Арк 2: Изгой

— Твоя мама мудрая женщина.

— Она работает в гидропонном. В комплексе «Урожай-3». Она говорит, что жизнь — как растения: иногда нужно обрезать ветку, чтобы дерево стало сильнее.

Михаил промолчал. Метафора была слишком точной.

— Значит, ты будешь учить меня дальше? — спросила Аня. И в её голосе — надежда. Простая, детская, незамутнённая.

— Учить? — Михаил нахмурился. — Чему?

— Всему. — Аня обвела рукой лабораторию. — Вот этому. Бактериям. Планетам. Звёздам. Ты же никуда не улетел. Значит, можешь учить.

Михаил смотрел на неё — на десятилетнюю... нет, одиннадцатилетнюю девочку, которая сидела в кресле руководителя группы «Биосфера-1» и предлагала ему новый смысл существования.

Дети. Они не знают, что делают. Не знают, что их слова могут спасти жизнь.

— Ладно, — сказал он. — Давай начнём.

Они сидели в углу лаборатории — Михаил притащил второй стул, и теперь они расположились у окна, за которым световые панели имитировали послеполуденное солнце.

— А куда полетела экспедиция? — спросила Аня.

— Далеко, — ответил Михаил.

— Это я знаю. Но как далеко? В километрах? В часах?

Михаил задумался. Как объяснить космические расстояния ребёнку?

— Ты знаешь, что такое скорость света? — спросил он.

— Свет — самое быстрое, что есть. — Аня кивнула уверенно. — Нам рассказывали на уроках.

— Правильно. Свет летит со скоростью около трёхсот тысяч километров в секунду. Это очень, очень быстро. Если бы ты могла лететь со скоростью света, ты бы облетела всю «Аврору» семь раз за одну секунду.

— Ого.

— Но даже с такой скоростью... — Михаил сделал паузу. — До ближайшей звезды — четыре года полёта. Со скоростью света. Четыре года.

Аня нахмурилась, переваривая.

— Но мы не летим со скоростью света, — сказала она.

— Нет. «Аврора» летит на пяти процентах скорости света. В двадцать раз медленнее. Это всё равно невероятно быстро — пятнадцать тысяч километров в секунду. Но до ближайшей звезды нам бы понадобилось... — он посчитал в уме, — около восьмидесяти пяти лет.

— А мы летим уже сто двадцать три, — подхватила Аня.

— Да. И пролетели примерно шесть световых лет. Это... — он искал аналогию. — Ага. Солнечную систему ты в школе уже обязательно проходила, изучая историю Земли, а значит названия и расположение планет помнишь. Представь, что Солнце — это яблоко. Обычное яблоко, лежит на столе.

— Ладно. — Аня подобрала ноги на стуле, устраиваясь удобнее.

— Земля — тогда песчинка. Крошечная, почти невидимая. И эта песчинка находится в десяти метрах от яблока.

— Десять метров — это от стены до стены, — Аня показала рукой.

— Примерно. А Юпитер — самая большая планета в Солнечной системе — это вишня в пятидесяти метрах. В конце коридора.

— А ближайшая звезда?

— Другое яблоко. Такое же, как Солнце. Только оно лежит... — Михаил помолчал для эффекта, — в соседнем городе. В двух с половиной тысячах километров от первого.

Аня уставилась на него.

— Яблоко на столе — и яблоко в другом городе?

— Да. И между ними — ничего. Пустота. Несколько пылинок, случайные атомы. Но в основном — ничего.

— Совсем ничего?

— Почти. Космос — это пустота, Аня. Огромная, невообразимая пустота. Если бы ты могла уменьшить все атомы в Солнечной системе и равномерно распределить их по пространству до ближайшей звезды, плотность была бы... — он подбирал сравнение, — один атом на комнату. Вот такую. — Он обвёл рукой лабораторию.

— Один атом?

— Один. В каждой комнате. На всём пути.

Аня молчала. Смотрела в окно — на световые панели, имитирующие небо. На стены тора, которые изгибались вверх, теряясь в «облаках». На мир, который был её домом.

— Мы совсем одни? — спросила она тихо.

Вопрос был простым. Ответ — нет.

— Мы не знаем, — сказал Михаил. — Может быть, где-то есть другие. Другая жизнь, другие цивилизации. А может — нет. Может, во всей этой огромной пустоте только мы. Пять кораблей, летящих в темноте.

— Это страшно.

— Немного. — Он кивнул. — Но знаешь, что ещё? Это красиво. Посмотри на звёзды ночью. Каждая — солнце. У каждой могут быть планеты. Вокруг каждой — возможность жизни. Мы просто не знаем наверняка.

— Пока не знаем, — поправила Аня.

Михаил посмотрел на неё. «Пока». Маленькое слово, в котором — вся суть. Пока — не знаем. Пока — летим. Пока — ищем.

— Пока не знаем, — согласился он.

— А можно мне посмотреть на бактерии? — спросила Аня, когда разговор о звёздах подошёл к концу.

Михаил колебался. Лаборатория — не место для ребёнка. Строгие правила, стерильность, дорогое оборудование. Тамарина никогда бы не разрешила.

Но Тамариной здесь нет. А Ане — одиннадцать, и она смотрит на инкубаторы с тем же выражением, с каким семь лет назад Михаил смотрел на голограмму далёкой планеты.

— Ладно, — сказал он. — Но правила.

— Какие?

— Первое: не трогай ничего без разрешения. Второе: руки мыть. Третье: если я говорю «стоп» — останавливайся. Без вопросов.

— Как в космосе, — сказала Аня серьёзно.

— Что?

— Ну, там же тоже правила? Не снимай шлем, не трогай кнопки, слушай командира?

Михаил подавил усмешку.

— Примерно так. Только здесь — бактерии вместо вакуума.

— Ладно. — Аня встала, расправила плечи. — Готова.

Он провёл её по лаборатории — медленно, останавливаясь у каждого прибора.

— Это — аналитическая станция. Здесь мы изучаем состав образцов. Что в них есть, чего не хватает, как они меняются со временем.

Аня смотрела на экран с графиками. Цветные линии, цифры, символы.

— Похоже на рисунки, — сказала она.

— В каком-то смысле — да. Каждая линия — это история. Как организм рос, что ел, как себя чувствовал.

— Как дневник?

— Как дневник. Только пишет его не человек, а машина.

Они прошли дальше — к биореакторам. Четыре цилиндра у дальней стены, каждый высотой в полтора метра. Мерное гудение, тепло, запах — слабый, но различимый. Что-то органическое, живое.

— Что внутри? — Аня прижала ладонь к тёплой поверхности.

— Питательная среда. Жидкость, в которой живут микроорганизмы. Мы создаём для них идеальные условия — температура, кислотность, свет — и они растут. Делятся. Размножаются.

— Как растения в гидропонном?

— Похоже. Только гораздо меньше. Бактерия — это одна клетка. Ты не увидишь её глазами. Нужен микроскоп.

— У вас есть микроскоп?

— Конечно.

Аня повернулась к нему, и в её глазах было то выражение, которое Михаил знал слишком хорошо. Знал — потому что видел его в зеркале каждый день с четырнадцати лет.

Жажда.

— Покажешь? — спросила она.

Он настроил микроскоп — старый, учебный, стоявший в углу лаборатории. Тамарина использовала его для демонстраций студентам. Теперь он пригодился снова.

Капля культуры из инкубатора — на предметное стекло. Покровное стекло сверху. Под объектив. Настройка фокуса.

— Смотри, — сказал Михаил, отступая.

Аня прижалась к окуляру. Несколько секунд молчала.

— Ой, — выдохнула она.

— Что видишь?

— Они... двигаются. — Её голос был тихим, благоговейным. — Маленькие такие... палочки. Зелёные. Они шевелятся!

— Это цианобактерии. Мои цианобактерии. Штамм-7.

— Они живые?

— Живые. Каждая — отдельный организм. Она ест, дышит, делится на две. Потом каждая из двух — ещё на две. И так — бесконечно.

— Сколько их здесь?

— В этой капле? Несколько миллионов.

— Миллионов?! — Аня оторвалась от микроскопа, уставилась на него. — В одной капле?!

— В одной капле. А в инкубаторе — миллиарды. Может, триллионы.

Аня снова приникла к окуляру. Михаил стоял рядом и смотрел на неё — на сосредоточенное лицо, на косички, свесившиеся по обе стороны микроскопа, на пальцы, осторожно лежащие на краю стола.

Он вспомнил свой первый раз. Шестнадцать лет, лаборатория Тамариной. Тот же микроскоп. Та же капля. То же потрясение.

«Они живые».

Пять лет назад он не понимал, почему Тамарина улыбалась, глядя на его реакцию. Теперь — понимал.

— А что они делают? — спросила Аня, не отрываясь от окуляра. — Ну, в смысле — зачем они?

— Они делают кислород.

— Кислород? Как растения?

— Именно как растения. Только эти — самые первые. Самые простые. Бактерии, похожие на них, когда-то давно — миллиарды лет назад — начали делать кислород на Земле. До них кислорода в атмосфере не было. Совсем. Земля была мёртвой.

— И они её оживили?

— Они начали процесс. Потом появились водоросли, потом растения, потом животные. Но первый шаг — всегда бактерии.

Аня подняла голову. Посмотрела на инкубатор, потом — на Михаила.

— И ты хочешь сделать то же самое? На новой планете?

— Хотел, — поправил Михаил. И удивился: слово не причинило боли. Не такой, как раньше.

— А теперь?

— Теперь... — он замялся. — Теперь я работаю над тем, чтобы они стали ещё лучше. Сильнее. Устойчивее. Чтобы, когда придёт время, — они были готовы.

— Когда придёт время, — повторила Аня.

Тишина.

— Можно мне попробовать? — спросила она.

Михаил думал целую минуту.

С одной стороны — это лаборатория. Не детская площадка. Культуры Штамма-7 — результат двух лет работы, уникальный биологический материал, имеющий стратегическое значение для программы терраформинга. Дать ребёнку «попробовать» — это как дать ребёнку порулить кораблём.

С другой стороны — Аня сидела перед ним с тем самым выражением лица. Жажда. Готовность. Серьёзность, которой позавидовали бы взрослые.

И ещё одна мысль — неоформленная, но настойчивая: он один. Вайс — куратор, но она не биоинженер. Его коллеги улетели. Если с ним что-то случится — кто будет знать, как обращаться с культурами?

Кто-то должен уметь.

— Ладно, — сказал он. — Но по-настоящему. Не игра. Работа.

Аня выпрямилась.

— Я готова.

— Тогда слушай. — Он взял с полки пустой контейнер — маленький, прозрачный, с герметичной крышкой. — Бактерии — живые существа. Они хрупкие. Им нужны определённые условия, чтобы выжить. Температура — от двадцати до тридцати градусов. Если холоднее — они замедляются. Если жарче — умирают.

— Как люди.

— Похоже. Дальше. Питательная среда — жидкость, в которой они живут. Это их еда, вода и дом одновременно. Среду нужно менять раз в три дня. Старую — слить, новую — залить. Осторожно, стерильно.

— Стерильно — это чтобы ничего чужого не попало?

— Именно. Бактерии — как дети. Они беззащитны перед чужими микробами. Если в контейнер попадёт что-то извне — чужие бактерии, грибки, пыль — они могут погибнуть.

Аня слушала, впитывая каждое слово. Михаил видел, как она мысленно повторяет: температура, среда, стерильность.

— И самое важное, — продолжал он. — Записывай всё. Каждый день. Когда проверила. Какая температура. Когда поменяла среду. Как выглядят. Это — научный метод. Без записей — нет науки.

— У меня есть тетрадка, — сказала Аня. — Настоящая, бумажная. Мама подарила.

— Бумажная? — Михаил удивился. Бумага на «Авроре» — редкость и роскошь.

— Мама говорит, что некоторые вещи нужно записывать руками. Чтобы запомнить лучше.

Михаил подумал о бумажной книге деда — «Основы экологии». О записи прадеда — голос, пересёкший сто двадцать лет. О связи поколений, которая передаётся не через провода и экраны, а через что-то более простое. Более человеческое.

— Твоя мама права, — сказал он.

Он показал ей процедуру. Медленно, пошагово, как Тамарина когда-то показывала ему.

Сначала — мытьё рук. Не просто ополоснуть — тщательно, с антисептиком, каждый палец, каждый ноготь, каждую складку кожи.

— Сколько мыть? — спросила Аня.

— Тридцать секунд минимум. Считай про себя.

— А если не домыть?

— На твоих руках — миллионы бактерий. Твоих, человеческих. Они безопасны для тебя, но смертельны для цианобактерий. Одно прикосновение — и всё, что внутри контейнера, может погибнуть.

Аня мыла руки с такой серьёзностью, словно от этого зависела судьба мира.

В каком-то смысле — зависела.

Потом — работа с контейнером. Открыть крышку. Осмотреть содержимое — цвет, прозрачность, запах. Проверить температуру. Записать.

— Здоровая культура — зеленоватая, — объяснял Михаил. — Слегка мутная. Запах — слабый, но есть. Если цвет меняется на жёлтый или коричневый — что-то не так. Если запах резкий — тоже.

— А если всё серое?

— Серое — плохо. Серое значит мёртвые.

Аня кивнула, запоминая. Зелёное — хорошо. Серое — плохо.

Потом — замена среды. Михаил достал из шкафа бутылку с питательным раствором — стерильным, приготовленным по стандартному рецепту.

— Слить старую среду. Вот сюда, в контейнер для отходов. Осторожно, не расплескать. Потом — налить новую. До этой отметки. Видишь?

— Вижу.

— Закрыть крышку. Проверить герметичность. Поставить на место.

Аня выполнила каждый шаг — медленно, аккуратно. Руки немного дрожали — от волнения, не от страха. Михаил стоял рядом, готовый подхватить, если что-то пойдёт не так.

Ничего не пошло не так.

— Отлично, — сказал он, когда контейнер был закрыт и стоял на своём месте. — Теперь — запиши.

Аня достала из рюкзака тетрадку — небольшую, в твёрдой обложке, с чистыми разлинованными страницами. Открыла на первой странице. Написала — крупным, старательным почерком:

«День 1. Бактерии зелёные. Температура 24 градуса. Среду меняла почти сама (Михаил помогал). Запах нормальный. Всё хорошо».

Михаил смотрел на эту запись и чувствовал что-то, чему не мог подобрать слова. Не радость — до радости ещё далеко. Не гордость — слишком рано. Что-то более тихое, более глубокое. Что-то похожее на то, что он чувствовал, слушая запись прадеда.

Связь.

Цепочка, которая не прервалась.

Он учил Аню тому, чему его научила Тамарина. Тамарину учил кто-то до неё. Того — кто-то до него. И так — до самого начала, до Земли, до первых учёных, которые заглянули в микроскоп и увидели крошечные существа, живущие в капле воды.

Знание, передаваемое из рук в руки. Из поколения в поколение. Через время, расстояния.

— Михаил? — голос Ани вернул его.

— Да?

— А можно мне... — она замялась. — Можно мне взять немного домой? Совсем чуть-чуть. Я буду ухаживать. Записывать. Как ты сказал.

Михаил посмотрел на неё. На тетрадку с одной записью. На контейнер в инкубаторе. На лабораторию, где он остался один.

Он думал о рисках. О правилах. О том, что Тамарина бы сказала.

«Мечта не делает работу за тебя», — сказала бы Тамарина.

Но Тамарина улетела. А Аня — здесь. И в её глазах — та самая жажда.

— Не сегодня, — сказал он. — Сначала — научись. Приходи каждый день после школы. Неделю. Покажи мне, что умеешь. Что записываешь. Что понимаешь. А потом...

— Потом дашь?

— Потом — посмотрим.

Аня улыбнулась. Широко, ярко, как умеют только дети.

— Договорились, — сказала она.

Она ушла через час — нужно было на вечернюю смену в школе.

Михаил стоял у окна лаборатории, глядя ей вслед. Маленькая фигурка с рюкзаком, быстро идущая по коридору. Косички подпрыгивали в такт шагам.

Одиннадцать лет.

В четырнадцать он увидел голограмму планеты и решил лететь к звёздам. Может, Аня решит раньше. Может, позже. Может — никогда. Но семя посажено. Сегодня, в этой лаборатории.

«Кто-то должен посадить деревья».

Фраза, которую он сказал Ане в первой их встрече, когда объяснял суть терраформинга. Сейчас она звучала иначе. Не про бактерии и планеты. Про людей.

Кто-то должен учить. Кто-то должен показывать. Кто-то должен стоять рядом, пока ребёнок впервые смотрит в микроскоп и видит — жизнь.

Михаил вернулся к столу. Посмотрел на экран — файлы «Протокола Пробуждения». Посмотрел на инкубатор со Штаммом-7. Посмотрел на рисунок Ани.

Три вещи. Три направления. Три нити, из которых плетётся будущее.

Наука. Жизнь. Надежда.

Он открыл дневник.

«День третий после отлёта.

Аня пришла в лабораторию. Я показал ей бактерии. Она смотрела в микроскоп и сказала: «Они живые!» — точно так, как я сказал пять лет назад.

Объяснил ей расстояния в космосе. Яблоко на столе — яблоко в другом городе. Она спросила: «Мы совсем одни?» Я ответил: пока не знаем.

Она хочет взять образцы домой. Ухаживать. Я сказал — через неделю. Пусть сначала научится.

Странное чувство. Я потерял мечту — но, может, посадил другую. Не свою. Её.

Кирилл написал: «Ты — лучший из нас. Работай». Он прав. Работа — единственный ответ.

Завтра — начинаю подготовку к эксперименту. Послезавтра, может, — выход на обшивку. Биомодуль требует проверки.

Рисунок Ани по-прежнему стоит на столе. Планета с зелёными деревьями. Может, я не увижу, как она станет реальностью. Но я могу сделать так, чтобы кто-то увидел.

Кто-то должен посадить деревья».

Он сохранил запись и выключил экран.

За окном лаборатории — коридор научного крыла. За стенами — «Аврора», летящая сквозь пустоту. За обшивкой — бесконечность.

И где-то в этой бесконечности — шаттл с его друзьями. И планета, ждущая жизни. И звёзды — далёкие, равнодушные яблоки в далёких городах.

Но здесь, в этой лаборатории, — инкубатор с живыми бактериями. Тетрадка с первой записью. И девочка с косичками, которая сегодня впервые увидела жизнь под микроскопом.

Этого было достаточно.

На сегодня — достаточно.

Глава 4. За бортом

Сообщение пришло на четвёртый день — сухое, административное, без эмоций.

«Ларину М.А. Назначение: внешний осмотр биологического модуля BM-7, секция 14-C, внешняя обшивка первого тора. Дата: завтра, 06:00. Явиться в шлюзовой отсек E-3. При себе иметь: удостоверение, медицинский допуск, инструменты согласно списку (прилагается). Примечание: выход в открытый космос, категория сложности B. Подпись: Вайс К.А., куратор лаборатории терраформинга».

Михаил прочитал дважды. Внешний осмотр биомодуля. Рутинная процедура — каждые три месяца кто-то из биоинженеров выходил на обшивку, чтобы проверить герметичность, показания датчиков, состояние внешних культур. Раньше этим занималась Ольга Петренко или один из техников.

Теперь Ольга летела к далёкой планете. А техники были заняты другими задачами.

Оставался он.

Михаил никогда не выходил в открытый космос.

Он знал теорию — курс подготовки входил в стандартную программу для всех научных сотрудников. Знал, как работает скафандр, как пользоваться страховочной системой, как двигаться в невесомости. Но теория и практика — две разные вещи. Особенно когда между тобой и вечной пустотой — только несколько сантиметров ткани и пластика.

Вечером он пошёл в шлюзовой отсек E-3 — посмотреть заранее. Убедиться, что знает дорогу. Проверить, что всё реально, а не чья-то ошибка в расписании.

Шлюзовой отсек располагался в техническом секторе первого тора — на внутренних, технических уровнях ближе к оси вращения, где гравитация составляла около трети нормальной. Михаил чувствовал, как тело становится легче с каждым уровнем, пока лифт уносил его вверх. Не невесомость — но близко.

Отсек выглядел как... отсек. Металлические стены, трубы, индикаторы. Ряд шкафчиков со скафандрами. Два шлюзовых люка — массивных, круглых, с герметичными замками. Экран на стене: «СТАТУС: ГЕРМЕТИЧНО. ВНЕШНЯЯ СРЕДА: ВАКУУМ. ТЕМПЕРАТУРА: -267°C».

Минус двести шестьдесят семь.

Михаил стоял перед шлюзом и смотрел на эту цифру. Она была абстрактной — как все цифры в учебниках. Минус двести шестьдесят семь градусов. Почти абсолютный ноль. Температура, при которой атомы почти перестают двигаться. Температура смерти — мгновенной, безусловной, окончательной.

И завтра он выйдет туда.

— Первый раз? — голос за спиной.

Михаил обернулся. У шкафчиков стоял мужчина — лет сорока, коренастый, с руками, покрытыми мозолями. Комбинезон технической службы, нашивка: «ВНЕШНИЕ РАБОТЫ».

— Да, — ответил Михаил. — Первый.

— Заметно. — Мужчина улыбнулся. — Ты смотришь на шлюз, как на дверь в ад.

— А это не дверь в ад?

— Нет. — Мужчина подошёл, протянул руку. — Борис. Старший техник внешних работ. Завтра я буду твоим напарником.

Михаил пожал руку. Ладонь Бориса была жёсткой, как металл.

— Михаил Ларин. Биоинженер.

— Знаю, кто ты. — Борис кивнул. — Тот самый Ларин, которого не взяли в экспедицию.

Михаил напрягся, ожидая сочувствия или — хуже — насмешки. Не дождался.

— Бывает, — сказал Борис. — Я вот тоже подавал заявку. Дважды. Оба раза — отказ. Знаешь, что мне сказали? «Вы слишком ценны здесь».

— Знакомые слова.

— Знакомые. — Борис усмехнулся. — Ладно, пойдём. Покажу тебе скафандр. Чтобы завтра не тратить время на удивление.

Скафандр висел в шкафчике — белый, массивный, похожий на пустого человека без головы. Шлем лежал отдельно, на верхней полке.

— Три слоя, — объяснял Борис, снимая скафандр с крючка. — Внешний — микрометеоритная защита и терморегуляция. Средний — структурная прочность и изоляция. Внутренний — герметичность и комфорт. Между слоями — трубки с водой для охлаждения и обогрева.

Он развернул скафандр, показывая внутреннюю поверхность. Паутина тонких трубок, датчиков, проводов.

— На спине — ранец. Система жизнеобеспечения: кислород на восемь часов, поглотитель углекислого газа, аварийный запас — ещё на два часа. Итого десять часов максимум. Но мы выходим на три. Запас — обязателен.

— А если что-то порвётся?

— Не порвётся. — Борис похлопал по внешнему слою. — Это не ткань. Это композитный материал — кевлар, керамические пластины, углеродные волокна. Микрометеорит размером с песчинку — отскочит. Крупнее — пробьёт внешний слой, но средний задержит.

— А если не задержит?

Борис посмотрел на него.

— Тогда у тебя будет от десяти до тридцати секунд, чтобы добраться до шлюза. В зависимости от размера пробоины.

— Десять секунд.

— Декомпрессия — быстрая штука. Воздух выходит, давление падает, кровь начинает кипеть. — Борис говорил об этом спокойно, как о прогнозе погоды. — Но в скафандре есть аварийная система герметизации. Если пробоина маленькая — система заклеит её автоматически. Если большая... — он пожал плечами.

— Понятно.

— Не бойся. За двадцать лет работы у нас было два инцидента с пробоинами. Оба — мелкие, оба — заклеены автоматикой. Никто не пострадал.

— А за сто двадцать три года?

Борис помолчал.

— Девять погибших, — сказал он тихо. — При внешних работах. Разные причины. Но это — за всю историю Арка. Из тысяч выходов.

Девять человек. За сто двадцать три года. Не так много — статистически. Но каждый из девяти был живым человеком, с именем, семьёй, мечтами.

— Ладно, — сказал Михаил. — Показывай дальше.

Борис показал всё: как надевать скафандр, как проверять герметичность, как подключать системы жизнеобеспечения. Как двигаться в невесомости — плавно, без рывков, используя инерцию. Как работать страховочной системой — два троса, всегда закреплённых, всегда натянутых.

— Золотое правило, — сказал он. — Никогда не отцепляй оба троса одновременно. Никогда. Даже если тебе кажется, что ты крепко держишься за поручень. Даже если тебе кажется, что невесомость — это весело. Один трос отцепил — второй уже прикрепил. Потом — первый. Понял?

— Понял.

— Повтори.

— Никогда не отцепляй оба троса одновременно. Один отцепил — второй прикрепил.

— Хорошо. — Борис кивнул. — Запомни это. Оно может спасти тебе жизнь.

Михаил запоминал. Впитывал. Как впитывал когда-то знания о бактериях, о генетике, о терраформинге. Новый мир — не метафорически. Буквально — мир за стенкой, мир без воздуха, без тепла, без прощения.

Завтра он туда выйдет.

---

Шлюзование заняло двенадцать минут.

Михаил стоял в скафандре — тяжёлом, неуклюжем, ограничивающем обзор шлемом и движения перчатками — и чувствовал каждую секунду этих двенадцати минут. Насосы выкачивали воздух из камеры. Давление падало — плавно, контролируемо, но он ощущал это ушами, носом, всем телом. Как будто мир сжимался.

Борис стоял рядом — спокойный, привычный, проверяющий показания на запястном дисплее.

— Давление — ноль целых три десятых, — сообщил он по внутренней связи. Голос в наушниках звучал близко и одновременно далеко — как из другой комнаты. — Ещё минута.

Михаил кивнул. Потом вспомнил, что в скафандре кивок не виден.

— Понял, — сказал он.

— Волнуешься?

— Нет.

Абсолютная ложь. Борис, наверное, знал. Но не стал комментировать.

Давление упало до нуля. Индикатор на стене мигнул зелёным.

— Вакуум, — сказал Борис. — Открываю внешний люк.

Люк начал отходить — медленно, сантиметр за сантиметром. В щели появилась полоска... чего? Темноты? Нет — не просто темноты. Чего-то другого. Чего-то, для чего у Михаила не было слов.

Люк открылся полностью.