Терция любви, терция смерти

Вероника ощутила, как кровь отлила от лица.

— Господи... Вы же могли погибнуть!

— Как видите, все еще жив, — в темноте сверкнули белые зубы. — Повезло, что бык не вспорол мне брюхо, а лишь подбросил как тюк соломы. Меня спасла квадрилья «Эль Капы». Они отвлекли быка, пока я валялся на песке, пытаясь понять, где верх, а где низ.

Он потер щеку, улыбаясь.

— «Эль Капа» лично выволок меня за ухо с арены и надавал тумаков. «Либо ты самый безрассудный щенок в Андалусии, либо рожден для корриды, — говорит. — А может, и то, и другое».

Диего стал серьезнее.

— Я молил его взять меня в квадрилью. Валялся в ногах, божился, что стану лучшим бандерильеро в Испании. Он сначала не хотел, но потом поставил условие: я должен научиться читать и писать. «Безграмотный тореро — позор профессии», — сказал он.

Его голос наполнился глубокой признательностью.

— Так я в пятнадцать лет я ступил на арену — сначала как помощник, потом как бандерильеро. «Эль Капа» был строгим, но справедливым. Всему научил, что знал. Стал мне как второй отец...

Диего внезапно осекся, словно пожалев, что рассказал так много, и нервным жестом одернул на себе куртку.

— Простите, сеньорита Вероника, — формальным тоном произнес он. — Я... совсем забылся. Не стоило обременять такую утонченную даму, как вы, своими... проблемами.

Вероника ощутила, как что-то драгоценное ускользает, растворяется в ночи. Тот настоящий Диего, который только что доверил ей свое прошлое, — исчезал на ее глазах, уступая место вежливому чужаку.

— Давайте лучше поговорим о чем-нибудь более подходящем, — с деланной любезностью продолжил он. — О музыке, о поэзии, о звездах, наконец... О чем угодно, что может заинтересовать такую образованную сеньориту.

Каждое его слово, пропитанное фальшивой галантностью, резало острее клинка. Он снова превращался в того напыщенного соблазнителя, каким явился перед ней в самом начале.

Но что-то внутри Вероники — та новая, смелая часть ее души, которая пробудилась здесь, в Севилье, яростно восстала против происходящего.

— Нет! — вырвалось у нее с такой силой, что Диего вздрогнул.

Она шагнула к нему, и ее рука сама собой потянулась к его запястью.

— Нет, — повторила она. — Не смейте! Не смейте опять надевать эту маску!

Диего замер, глядя на ее пальцы на своей руке, словно не веря, что она осмелилась коснуться его.

— Мне не нужны разговоры о звездах или стихах, — ее голос дрожал от волнения. — Мне не нужны ваши светские любезности. Я... — она сделала глубокий вдох, собирая всю свою храбрость. — Мне нужен тот человек, который только что рассказывал мне о своем отце. О сестре. О том, как он боролся за свою мечту. Мне нужен настоящий Диего Торрес. Не тот, кем вы пытаетесь притворяться.

Между ними повисла тишина. Диего смотрел на нее так, словно впервые увидел. В его темных глазах боролись удивление, страх и что-то еще — то, что заставляло сердце биться быстрей.

— Вы... — начал он, — вы не понимаете, что говорите. Этот человек... тот, настоящий... он не из вашего мира. Он грубый, он...

— Он живой, — перебила его Вероника. — Он настоящий. А это — единственное, что имеет значение.

Диего закрыл глаза, будто ее слова причиняли ему физическую боль.

— Вероника... — прошептал он, впервые обращаясь к ней без церемонного «сеньорита». — Боже, что вы делаете со мной…

Он медленно поднял руку и коснулся ее щеки. Его пальцы дрожали.

— Я знаю, что между нами пропасть, — его голос стал хриплым. — Знаю, что это безумие. Но когда я с вами... когда смотрю в ваши глаза...

Он не закончил фразу. Вместо этого наклонился к ней — медленно, давая время отстраниться, если она пожелает — и коснулся губами ее губ.

Сначала робко, невесомо, будто ступая на хрупкий лед. Но когда Вероника неумело ответила на поцелуй, что-то внутри Диего словно с цепи сорвалось. Его губы стали настойчивее. Руки крепче сжали талию, с отчаянной силой притягивая ее к себе.

Огонь, вспыхнувший от его поцелуя, разлился по всему телу. Заструился вниз по шее, по груди и животу, достигая самых потаенных, неизведанных глубин ее существа. Вероника никогда не подозревала, что способна на подобные ощущения, что в ней дремлет такая жгучая страсть.

Запах Диего окутывал ее, как теплый туман. Благородный сандал смешивался с чем-то диким, мужским — ароматом кожи, пропитанной солнцем и ветром андалузских равнин. Вероника не могла им надышаться, прижималась все ближе, растворяясь в этом поцелуе без остатка.

Забыв обо всем, она обвивала руками шею Диего. Чувствовала под пальцами упругие завитки волос, собранных в священную косичку матадора — колету. Это прикосновение казалось невероятно интимным. Словно она касалась не просто волос, а самой его сущности, того, что делало его тем, кем он был.

Время замерло, исчезли границы между их телами и душами. Не было больше сеньориты из Монтельяно и знаменитого матадора — были только мужчина и женщина, нашедшие то, что искали всю жизнь.

Когда они наконец оторвались друг от друга, задыхаясь и дрожа, Диего прижался лбом к ее лбу, не выпуская из объятий.

— Святая Дева... — выдохнул он. — Что вы делаете со мной, Вероника? Что вы пробуждаете во мне…

Вероника не могла говорить. Слова казались пустыми, бессмысленными. Как объяснить то, что творилось в ее душе? Она чувствовала себя преображенной, словно гусеница, у которой вдруг выросли крылья. Будто до этой минуты жила в темноте, а сейчас увидела мир — яркий, полный красок и звуков.

Она медленно подняла руку и коснулась его щеки. Ощутила тепло его кожи, шершавую щетину на подбородке — такую грубую, такую настоящую, такую мужскую... Кончиками пальцев обвела линию скулы, коснулась уголка рта, все еще не веря, что имеет право на такую близость.

Диего закрыл глаза, подставляясь ее прикосновениям, словно кот солнечным лучам. В свете свечи его лицо казалось мужественным и уязвимым одновременно. Лицо воина, который сражался со смертью перед тысячной толпой, но сейчас трепетал от прикосновения девичьих пальцев.

— Если это сон, — прошептала Вероника, — то я не хочу просыпаться.

Он открыл глаза и улыбнулся. Не той самоуверенной усмешкой покорителя женских сердец. По-другому. Нежно, почти по-мальчишески. Словно не веря в чудо, которое сейчас произошло.

Ее рука все еще лежала на его щеке. Диего накрыл ее ладонь своей и прижался к ее пальцам губами. Этот жест, такой целомудренный после страстного поцелуя, тронул Веронику почти до слез.

— Моя прекрасная, храбрая Вероника, — прошептал он, обжигая кожу горячим дыханием. — Моя звезда в непроглядной ночи...

Внезапно с улицы донеслись скрип колес и цокот копыт, эхом отдающиеся в ночной тишине. Диего и Вероника отпрянули друг от друга так резко, словно между ними вспыхнул огонь.

— Боже! — пробормотала Вероника. — Это, должно быть, мои возвращаются из театра! Если они увидят...

Звуки подъезжающей кареты становились все громче. Безжалостная реальность стальными когтями врывалась в их тайный мир.

— Вам нужно идти, — отрывисто сказал Диего. — Быстрее!

Но когда она уже повернулась, готовая броситься прочь, он схватил ее за руку.

— Нет! — почти стоном вырвалось у него. — Подождите! Я... мне нужно...

Его пальцы чуть ли не до боли впивались в запястье, но эта боль была сладкой, как последний глоток воды в пустыне.

— Я должен увидеть вас снова, — задыхаясь, проговорил он. — Завтра... здесь… нет, не здесь... В понедельник! Апрельская ярмарка! Вы сможете прийти?

— Я... я не знаю! — Вероника с ужасом слышала, как карета остановилась и скрипнули тяжелые створки ворот. — Не знаю, как... где...

— Часовня Святой Анны, — быстро прошептал Диего, притягивая ее ближе. — Рядом с ярмаркой. В восемь вечера. Если не придете... — его голос дрогнул, — я пойму. Но клянусь всеми святыми, я буду ждать.

Он поднес ее руку к губам и поцеловал — не с галантной учтивостью, а с отчаянной страстью, словно боролся с желанием никогда ее не отпускать.

— Идите! — хрипло выдохнул он, разжимая пальцы. — Ради всего святого, идите сейчас же!

Развернувшись, он скользнул через приоткрытую калитку, растворяясь в ночных тенях. Вероника торопливо задвинула засов, словно отрезая себя от искушения броситься следом, и побежала к дому.

Пробегая мимо фонтана, Вероника вдруг замерла. Затылок кольнуло холодным предчувствием.

Кто-то наблюдает за ней!

Она осмотрелась, вглядываясь в тени, но никого не увидела. Лишь ветер шевелил листву, и в кронах мелькали причудливые узоры лунного света.

«Это всего лишь воображение», — сказала она себе.

Но тревога не отпускала. И даже проскользнув в дом через боковую дверь и забравшись в постель, Вероника смутно подозревала: то, что случилось в саду, не осталось секретом.

Кто-то все видел.

Кто-то знал.

16. Между Сциллой и Харибдой

Солнечный луч, проникающий сквозь тонкие шторы, резанул Диего по глазам. Он поморщился и, чертыхнувшись, перевернулся на другой бок. Не помогло. Сон уже растворился, оставив лишь головную боль.

Диего уставился на потолочную лепнину, знакомую до тошноты. Сколько раз он просыпался здесь — перед триумфами и после провалов. В этих стенах он праздновал победы над самыми свирепыми быками Севильи и зализывал раны поражений. Но сегодняшнее утро было иным.

Он поднял руку и коснулся губ, словно ощущая на них призрачное тепло поцелуя. Вероника... Имя прозвучало в мыслях как мелодия, и что-то дрогнуло и сжалось в груди.

— Ну ты и болван! — пробормотал Диего, резко садясь на кровати и потирая ладонями виски.

Свидание у калитки должно было стать очередным шагом в его плане. Холодным, расчетливым шагом к главной цели — Элене. Очаровать наивную провинциалку, влюбить ее в себя, вызвать ревность старшей сестры. А вместо этого...

Диего встал и подошел к зеркалу. Оттуда на него смотрел чужак — со взъерошенными волосами и воспаленными глазами, в которых блестело отчаяние.

— Вместо этого ты раскис и начал исповедоваться ей, как проститутка священнику, — презрительно бросил он. — Разнылся о долгах, о сестре, почти раскрыл весь свой жалкий план... Блестяще, Торрес! Не смог сыграть уверенного героя для провинциалки, которая, черт возьми, впервые вылезла из своего курятника.

Почему? Что в этой девчонке с веснушками заставило его раскрыться?

Диего взглянул на свою правую руку. Рана от острой пики, полученная во время той идиотской вылазки, покрылась бурой коростой. Он провел пальцем по краю пореза, ощущая легкую боль.

— Великий тореро, — усмехнулся он. — Хватает быка за рога перед тысячной толпой, а потом распарывает руку о забор, как зеленый юнец, пробравшийся к своей первой женщине. Героический подвиг! Представляю заголовки: «Знаменитый Диего Торрес повержен в неравном бою с садовой оградой!»

Досадуя на себя, он резко отвернулся от зеркала и начал одеваться.

— Сеньор Торрес? — послышалось снаружи. — Вам письмо.

Отворив дверь, Диего взял конверт из рук Мигеля, пытаясь сохранить вежливое выражение лица. Хозяин замешкался.

— Вы сегодня... выглядите бодрее, сеньор Торрес, — осторожно заметил он.

— Лучше, чем вчера, да? — усмехнулся Диего. — Когда я ввалился сюда пьяный и грязный, как последний бродяга?

— Даже величайшим позволены маленькие слабости, сеньор.

После того, как за хозяином закрылась дверь, Диего бросил письмо на комод и вышел на балкон. Перед ним раскинулась утренняя Севилья. Город, где он одновременно был и богом для ревущих трибун, и дрессированной обезьяной для напыщенных аристократов.

Ему вспомнилось, как Вероника смотрела на него вчера. В ее взгляде не было ни липкой смеси похоти и восторга его поклонниц, ни холодного расчета Мерседес, ни снисходительного любопытства Элены. Она видела в нем просто Диего — не героя, не злодея, а обычного человека. И целовала именно его, настоящего, со всеми проблемами и долгами. А он... он собирается использовать эту искренность как приманку для ее сестры.

— Ну и сволочь же ты! — пробормотал он.

Пальцы невольно коснулись губ. Этот поцелуй... Впервые за долгие годы что-то настоящее, как родниковая вода после отравленного вина — прозрачное, чистое, без горького привкуса обмана.

— Соберись, Торрес! — велел он себе. — Не время для сантиментов.

Вернувшись в комнату, он взял письмо, которое передал Мигель. Даже не вскрывая конверт, понял кто отправитель: от бумаги исходил тонкий запах фиалок. Мерседес. Его «покровительница». Та, кто держит поводок.

Внутри обнаружилась лаконичная записка:

«Жду немедленно. Голубой павильон в восточном саду. М.»

Восемь слов, каждое — как удар кнута. Мерседес недовольна. Видимо, ее шпионы уже доложили о свидании с Вероникой. Диего смял записку и швырнул ее в угол, борясь с желанием плюнуть на все и исчезнуть из города навсегда. Но бежать было некуда — долг кровопийце Эспинозе и болезнь Кармен сковывали крепче любых кандалов.

Натянув куртку, он вышел из номера. Улица встретила его ослепительным солнцем. День обещал быть жарким — ни облачка в бездонной синеве.

«Как странно устроен мир», — думал Диего, шагая по мостовой. На арене он кумир, чье имя скандируют тысячи глоток. В те мгновения, когда он играет с быком, рисуя в воздухе смертельно прекрасные вероники — он поднимается выше самых родовитых грандов Испании. А потом трибуны пустеют, и наступает иная реальность.

Реальность, где Диего Торрес — сын нищего погонщика быков из забытой Богом деревушки. Где надушенные аристократы могут похлопать его по плечу, как хозяин треплет собаку, но никогда не пригласят в свой дом как равного — разве что в качестве развлечения для гостей.

Реальность, где такие, как Мерседес, могут использовать его в своих играх, зная, что у матадора Торреса слишком много долгов и слишком мало связей, чтобы сказать «нет».

Диего тряхнул головой, отгоняя неприятные мысли. Он уже стоял перед коваными воротами особняка де Монтеверде. Два лакея молча поклонились и распахнули калитку. Их лица оставались бесстрастными, но в глазах младшего Диего уловил ту смесь презрения и любопытства, с которой слуги всегда смотрели на него — как на выскочку, допущенного к господскому столу.

Он глубоко вздохнул и расправил плечи, будто перед выходом на арену. Пришло время очередного боя. Только противник на этот раз куда опаснее быка.

Голубой павильон в восточной части сада — шедевр мавританского стиля с мозаикой и ажурными арками — напоминал красивую западню. Молчаливый слуга проводил его внутрь и исчез, беззвучно прикрыв за собой дверь.

Мерседес возлежала на оттоманке, обложенная шелковыми подушками, как Шахерезада из «Тысячи и одной ночи».

— А-а-а, наконец-то, наша блуждающая звезда арены, — протянула она, не поднимаясь и не протягивая руки. — Ты все-таки решил почтить меня своим присутствием.

Желчь подступила к горлу, но Диего проглотил ее вместе с ругательствами, готовыми сорваться с языка.

— Вы желали меня видеть, донья Мерседес? — сухо спросил он.

— Желала ли? — Грациозно поднявшись, Мерседес скользнула к столику с напитками. — О да, наверное, желала. — Она налила себе вина из хрустального графина, демонстративно игнорируя пустой бокал рядом. — Тебе не предлагаю. Думаю, ты еще не отошел от своих... ночных похождений.

Диего почувствовал, как напряглась челюсть, но глаз не отвел — слишком часто смотрел в налитые кровью глаза быков, чтобы бояться женского взгляда.

— Боюсь, не понимаю, о чем вы, донья Мерседес, — с ледяной вежливостью произнес он.

Она тихо рассмеялась, возвращаясь на оттоманку с бокалом в руке.

— Брось эти игры, Диего. У меня глаза и уши повсюду. Особенно в доме моего бывшего жениха. — Она сделала глоток и облизнулась как сытая кошка. — Неужели ты думал, что твоя... встреча в саду останется незамеченной?

Диего молчал, чувствуя, как закипает внутри. Свидание с Вероникой, их разговор, поцелуй, который он до сих пор ощущал на губах — все было подсмотрено, подслушано и преподнесено Мерседес на серебряном блюде.

— Рада видеть, что ты делаешь успехи с младшей сестрой, — продолжила она. — Очень трогательная сцена. Особенно мне понравился душещипательный рассказ про больную сестру и жестокого ростовщика. Какая... проникновенная история.

— Я действую по плану, — холодно отрезал Диего.

— Да неужели? — она изогнула бровь. — Тогда напомни-ка мне, кто твоя настоящая цель? Элена, так? Провинциальная замарашка, которую удачный брак вознес в высшее общество.

— Младшая сестра — ключ к старшей, — парировал Диего. — Ревность — сильное оружие. Особенно между сестрами.

— Ах, вот как? — Мерседес отставила бокал. — А я уж было подумала, что великий покоритель женских сердец попался в сети этой серой мыши с веснушками. — Она встала и подошла к нему, обдавая приторным ароматом фиалок. — Хотя, должна признать, она удивительно хорошеет, когда перестает сутулиться и прятать глаза. В ней есть... потенциал.

Она остановилась на расстоянии вдоха от его лица.

— Меня не проведешь, тореро. Я вижу тебя насквозь. Мне доложили, как вы целовались. Как ты рассказывал ей о проблемах, которые должны волновать только тебя и меня. — Ее глаза сверкнули холодным огнем. — Скажи мне, наивный мальчик, ты всерьез думаешь, что она полюбит тебя, когда узнает правду? Что ты — всего лишь моя марионетка со смазливой мордашкой?

Аромат ее духов сгустился удушливым облаком. Диего ненавидел эти проклятые фиалки до скрежета зубов. Они пропитали его кожу, его одежду, его воспоминания. Каждый вдох напоминал о сделке, заключенной в минуты отчаяния — сделке, превратившей его из властелина арены в дрессированного пса на коротком поводке.

— Чего вы хотите, донья Мерседес? — процедил он.

Она отступила на шаг, улыбаясь.

— Скоро Апрельская ярмарка, Диего, — протянула она. — Вся Севилья будет там. Включая, разумеется, и семью нашего дорогого Алехандро.

— Знаю, — отрезал он. — Я выступаю на второй день.

— Именно, — кивнула Мерседес. — А перед твоим героическим выступлением произойдет небольшой... инцидент.

Диего нахмурился:

— Какой еще инцидент?

— Маленький Карлос, прелестный сынишка Элены и Алехандро, каким-то образом потеряется в толпе. А ты, словно посланный самой Мадонной, окажешься рядом и спасешь драгоценное дитя от ужасной опасности. Например, от падения под копыта лошадей.

— Что? — Диего не поверил своим ушам. — Вы хотите устроить спектакль с ребенком?

— Именно так, — безмятежно ответила Мерседес. — И не надо этого праведного возмущения. Ребенку ничего не грозит. Долорес выведет его через западные ворота, пока семейка будет любоваться представлением на востоке. Ты будешь ждать в условленном месте, возьмешь мальчика и...

— Нет, — отрезал Диего.

Улыбка медленно исчезла с лица Мерседес, как змея, уползающая в нору.

— Что ты сказал?

— Я сказал «нет». — Диего скрестил руки на груди. — Я не стану этого делать.

— Неужели? А как же наша сделка, матадор? Что скажет Исаак Эспиноза, когда узнает, что его деньги задерживаются?

Диего сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, но удержал голос ровным:

— Я согласился соблазнить жену Алехандро ради вашей мелочной мести. Но подвергать опасности невинного ребенка? Нет, донья Мерседес. Даже для вас это чересчур.

— Опасности? — она рассмеялась. — О какой опасности ты говоришь? Мальчик просто побудет без присмотра пару минут, а ты изобразишь героя для его мамаши. Это всего лишь маленькая игра.

— В которой ребенок — пешка? Нет.

Мерседес грациозно опустилась на оттоманку. Ее бледное лицо стало наигранно печальным.

— Какая жалость... — промурлыкала она, с деланной скукой изучая свои ногти. — А ведь я могла бы уже сегодня дать тебе пять тысяч реалов. Достаточно, чтобы Эспиноза перестал точить свои ножи. И еще столько же — когда увидим результат.

Диего застыл, словно пронзенный невидимой шпагой. Пять тысяч реалов. Сумма, способная отвести лезвие от горла. С такими деньгами он мог бы...

Перед глазами всплыло последнее письмо сестры — неровные строчки, написанные дрожащей от слабости рукой. Этот проклятый кашель, который рвал ей легкие, красные пятна на платке...

Он смотрел на Мерседес, а внутри разгоралась борьба. На одной чаше весов тающая от чахотки Кармен и Эспиноза с его угрозами переломать ему ноги. На другой — трехлетний мальчишка, которого эта стерва хочет сделать разменной монетой в своей грязной игре.

— Итак, — протянул он, — вы хотите, чтобы я спас ребенка от опасности, которую вы же и устроите. Стал героем в глазах его матери, чтобы... что? Получить приглашение в их дом? Соблазнить благодарную матрону прямо в детской?

— Ты всегда схватывал на лету, — усмехнулась Мерседес.

— Даже если все пройдет гладко, — продолжил он, чувствуя, как внутри поднимается тошнота, — даже если никто не пострадает... Использовать ребенка это… это чистое свинство!

Мерседес вздохнула с такой театральной усталостью, словно говорила со слабоумным.

— Диего, Диего... Когда ты уже перестанешь быть таким наивным? Свинство, благородство... Оставь эти понятия для нищих проповедников. В мире, где мы живем, есть лишь выгода и возможность. У тебя есть возможность получить пять тысяч реалов. Выгода предельно ясна. Все остальное — жалкие сопли неудачников.

Она грациозно поднялась и направилась к изящному секретеру в углу павильона. Платье шелестело при каждом ее шаге как чешуя змеи, скользящей по траве.

— Возможно, дело вовсе не в плане? — бросила она через плечо. — Может статься, великий соблазнитель сам попался в сети? К этой... как ее там... Веронике? Миленькая девочка, не спорю. Такая... непосредственная. Вся в веснушках, как деревенская молочница. Очаровательно, но совершенно бесперспективно для человека с твоими... амбициями.

Каждая мышца в теле напряглась, словно перед эстокадой. Беспомощная ярость, подкатила горьким приливом, но Диего продолжал стоять, бессильно сжимая кулаки.

Мерседес извлекла из секретера лакированную шкатулку. Крышка с мягким щелчком открылась, обнажая стопку банкнот.

— Пять тысяч реалов, — произнесла Мерседес, небрежно взвешивая пачку в руке. — Они могут стать твоими прямо сейчас. Или… я верну их на место, и мы забудем об этом разговоре. Навсегда.

Диего смотрел на деньги, чувствуя, как пересыхает во рту. Проклятые бумажки, которые могли бы спасти Кармен. Он вспомнил ее исхудавшее лицо с кожей, прозрачной словно пергамент, глаза, горящие лихорадочным огнем…

— Ну? — нетерпеливо спросила Мерседес, постукивая пальцами по секретеру. — Твое решение?

— Я должен подумать, — выдавил Диего, с усилием отрывая взгляд от пачки банкнот. — Мне нужно время.

Мерседес издала короткий смешок, возвращая купюры в шкатулку.

— Время — роскошь, мой милый матадор. Роскошь, которую ты не можешь себе позволить. Исаак Эспиноза, как ты прекрасно знаешь, не отличается терпением. Особенно когда дело касается его любимых денежек.

— Два дня, — отрезал Диего. — Через два дня вы получите ответ.

— Послезавтра в полдень, — бросила Мерседес, запирая секретер. — Теперь ступай.

Диего поклонился, пытаясь сохранить хотя бы видимость гордости, в то время как внутри все горело от стыда. Он развернулся, чтобы уйти, но голос Мерседес его остановил:

— И, Диего... Не забывай, что на кону стоит не только твой долг, но и жизнь твоей обожаемой сестренки. Кармен не вынесет переезда в более дешевое место.

Диего застыл, будто между лопаток воткнули копье. Он не обернулся, только желваки заходили на скулах от сжатых до скрипа зубов. Эта гадина била без промаха — в самое сердце.