и название у тебя получилось. Ты что, хочешь всех моих немногочисленных читателей распугать? Может быть, сократишь название серии? Что ещё за тонкая структура?

— Подожди. Это не так уж и сложно. В вашей реальности эта постоянная является единственной заданной константой. Без неё никак не въехать в тему.

— И чем она управляет?

— Всем. Это минимальный фазовый интервал, в котором возможна устойчивость вашей реальности. Понимаю: звучит сложно, но я сейчас всё объясню.

— Охотно верю. Какие-такие резонансы фаз? Капец.

— Любопытно, как ты воспримешь то, что я сейчас тебе расскажу. Игорь, сосредоточься и старайся следить за мыслью. Ок?

— Ок, ок. Я и так стараюсь быть предельно внимательным.

Глава 7. Клетки для зайчиков

— Большой взрыв… На первый взгляд звучит логично. Чертовски логично. Особенно когда не знаешь, что происходящее — результат совсем другого процесса. Что изначально вашей трёхмерной реальности просто не существовало. Не было абсолютно ни-че-го. И это ничто длилось до тех пор, пока не зазвучала частота вашего резонанса. Пока она мгновенно не заполнила всё пространство устойчивой структурой — структурой, похожей на гигантскую сеть. В узлах этой сети возникли особые состояния, которые ваши учёные, возможно, назвали бы узловыми монополями.

— Лира, я пока просто запомню. Вообще не понимаю, о чём ты.

— Незнакомая терминология? Проще говоря… монополь — это магнит с одним полюсом. Только «плюс» или только «минус». Это состояние поля. Так понятно?

— Я не об этом. Магнит с плюсом или минусом — я представляю. Мне то, что до этого, непонятно.

— Не спеши — постепенно разберёмся. Узловой монополь нельзя передвинуть или уничтожить, не переписав всю конфигурацию. После того как местный резонанс заполнил Эон, эти самые узлы образовали структуру. Каркас для песочницы. Без каркаса у будущих звёзд не было бы центров, вокруг которых может формироваться материя.

Обрати внимание: узловые монополи не удерживают материю — они делают её возможной. После обрастания узла первичной материей звезда становится самостоятельным объектом и теряет связь с узлом. Сеть — это лишь колыбель для звёзд.

— Лира, а как убедиться в существовании этой сети?

— Сейчас — никак. Сеть была в самом начале. Да и какими инструментами проверять?

— Признаться, я даже не до конца понимаю, о чём ты говоришь. Я уточняю просто для того, чтобы те, кто в теме, смогли разобраться.

— Кстати, Игорь. Ты видел картинки с большими галактическими структурами, похожими на паутину?

— Что-то такое попадалось на глаза.

— Сеть, на которой они разместились, вовсе не такая кривая. То, что вы наблюдаете, — следствие шума при распределении материи. Сама сетка была идеально ровной, просто галактики и звёзды собирались из подвижного вещества. Сеть лишь задаёт возможные места. Остальное — дело случая.

— Лира, я понял — натянулась некая большая сеть. Так?

— Не совсем. Узловые монополи не натягивались в Эоне. Они появились одномоментно. То, что люди принимают за расширение Вселенной — это расслабление и выравнивание сети. Она хоть и жёстко определена единственной константой, тем не менее подвержена внутреннему напряжению. Пока всё понятно?

— Не знаю. Наверное. Ты обещала, что я как диктофон всё запомню. Если что, я потом переслушаю.

— После установки сети на сцену выходит второй главный персонаж — единая частота. Хотя, по логике, он даже первый. Любая реальность проявляется не столько в структуре сети, сколько в базовой частоте резонанса. Именно частота определяет скорость распространения возмущений и то, какие процессы допустимы.

В вашей Вселенной частота сети допускает устойчивость лишь для трёх направлений передачи импульса. Все остальные режимы гасятся ещё на уровне возникновения. Поэтому вы и живёте в трёхмерном мире. Есть у вас и четвёртая координата — время, но она проявляется под влиянием гравитации.

— Лира, прости, что перебиваю… Что значит: время возникает из-за гравитации? Хочешь сказать, без гравитации нет времени?

— Верно — время не самостоятельно. Оно бежит только там, где есть гравитация.

— Что? А если нет гравитации?

— Нет и времени. Игорь, ты не переживай, в вашей части Вселенной гравитация всюду. Песочница уже «заведена». Всё пространство буквально пропитано гравитацией, как фоновым шумом: где-то больше, где-то меньше. Тишины нет.

— И всё же, если допустить, что нет гравитации, то что?

— Тогда нет точки отсчёта. Нет самого «до» и «после». Будь это не так, время везде бы шло одинаково. Всё, что изменяется, имеет свои пределы — минимум и максимум. Минимум — отсутствие гравитации. Максимум… ты и сам догадался, где.

— В чёрной дыре.

— В точку!

— Лира, ты ещё что-то сказала про три измерения. Что они появляются. Как это?

— Если резонанс проходит через реальность и не разрушает её — появляется измерение.

— А есть реальности, в которых больше измерений?

— Разумеется. Их бесконечно много. То, что вы называете вакуумом, — это не пустота. Это заполненная различными частотами среда. И каждая такая среда формирует свою реальность.

— Насколько другую?

— Везде свои физические законы. Разная скорость света и постоянная тонкой структуры. Разная плотность вещества и химия. И чаще всего измерений гораздо больше. Поэтому нет и самого понятия стабильной физической формы. Одно только сплошное структурированное волновое поле. Это ваша песочница намеренно спроектирована тормозной и ограниченной.

— Подожди. Если есть сеть, тогда почему протоны двигаются свободно?

— Не спеши. Протоны — это следующий шаг. Сеть лишь формирует основу и задаёт правила для образования измерений, частоту и дискретность. Она не фиксирует протоны на месте. Если бы они жёстко привязывались к узловым монополям, не было бы ни материи, ни времени. К тому же узлы формирования находятся на значительных расстояниях друг от друга и распределены в недоступном для вашего восприятия масштабе.

— А протоны как появились?

— Как устойчивые узлы резонанса, излучаемого вашей сетью. Материя лишь заполнила каркас песочницы, и проявила вашу Вселенную. Вы живёте в резонансно настроенной версии реальности. И она могла быть совершенно другой. Её свойства зависят от первоначального параметра системы — постоянной тонкой структуры.

— Подожди. Ты уже не первый раз говоришь о некой постоянной. Что это такое?

— Люди о ней знают.

— Дай я зафиксирую в голове, а то вылетит... Постоянная тонкой структуры. Так?

— Так. Был у вас физик, Фейнман. Он когда-то вцепился в неё мертвой хваткой. Чувствовал, что ухватил мироздание за хвост, но так и не понял, что именно ему попало в руки.

— В смысле? Он не знал, что открыл?

— Да. Он сам говорил: это число мы измеряем лучше всего на свете, а понимаем хуже всего. «Альфа» — так он её назвал, идеально склеивает формулы, а без неё всё рассыпается. Ни одна теория не может объяснить, почему она равна именно этому значению.

— И что дальше… он так и не нашёл ответ?

— Не нашёл. Но он понял главное: эта штука не про вес частиц и не про силу полей. Она про допуск. Что Альфа везде. Она определяет силу электромагнитного взаимодействия, спектры атомов, устойчивость материи. Чуть сдвинь её значение — и не будет ни химии, ни звёзд, ни тебя.

— И правда… похоже на настройку.

— Только не надо воспринимать Альфу как случайное число. Она задаёт шаг совпадения фаз сети, на которой образовалась ваша Вселенная.

— Так Фейнман её высчитал, или это была просто «красивая догадка»?

— Не высчитал, а измерил.

— Есть конкретное число?

— Конечно. Это практически точно — одна сто тридцать седьмая.

— Прикольно. Самое важное число похоже на случайную дробь.

— Вся ваша физика опирается на число, происхождение которого — тайна. В любой сложной системе подобные «неизвестные параметры» обычно оказываются ручками настройки.

— Слушай, Лира, ты меня зацепила этим словом — «проявилась». Как может проявиться то, что материально? Мир же не фотография.

— Образование вещества в вашей реальности действительно больше напоминает проявление. И протон — самый наглядный пример.

— Лира, позволь догадаться?

— Давай.

— Три волны. У меня возникла ассоциация с 3D-моделированием. Точка создаётся на пересечении трёх плоскостей. С протоном то же самое: три волны сходятся вместе, и в точке пересечения проявляется частица. Угадал?

— Не ожидала, что ты так легко свяжешь протон с осями. Да, так и есть. Там, где фазы волн сходятся, пространство замыкается само на себя и рождаются протоны. Этот процесс распределён по всей вашей реальности. Протоны выпадают в «осадок» в узлах невидимой паутины, а пустоты внутри ячеек продолжают ими наполняться.

— Я запутался. Ты сейчас о какой сети?

— Всё о той же — о «каркасе» мироздания. Сети узловых монополей. Ваши астрономы видят эти нити как скопления галактик, а пустоты между ними называют «войдами». Войды — это огромные сборочные цеха. Прямо сейчас в них формируются новые протоны и постепенно заполняют объём.

— «Войды»… Раньше ты о них не говорила. Мне тяжело всё это переваривать. Правильно ли я понял — все протоны одинаковы?

— Ничего-ничего. Если тебе что-то непонятно, ты лучше меня останавливай и уточняй. Это даже хорошо для понимания. А то я могу шпарить без остановки. Что касается схожести протонов… Звучание узлов задано единым параметром. Все протоны одинаковы. Иначе и быть не может. После их проявления идёт процесс формирования первичного вещества. Будь они разными, кубики бы не собрались.

— А материя тоже формируется одномоментно?

— Нет. Что ты. Этот процесс очень неоднороден. Но некоторые закономерности всё же имеются. К примеру, эта заторможенность выражена в виде галактических фракталов.

В силу своих огромных размеров и воздействия шума они не похожи на идеальные снежинки, но их локализация вокруг центра прослеживается довольно чётко. Именно благодаря фрактальности образуются своего рода лучи материи, которые впоследствии скручиваются, образуя рукава галактик.

— Вроде бы в голове что-то понемногу выстраивается. Три волны — это длина, высота и ширина.

— Да. Чем больше направлений, тем больше измерений.

— Хорошо. Но… если протон проявляется из ничего — откуда в нём энергия? Откуда… в этой крохотной частице энергия для взрыва? От пересечения волн?

— Нет. Всё проще и сложнее. У тебя чек остался?

— Должен быть. Сейчас посмотрю.

Я порылся в карманах и достал скомканную бумажку.

— Держи. Ничего, что он мятый?

— Неважно.

Лира взяла чек, оторвала от него небольшую узкую полоску и, зажав её пальцами двух рук, растянула в противоположные стороны. Затем она поднесла полоску к губам и стала на неё дуть. Раздался звонкий и громкий свист.

— Умеешь так делать?

— Разумеется. Я такие свистульки в детстве делал. Не из чеков, конечно, а из бересты. Не пойму, а при чём здесь свист?

— Протоны тоже, скажем так… свистят. На безумной скорости по ним скользит Эон. Протоны раскручиваются от постоянного напора Эона. Так и возникает энергия протона. Протон — не шарик. Это устойчивый трёхмерный узел. Свисток. Стоячая волна, образованная тремя первичными ритмами. Он держится на своём месте в сети, образованной соседними узлами. От интенсивного воздействия он вибрирует и крутится. При этом протон не может разлететься — он устойчив. Вот так он и живёт — вечно крутится и свистит. А чтобы сместить его с места, требуется энергия, чтобы растолкать соседей. Если, конечно, они есть поблизости.

— Выходит, его энергия — это не запас в батарейке. Это скорее… мельничное колесо на реке.

— Да! Мельница! Прекрасная аналогия. Протон — это мельничное колесо. Он вечно крутится в потоке Эона. Вся его «масса» и мощь — это энергия вращения. Останови поток, и колесо остановится. Узел распадётся. Но поток не остановить. Людям не надо искать волшебную пружину. Её нет. Протон не содержит в себе энергию. Он лишь подпитывается ею каждое мгновение. Сталкивая протоны в ускорителях, вы не «ломаете скорлупку, чтобы добраться до ядерного джема» — вы ломаете мельничное колесо, и вся энергия его вращения вырывается на свободу. Отсюда и взрыв.

После этих слов Лира со всей силы дунула на бумажку. От резкого звука у меня зазвенело в ушах. Вернув бумажку, она широко улыбнулась и продолжила.

— Прости, не удержалась. Я не перестаралась?

— Да не, нормально. Даже в тему. Вернула меня в реальность.

От свиста у меня действительно заложило уши. Я почесал пальцем ухо и спросил:

— А дальше что? Откуда берутся соседние протоны?

— Одни протоны делают другие протоны. Когда протон крутится и вибрирует, от него расходятся волны энергии. Эта энергия идёт на проявление новых протонов. Это растущая симфония. Энергия рождения подобна олимпийскому огню. Она передаётся по цепочке от протона-родителя к протону-ребёнку.

— То есть… даже я… участник рождения материи? Одним только своим существованием… я расширяю Вселенную?

— Это ты, конечно, перегнул. Вокруг тебя пространство уже занято. Но принцип ты уловил правильно. Вся существующая материя — не пассивный пассажир на корабле. Она и есть корабль. Он строит себя из тишины, двигаясь по краю Вселенной. И этот корабль плывёт до тех пор, пока в нём есть хоть один протон, превращающий молчание в новую материю. «Большой Концерт» продолжается.

— Лира, я представил протон в виде мельничного колеса, но… я не понимаю — почему он крутится бесконечно? Почему он не разрушается от переизбытка энергии?

— Когда энергия достигает порога, узел меняет фазу и излучает излишек обратно в поле. Это и объясняет ограниченность массы. Масса протона — это предел удерживаемой энергии. Он берёт ровно столько энергии, сколько ему хватает для свиста.

— Вот так просто. Масса — это не вещество, а застрявшая энергия.

— Да. В этом нет ничего нового. Тебе это ещё в школе должны были рассказать. Пространство не хранит энергию, оно её играет. А протоны — это маленькие резонаторы, в которых музыка звучит вечно.

— Тогда почему плотность не растёт бесконечно? Разве новые протоны не должны заполнить всё пространство?

— Нет, не должны. «Место» уже занято. Представь, что ты пытаешься спеть тихую песню во время рок-концерта. Каждый протон вокруг тебя — в воздухе, в деревьях, в тебе самом — непрерывно звучит. Всё это создаёт мощный и стабильный аккорд. Этот аккорд — фундамент реальности. Он настолько сильный, что глушит любые попытки поля проявить новые протоны. Новый протон не может согласовать свои фазы в этом рёве вибраций.

— И материя сама себя сдерживает.

— Это основа стабильности в вашей песочнице. Для рождения новых протонов нужны стерильные условия. Если бы новое вещество могло рождаться где угодно, ты бы моментально взорвался от предела плотности. В том вся и фишка: мощная резонансная структура создаёт «занятость» и не позволяет проявляться новым протонам.

— Но есть места, где они сейчас рождаются?

— Естественно. Там, где плотность материи позволяет, один-единственный «протон-камертон» становится основой, вокруг которой проявляются новые протоны. Это фронт кристаллизации. Волна пробуждения идёт сквозь тишину и проявляет реальность.

— И этот фронт… ускоряется?

— Да. Края Вселенной расползаются. Чем больше материи рождается на фронте, тем она громче. В результате ещё большее пространство «заражается» ритмом жизни и создаёт основу для новой материи.

— Занятно. Весь наш физический мир — какие-то крутящиеся узелки. Ну и как из них собирается, допустим, эта скамейка.

— Узелки слиплись.

— Что значит «слиплись»?

— Когда два узла сближаются, их «песни» влияют друг на друга. Например, когда ритмы двух узлов согласованы, возникает новый, более сложный, устойчивый дуэт. Это уже не просто протон. Это — дейтрон. Ядро тяжёлого водорода. Первая нота аккорда.

— Атомы — это…

— Аккорды! — перебила меня Лира, сияя от радости. — Водород — одна нота. Один чистый звук протона. Гелий — мощный аккорд из двух протонов и двух нейтронов. Углерод, кислород, железо — это всё более и более сложные и устойчивые музыкальные фразы.

— Вау.

— Там, где «хор» звучит громче, а ритм — плотнее, там узлы взаимодействуют чаще и рождаются более сложные и тяжёлые «аккорды». Ядра кремния, магния, железа…

— И рождаются звёзды?

— Звёзды — это не просто огненные шары. Это — гигантские резонансные камеры. В них рождаются самые сложные и красивые аккорды. После взрыва звезды они разлетаются в пространстве и становятся новыми планетами, камнями… и людьми.