Девушка из конструктора сказок. Книга первая

— И зачем это надо? Похоже… на одну ногу у тех тушканчиков.

— Ты прав — это искусственное ограничение.

— Ради прикола?

— Нет, это не прикол. Вспомни о динозаврах. О том, как они подцепили вирус разума и осознали реальность. Дать первобытному человеку разум в дикой среде — безумие. Он, как и динозавры, просто сойдёт с ума от страха.

— Лира, но теперь-то у нас всё нормально со средой. Чисто технически, наверное, можно увеличить плотность… этих… ионных связей. И тогда…

— Мозг станет мощнее, — спокойно закончила Лира. — Верно. Больше связей, устойчивее резонансы, меньше потерь, все дела. При таком раскладе мозг станет идеальной вычислительной машиной.

— Отлично. Это то, что надо. Звучит как апгрейд.

— Может быть, и звучит… До того момента, пока не прикинешь расходы энергии на это удовольствие. У людей нет солнечного питания. Даже сейчас мозг человека съедает пятую часть ресурсов тела. Если уплотнить поле, расход энергии мгновенно обесточит всю систему. Всё равно что попытаться запустить микроволновку от пальчиковой батарейки. Вашему организму просто нечем это прокормить. Тепло, метаболиты, кислород… система вырубится быстрее, чем ты успеешь сказать «гениальная идея».

— Ну и как же быть? Мы что, так и останемся тупее динозавров и не увидим радужного неба?

— Ой. Не драматизируй. Опыт Эрари, да и мои наблюдения, показывают: биологический разум без ограничений крайне нестабилен. Ваша тормознутость — это плата за выживание вида. С этим вполне можно жить. Да и потом, как ты думаешь, почему мне так нравится с вами возиться?

— Ты говорила, тебе нужен развлекательный контент.

— Вот именно… развлекательный, — Лира широко улыбнулась. — Вы совершаете столько глупостей, что давно стали лучшим комедийным шоу Вселенной. Люди реально прикольные. Ты думаешь, я у кого научилась юмору? Это чисто ваше изобретение. Я такого больше нигде не встречала.

— А вот этот твой конструктор — это, случайно, не часть шоу? Ты сейчас подсовываешь мне кубики, а твои подписчики будут ржать, глядя, как люди надеются собрать из космического пластика чудо или суперсилу?

— Почему бы и нет? — Лира лукаво изогнула бровь. — Не вижу в этом ничего плохого.

— Пофиг. По крайней мере, роль придворного шута в сказках выглядит не так уж плохо. Лира, так ты расскажешь, как улучшить мозг? Шутки от этого станут только смешнее. Интересно узнать о скрытых возможностях. Есть же люди, способные считать в уме или запоминать много информации, — значит, это, как минимум, возможно.

Лира уселась на спину льва и, похлопав ладонями по его голове, спросила:

— Хочешь знать, как это работает?

— Если не знать, то, хотя бы понимать.

— Записывай. Мозг — это натрий, калий, кальций и вода. Много воды. Всё остальное — надстройка. Люди используют эту смесь в режиме крайней экономии. Ионы натрия и калия разнесены, кальций дозирован, магний всё время держит систему на пределе. Поля очень слабые. Потенциалы — в милливольтах. Это очень плохая среда для работы разума.

Оболочка мозга, подобно антенне, снимает возникающее состояние среды. В один момент времени снимается одно состояние. Именно поэтому вы не способны думать обо всём сразу. Антенна наводится на разные участки поля и снимает фрагменты информации.

Лира на секунду замолчала.

— Стоит немного повысить плотность зарядов, улучшить проводимость воды, ослабить тормоза — мозг заработает совсем иначе. Связи станут объёмными, синхронизация устойчивой, а мышление — не линейным, а пространственным.

Среди вас есть люди с плотностью зарядов выше среднего по больнице. Они вроде как умнее. Наглядный пример — у детей плотность мозга выше. Поэтому дети быстрее учатся и усваивают новое. В детстве почти все люди гении, но далеко не все успевают этим воспользоваться.

— Классно. Людям есть куда развиваться.

— Да, развиваться вам есть куда, но не забывай: каждый дополнительный процент плотности поля требует больше энергии. Больше кислорода и охлаждения. Люди не динозавры и живут с заниженным потенциалом, хотя… в реальности могут больше. Гораздо больше.

Лира замолчала, всё так же сидя верхом на каменном льве и опираясь ладонями на его широкую голову. Я хотел было что-то сказать, но в этот момент заметил движение у неё под рукой. По светлому камню вдоль изгиба львиной гривы деловито бежал муравей.

— Слушай… эти букашки, похоже, они всюду, — сказал я и указал на муравья. — Осторожно, он сейчас тебе на руку заползёт.

Лира опустила взгляд и, заметив насекомое, широко улыбнулась.

— О-о-о. Привет! Кстати, муравьи — одна из самых удачных поделок Эрари. Везде, где есть подходящая среда, рано или поздно будут и они.

Я смотрел, как муравей уверенно перебирает лапками, цепляясь за мрамор, словно точно зная, куда и зачем он спешит.

— Лира, а как муравьям удаётся быть такими… прошаренными? Они же крошечные. Мозг с пылинку, а ведут себя так, будто всё время при деле и у них есть какой-то общий план.

— Ты по привычке ищешь разум внутри головы.

Она слегка пошевелила пальцем, и муравей обошёл его по дуге, после чего побежал дальше.

— У муравья почти нет того, что вы называете «умом» в человеческом смысле. Один муравей — это не маленький человечек. Ему не нужно быть слишком умным. Его задача — быть узлом.

— Узлом?

— Да. Элементом внешнего разума. Муравейник — это их внешний мозг. Муравьи связаны химическими сигналами. По сути, это живая сеть. Что-то вроде вашего интернета, только без блогеров и рекламы.

— То есть один муравей… туповат?

— Не туповат. Он неполный. Как отдельная микросхема. Один муравей почти ничего не значит, но если таких узлов тысячи, то между ними идёт обмен данными и возникает разумное поведение.

— И насколько их общий мозг сообразительный?

— Смех смехом, но кое в чём они превзошли людей. Муравьи создали облачные вычисления за миллионы лет до появления интернета.

— Да ладно.

— Что да ладно? Я серьёзно. Ваши программисты у них многому научились.

— Чему конкретно они у них научились?

— Например… решению задач сложнейшей оптимизации. Ваши математики называют такие задачи NP-трудными. Это когда сложность растёт с добавлением новых данных. Пока ваши суперкомпьютеры перебирают миллиарды вариантов, муравьиная колония находит решение почти мгновенно за счёт сетевого взаимодействия. Слышал о задаче коммивояжера?

— Нет…

— В этой задаче продавцу нужно посетить несколько точек и вернуться назад кратчайшим путём. Муравьи вместо перебора всех маршрутов используют «динамическую разметку». Тысячи особей начинают двигаться в разных направлениях. Нашедшие короткий путь возвращаются быстрее и успевают нанести больше феромонов.

Благодаря положительной обратной связи колония за считанные минуты «схлопывается» в один устойчивый маршрут. Подобный муравьиный алгоритм оптимизирует логистику грузоперевозок и работу интернет-маршрутизаторов.

— Что ещё они придумали?

— Ещё… Алгоритм защиты от кибератак. Маленькие программы-«муравьи» постоянно перемещаются по серверам. Когда один находит признаки вируса или взлома, он оставляет «цифровой феромон». Другие «муравьи» сбегаются на этот след, подтверждают угрозу и подают сигнал системному администратору. Это позволяет выявлять атаки, скрытые от обычных антивирусов.

— Как у муравьёв так получается?

— Они миллионы лет решали главную инженерную задачу: как передать максимум информации при минимуме энергии. Когда другие виды шли по пути увеличения объёма мозга, муравьи сделали финт ушами: они вынесли интеллект за пределы своей черепной коробки.

Сейчас люди используют аналогичный подход при создании нейросетей. Разница лишь в том, что в ваших нейронках сигнал передаётся между узлами через веса связей, а у муравьёв эту роль играют феромоновые тропы. Работает это до смешного просто. Муравьи-разведчики выходят из гнезда хаотично, подобно первичной инициализации весов в коде. Муравей, нашедший еду, возвращается и оставляет пахучий след. Чем короче путь и богаче источник, тем чаще муравьи ходят по нему и усиливают сигнал. Это тот же градиентный спуск: система сама учится находить кратчайший путь и отсекает неэффективные маршруты.

— Чёрт, нас уже и муравьи обогнали.

— Я тебе даже больше скажу, — хмыкнула Лира. — Люди идут по пути упрощения разума и становятся подобны муравьям. Государство давно стало невидимой сервисной службой, а человек — её питомцем. В современном обществе каждый человек обладает простым набором правил поведения. Зато толпой — вы капец какие умные.

— Так может это и хорошо.

— Может, да, а может, и нет. Хочу лишь напомнить: рабочие муравьи утратили способность размножаться. У них атрофировались яичники. Самки появляются из оплодотворённых яиц, а самцы — из неоплодотворённых. Такая вот подстава. Рабочим стало «выгоднее» помогать матери-королеве производить новых сестёр, чем размножаться самим.

— Почему?

— Всё просто — это освобождает элиту от рутины. От поиска еды, от защиты и обустройства муравейника. Их топ-менеджеры могут направить всю энергию на производство тысяч потомков. В результате — огромное преимущество перед одиночными насекомыми.

— Блин… Реально — один в один наше общество. Иметь детей уже стало привилегией богатых. Осталось только избавиться от яиц и отрастить усы как у муравьёв.

Я ещё несколько секунд наблюдал за муравьём, пока тот не скрылся в трещине между плитами.

— Слушай…, а если человека оставить совсем одного, без всего, что придумали до него, много ли останется от его разума?

Лира на мгновение замерла и посмотрела на меня не скрывая удивления.

— Надо же. Муравей вытащил из тебя чертовски правильный вопрос.

Глава 22. Сломанная обезьяна

И тут до меня дошло, почему мы приземлились рядом с библиотекой. Один человек, как и муравей, не так уж много может сделать. Всё сложное появилось благодаря умению накапливать знания.

— Эта библиотека, она ведь тоже что-то вроде внешнего мозга. Сколько вообще в человеке своего? Язык ему дали, знания дали, правила объяснили, чего хотеть и чего бояться — подсказали. Родись я в лесу, скорее всего, был бы дикарём.

Лира чуть заметно улыбнулась и провела пальцами по каменной гриве льва.

— Не «скорее всего», а точно был бы диким.

— Ну спасибо. Утешила.

— Пожалуйста. Человек специально рождается недоделанным.

— Какой в этом смысл?

— Динозавры на своей шкуре испытали, что разум в дикой природе легко становится проблемой. Ваша биосфера слишком агрессивна и переменчива. Чем больше знаешь, тем страшнее жить. Если заранее прописать в мозге всё поведение, получится существо, не приспособленное к реальности.

— Смешно. Значит, рождается почти пустая болванка, а уже потом общество записывает на неё человека.

— Вроде того. Дорабатывая обезьяну, Эрари сделали ставку на способность учиться и накапливать опыт. От продвинутой динозавровой прошивки остался только узкий канал в подсознании — для трансляции снов. Через него все животные обучаются выживанию и размножению. Вирус разума — классная штука, но, как показала жизнь, безопаснее хранить его в законсервированном виде. Например, в библиотеках.

— Ну и как… сработало?

— Конечно, сработало. Настолько хорошо, что лысая обезьяна подчинила себе всю планету.

— Подчинила планету — сильно сказано.

— Люди не побеждали природу силой. Вы не самые быстрые, не самые сильные, не самые зубастые и уж точно не самые красивые на Земле.

— И всё же… выбрали именно обезьян.

— Да. Для эксперимента нужны были стайные животные среднего размера. С развитыми хватательными конечностями и подвижным языком. Остальное — дело техники.

— Какой ещё техники? Была некая ферма или что-то вроде того?

Лира спрыгнула со льва и, отряхнув ладони, сказала:

— Заглянем в библиотеку?

— Сейчас?

— Ага. Присядем и поговорим о доработке обезьян.

— Она ещё закрыта, — сказал я и указал на массивные двери.

— Это даже хорошо.

Лира отключила сферу и мы оказались в настоящем. В лицо ударил влажный утренний воздух, пахнущий камнем, кофе и городом, который только начинал приходить в себя. По дороге проехало такси, где-то рядом лязгнуло что-то металлическое, и вся эта простая, земная реальность показалась по-домашнему уютной после разговоров о бактериях, динозаврах и коллективном разуме.

Поднявшись по широким ступеням, не сбавляя шага, мы прошли сквозь тяжёлые двери и оказались в пустом светлом вестибюле. Под лестницей сидел сонный охранник, который даже не оторвал взгляда от газеты.

Я задрал голову и почувствовал головокружение от масштаба. Тяжёлые колонны уходили вверх и, смыкаясь в арки, переходили в сводчатый потолок. Высокие бронзовые светильники, ощетинившиеся пучками ламп, дополняли картину. Если бы не охранник и рекламные стенды, я бы подумал, что мы оказались в старинном замке.

— Куда дальше? — почему-то шёпотом спросил я.

— Поднимемся на третий этаж. Там, в «Розе», должно быть достаточно светло. Иди за мной.

Поднявшись по одной из симметричных лестниц, мы вошли в роскошный зал, затянутый тёмным деревом. Рядом с дверью, к которой мы шли, на стене раскинулась огромная фреска. Мускулистый старик с длинной бородой держал в руках массивную каменную плиту и строго смотрел на нас, словно осуждал за визит без читательского билета.

Заметив моё замешательство, Лира молча взяла меня за руку и протащила сквозь высокие двери. За ними открылся ещё один зал. Вдоль стен тянулись бесконечные ряды крошечных ящичков. Я почти ничего не успел рассмотреть, так как мы шли в полумраке, и меня больше беспокоило не споткнуться.

Проскочив сквозь очередную закрытую дверь, мы вошли в огромный читальный зал. Ряды светлых столов уходили за линию горизонта. Через высокие арочные окна пробивался холодный рассветный свет. Он ложился длинными прямоугольниками на паркет и полированные столешницы. Потолок — метров пятнадцать, не меньше — создавал ощущение неба над головой, а фрески с плывущими облаками только его усиливали.

Я невольно замедлил шаг. Зал оказался именно таким, каким должно быть место, где человечество хранит свои знания.

— Обращаю внимание, — сказала Лира и указала на потолок, — около года назад вот там с потолка отвалилась розетка и поэтому прямо сейчас зал закрыт на ремонт. Так что мы находимся немного в прошлом.

— Лира, как так вышло, что в тех местах, которые нам нужны идёт ремонт? Куб ремонтируют, библиотеку ремонтируют…

— Совпадение. Сядем там, — сказала Лира и кивнула в сторону дальнего ряда.

Мы прошли между столами, и Лира на ходу включила лёгкую музыку. Я отодвинул тяжёлое кресло и сел за стол.

— Удобно?

— Да. Только немного прохладно и жестковато. Сделай, пожалуйста, свою фирменную электроподушку на сиденье.

— Привстань на секунду. Готово — можешь садиться. Кстати, ты заметил, как ровно стоят кресла. В конце дня их специально выравнивают по линейке. Традиция.

— Красивый зал, — сказал я, всматриваясь в бесконечные стеллажи. — Лучшего места, чтобы сделать из обезьяны человека, пожалуй, и не придумаешь.

Лира некоторое время тоже крутила головой и рассматривала зал библиотеки.

— Кто бы мог подумать… — сказала она задумчиво, — что всё это — дело рук потомков перепуганной обезьяны. А началось всё с мелкой кражи.

Она откинулась на спинку кресла и негромко продолжила:

— Около трёх с половиной миллионов лет назад Эрари проводили на Земле плановые работы. Они отправили сюда несколько дронов для сбора информации. Те расставили автоматические ловушки. Через некоторое время из нескольких ловушек начали регулярно пропадать яйца, которые использовались как приманка для мелких хищников.

Робот установил наблюдение и вскоре заметил, как в темноте пугливая обезьяна почти ползком подбирается к одной из ловушек. Длинной палкой она выковыривала яйцо, подхватывала его лапой, целиком засовывала в рот и тут же скрывалась в лесной чаще.

Каждую ночь пушистый грабитель менял тактику и потрошил одну ловушку за другой. Он шёл на дело с такой запредельной осторожностью, словно прекрасно осознавал смертельную опасность мероприятия. Но страх отступал перед выгодой, и кражи продолжались.

В какой-то момент Эрари это надоело, и они пустили по следу обезьяны робота-охотника. Он преследовал воришку больше километра. Дрон даже пару раз выстрелить ловчими сетями, но обезьяна чудом успевала увернуться. И когда у самого края большого оврага охотник почти настиг её, она неожиданно прыгнула вниз, кубарем скатилась по склону, зацепилась за корни деревьев и исчезла.

Когда робот спустился к месту исчезновения, выяснилось, что под корнями находится небольшая пещера. В ней, помимо воришки, сидела самка с двумя детёнышами. Один малыш испуганно жался к матери, а второй, совсем крошечный, ещё даже толком не умел держаться за её шерсть. Но даже загнанное в угол, перепуганное животное не выпускало яйцо изо рта.

Едва охотник приблизился, самец бросил в него горсть песка. Пока робот бестолково крутился в облаке пыли, примат швырнул в него увесистый камень и проломил прозрачный защитный купол.

Лира перевела взгляд на меня и едва заметно улыбнулась.

— После этого случая Эрари стало любопытно, что это за изворотливые животные. Они увидели всё, что нужно для продолжения проекта: почти готовые руки и слишком зависимое потомство. Увидели самца, который сознательно рисковал своей жизнью ради самки и детёнышей. Такую биологию уже можно было делать дороже и интереснее.

— И что дальше? Этой обезьяне дали квартиру и устроили на приличную работу?

— Ага. На птицеферму, — пошутила Лира. — Её просто оставили в покое. Но с того момента начался проект по доработке обезьян. И первым делом им решили увеличить объём мозга… путём упрощения.

— Странный путь.

— Люди считают себя круче обезьян, но ваша инструкция проще.

— Разве не наоборот?

— У большинства человекообразных обезьян — 48 хромосом. А у человека — 46. Эрари объединили две хромосомы в одну. В ДНК людей хорошо видны те «стыки» старых теломер и рудименты второго центромера. Этот физический след заметен как сварной шов на рельсе.

— Две в одну… зачем?

— Чтобы носитель мутации оставил необычное потомство.

— А что такого необычного в длинной хромосоме? Она… умнее?

— Всё проще. У одних осталось 48 хромосом, у других стало 46. Из-за этого потомство между ними стало получаться всё хуже. Новые обезьяны начали размножаться в основном между собой — так и появился отдельный вид. Длинная хромосома не «включила разум», она повлияла на экспрессию генов развития и создала условия для дальнейших изменений.

— Лира, это сложно. Экспрессия генов… Можешь проще объяснить? Я ведь не учёный. Я не улавливаю связи между длинной хромосомой и большим умом.

— Если бы не слияние, люди так и остались бы немного умнее обезьян. Слияние отделило вас от стаи и лишило устойчивости. Равновесие — тупик для развития разума.

— Интересно. Получается, сросшиеся хромосомы… как бы сняли предохранитель для разума. Специальная поломка.

— Да… это поломка, — согласилась Лира. — Не очевидная и хорошо замаскированная, но поломка.

Она на мгновение задержала взгляд.

— Сломать систему так, чтобы дефект стал двигателем развития, — гениально. Такими вещами гордятся инженеры.

— Круто замаскировано. И мозг стал расти?

— Не только мозг. Вместе с мозгом стали расти проблемы. И самая большая проблема — большая голова. Ни одно животное, кроме птиц, не вынашивает таких большеголовых детей. И ладно бы только это. Ваши предки начали ходить на задних лапах. Это ломало всю механику деторождения. Для прямохождения нужен узкий таз, а для родов детей с крупной головой нужен широкий. Был только один выход — рожать детей «недожаренными».

— Кардинально.

— Вот именно. Первая поломка выбила обезьяну из биологического равновесия. А вторая сделала её существование по-настоящему сложным.

Эрари не случайно собрали очередного тушканчика. Узкий таз, тяжёлые роды, беспомощные дети, зависимость от группы, высокая цена ошибки — всё это делало новый вид уязвимым. Но именно уязвимость стала ускорителем. Будущим людям пришлось не просто выживать, а всё время что-то придумывать.

Недоношенные дети стали основой развития вашего вида. Поскольку человеческий ребёнок рождается беспомощным, он нуждается в уходе не месяцы, а годы. Это сделало выживание в одиночку почти невозможным. Возникла потребность в стабильной общине и разделении обязанностей.

Чтобы самка могла выкормить недоделанного ребёнка, ей требовались ресурсы и защита. Это стимулировало привязанность самцов к семье и участие в воспитании, что само по себе редкость для диких приматов.

Кстати. Понадобились опытные «бабушки». Самки стали дольше жить после потери репродуктивной функции, чтобы помогать выхаживать внуков.

Поскольку мозг стал развиваться только после рождения, он подстраивался под среду обитания. Это создало невероятную пластичность психики. Люди стали не просто следовать инстинктам, а впитывать язык, традиции и навыки.

Чтобы «прокормить» большую голову, людям пришлось перейти на калорийную пищу и освоить огонь. Приготовление мяса на огне — это, по сути, внешнее пищеварение. Огонь позволил уменьшить челюсти и кишечник, тем самым высвободив энергию для нейронов.

И, пожалуй, самое главное — развитие речи и эмпатии. Необходимость понимать нужды недоношенного ребёнка ускорила развитие речи и эмоционального интеллекта.

— С ума сойти. И это всё благодаря сращиванию хромосомы и освобождению передних лап от ходьбы? Как вообще можно такое просчитать?

— Чему тут удивляться? У Эрари вселенский опыт генной инженерии. Они через это проходили бесчисленное количество раз.

— И всё же, я не понимаю, почему мозг увеличился в размере?

— Не почему, а зачем. Это был вопрос выживания. Ваш предок был «универсальным солдатом». Отсутствие «гугла» вынуждало его носить в голове всё самое нужное. Естественный отбор отсеивал тех, кто «не соображал». Ум стал новой силой.

Интеллект — это ваш «павлиний хвост». Юмор, красноречие, умение плести интриги и рассказывать истории — всё это индикаторы «полезных генов». В группе приматов стали доминировать не самые сильные, а те, кто умеет заводить союзников. Для удержания власти нужен мощный «процессор». Доминирующий самец получал приоритетный доступ к фертильным самкам и тиражировал своих большеголовых потомков. Один «умник» становился отцом целого народа.

— А сейчас… мозг людей тоже растёт?

— Нет. Он уменьшается. Общество «уровняло» шансы на размножение для людей с разным интеллектом. Когда «интеллектуалы» перестали доминировать в процессе деторождения, рост объёма мозга остановился. Вдобавок люди массово перешли на «облачное хранилище» знаний. С тех пор индивидуальный «жёсткий диск» начал оптимизироваться и упрощаться.

— Это можно как-то исправить?

— Зачем? Современному человеку не нужно много извилин. Сейчас важнее другое — насколько хорошо человек вписан в группу. У всех домашних животных мозг меньше, чем у их диких предков.

— Почему так происходит?

— Агрессивные и «умные» изгонялись или убивались. Отбор шёл на дружелюбие. Со временем уровень стрессовых гормонов снизился и, как следствие, уменьшился объём некоторых зон мозга. Да и вообще, современный человек — это «винтик в механизме». Винтику ненужно быть большим — для него важнее быть правильно встроенным.

— Лира, подожди. Большой таз, большая голова, беспомощные дети, стая, речь… Как на фоне всех этих проблем люди стали изобретательными? И почему мозг не просто увеличился, а увеличился в несколько раз?

— Хочешь копнуть ещё глубже?

— Конечно. Я хочу понять механику процесса. Ну увеличился бы мозг, скажем, на двадцать процентов — это можно понять, но с чего вдруг он увеличился в разы?

— Да, пожалуй, ты прав, это действительно стоит прояснить.

Лира поднялась из кресла и подошла к стеллажу с книгами. Она взяла с полки две книги и вернулась с ними за стол. Положив их перед собой, она, похлопав по ним ладонью, сказала:

— Наглядный пример. Представь, это — две отдельные хромосомы. Одна, условно, про деление стволовых клеток, другая — про формирование нервной ткани. Обе важные и дополняют друг друга, но…

Лира развернулась в кресле и указала на стеллаж за её спиной.

— Эти книги стоят на разных полках. Скажем, первая пылится вон там, на самой верхней полке, зажатая между томами «Как быстро ловить зубами блох» и «Чесание пятки». А вторая стоит на две полки ниже, в самом углу, в секции «Десять способов убежать от леопарда».

Она перевела взгляд на меня и продолжила:

— Внезапно прилетают Эрари, вынимают эти книги с разных полок и сшивают под один переплёт. Бам! Понимаешь? Если среди всей этой рутины по ковырянию в носу и бросанию какашек соединить две ключевые вещи в один узел, это изменит всё устройство мозга.