Распад. Край Живых

Не только за Веретье. За всех. За этот хрупкий, звенящий в эфире мир, который они сплели из обрывков проводов и общей воли. Страх был жив. Он прятался в тенях за стенами, в ржавой пыли на ветру, в слишком умных глазах собственного сына. Но с ним боролись. Каждым паяным контактом в радиоузеле. Каждым поставленным срубом. Каждой свадьбой. Каждым ребёнком, рождённым без уродств. Каждой Молвой, которая вместо паники несла сводку погоды или поиск транзистора.

Ростислав погасил лампу и вышел. Ночь была тёплой, звёздной. На вышке, у дальнего угла, виднелась неподвижная фигура. Игорь. Он стоял, уставившись в темноту за стену, в ту самую тьму, от которой они все отгородились. И в его позе не было бдительности часового. В ней было ожидание. Как будто он ждал, когда эта тьма, наконец, постучится в их ворота. Не чтобы защищаться. Чтобы встретить её.

Ростислав отвернулся и пошёл к дому. К Анне, к тихому чавканью спящей тёлки за стеной, к тёплому свету в окне, где Светлана, наверное, уже уложила Веру. К этой хрупкой, выстраданной, драгоценной новой жизни, которая стоила каждой трещины в его сердце и каждой седой волосы на висках.

Он зашёл в дом, закрыл дверь. Снаружи, на вышке, Игорь не шелохнулся. Он смотрел в ночь, слушая не пение сверчков, а далёкий, едва уловимый гул — то ли ветра в проводах, то ли грома за горизонтом. Гул приближающейся бури, которой ещё нет на картах, но которую он уже чувствовал кожей. И в его сжатом кулаке, спрятанном в кармане, лежала маленькая, выпаянная из старого приёмника деталька — транзистор. Украденный днём из запасов отца. Первый кирпичик для чего-то своего. Для оружия, которое не будет защищать. Которое будет наказывать.

Но в доме уже гасили свет. И новая жизнь, слепая к бурям будущего, готовилась ко сну.

***

Глава «Академия выживания»

Идея родилась не в голове Ростислава. Она выросла, как гриб после дождя, из сотен разговоров в эфире «Молвы», из отчаянных просьб «научить хоть чему-то» и из молчаливого ужаса в глазах родителей, которые понимали: их дети растут в мире, где единственным учебником была карта Ржавых полей.

Сначала это называли просто — «Уроки у стены». По воскресеньям, после утренней молитвы отца Сергия (пока он ещё был с ними), кто-то из старших собирал детей у старого амбара и рассказывал то, что знал. Димитрий показывал, как чистить затвор ружья, чтобы он не заедал от ржавой пыли. Анна — как отличить съедобный корень от ядовитого, как распознавать болезни, как сделать первую помощь при отравлении, ожоге, обморожении. Ростислав — как читать показания Волноуказа, перепаять припой, как работает молва.

Но этого было мало. Слишком мало для мира, где ошибка в расчёте частоты или в определении гриба означала не двойку в журнале, а смерть. И тогда Ефим, с его прямолинейной логикой, сказал как-то на совете:

— Так нельзя. На авось учить — не дело. Нужно место. И правила. Как раньше школа была. Только… наоборот.

— Наоборот? — переспросил Ростислав.

— Ага. Раньше в школу — за знаниями, чтоб жизнь устроить. А теперь жизнь уже устроена — выживанием. Значит, в школу — чтоб выживать умнее. Не просто «осторожно, яд», а «почему он яд и как его обмануть». Не просто «стреляй», а «когда стреляй, а когда лучше договаривайся». Понимаешь?

Ростислав понимал, и был согласен. Эта мысль давно уже созревала в его мозгу. Так родилась Академия. Не ВЫСШЕГО образования. Первого. Выживания. Это было первое учебное заведение во всем «Краю живых».

Место нашли на окраине Веретья, там, где раньше была механическая мастерская. Стены целы, крыша почти не течёт, окна заложены кирпичом — безопасно. Расчистили, оборудовали длинными столами-верстаками из разобранных грузовиков. На стенах повесили не портреты учёных, а карты: карта заражённости «Края Живых», карта «чистых» родников, схема устройства «очистителя». Библиотекой стали ящики со старыми учебниками.

Плата была простой: твой труд. Час работы на огороде или в поле Веретья (там выращивали не только еду, но и лекарственные травы) — час урока. День помощи в кузнице — целый курс по металлу. Знание стало валютой, а труд — монетой. Система оказалась гениально простой: она не отрывала людей от жизненно важных дел, а вплетала учёбу в саму ткань выживания.

Сюда приходили не только дети. Приходили взрослые, которые в старом мире были бухгалтерами или менеджерами и теперь отчаянно нуждались в практических навыках. Приходили старики, чьё знание о свойствах местных растений или приметах погоды становилось бесценным. Академия стала нервным узлом общины, местом, где обменивались не только знаниями, но и новостями, слухами, где зарождалась дружба и даже любовь.

Ростислав основал здесь целую радиотехническую и физическую лабораторию и вёл свои курсы словно заправский профессор — продумано, основательно, системно. На столе перед ним лежали предметы, похожие на артефакты мёртвой цивилизации: паяльник, мультиметр, катушки провода, разобранный радиоприёмник. А перед ним сидели ученики. Десять пар глаз, от двенадцатилетнего Ильи до седобородого бывшего учителя физики из соседней общины, который теперь жадно впитывал то, как применять его знания на практике.

Сегодняшняя тема была принципиальной. «Технология: инструмент или приговор?»

— Всё, что нас убивает, и всё, что нас спасает, сделано из одного и того же, — говорил Ростислав, его голос был тих, но слышен каждому. — Из знания. Из умения собрать одно к другому. Разница — здесь. — Он постучал пальцем по виску. — И здесь. — Положил ладонь на грудь, в область сердца.

Он подошёл к сейфу, снял с него простыню. Под ней стояли два устройства. Одно — знакомое всем, угловатое, с параболической антенной, от которого веяло холодом смерти. «Очиститель», малая, переносная версия.

Второе — меньше, изящнее, с рядами светодиодов и компактной антенной-штырём. Его отыскали в чудом сохранившейся очистной эко-станции. «Деструктор» или, как его уже прозвали в народе, «Исправитель».

— Пойдемте все во двор. Проведем эксперимент. - Скомандовал Ростислав.

Когда все собрались во дворе, за окном лаборатории, Ростислав положил чуть поотдаль в пяти метрах друг от друга два металлических таза, а в них поставил две идентичные прозрачные упаковочные коробки — из того самого УСП. «Умная» упаковка, чудом уцелевшая.

В классе повисла тишина. Все знали, что такое УСП.

— Илья, — позвал Ростислав. — Подойди. Возьми «очиститель». Не бойся, он не включён.

Мальчик, стараясь не дрожать, подошёл и взял тяжёлый, холодный корпус. Ростислав показал ему тумблер.

— Целься точно в коробку. И включай. Кратковременно. На секунду.

Илья, бледный, прицелился. Щёлк тумблера.

Воздух чуть вздрогнул от едва слышного визга. На коробку упал невидимый луч.

Эффект был мгновенным и ужасающим. Пластик как будто закипел изнутри. По поверхности поползли чёрные, маслянистые пятна, они сливались, вздувались пузырями, из которых сочилась густая, оранжево-чёрная слизь. Запах ударил в нос — сладковато-химический, тошнотворный, запах Распада. Через десять секунд от коробки осталась лишь дымящаяся, ядовитая лужица, разъедающая дерево табуретки.

В классе кто-то сдержанно ахнул. Илья отшатнулся, держа «очиститель» как гремучую змею.

— Видите? — спокойно сказал Ростислав, беря у него устройство. — Это — знание, превращённое в кнут. В абсолютное «нет». Оно не исправляет. Оно только уничтожает. Оно слепо. Ему всё равно, что перед ним — разбойник с ружьем или ребёнок с игрушкой. Оно даёт одну силу — силу разрушения.

Он поставил «очиститель» на место и взял «Исправитель». Устройство было легче, в руке оно гудело едва слышным, ровным гудением.

— А теперь — другой урок.

Он подошёл ко второму табурету, где лежала точно такая же коробка УСП. Навёл «Исправитель». Нажал кнопку. Никакого визга. Только едва слышный, нарастающий гул. И… ничего. Секунда. Две. Пять.

— Ничего не происходит! — прошептал кто-то с задней парты.

— Подождите, — сказал Ростислав.

На десятой секунде поверхность коробки затуманилась. Не почернела, а именно покрылась матовой, белесой росой. Потом роса стала стекать, но не слизью — водой. Чистой, дистиллированной, прозрачной водой. Пластик под ней терял форму, оседал, как тающий лёд. Через минуту на табуретке лежала лужица воды, над которой вилось лёгкое марево (углекислый газ), и небольшая кучка серой, пористой пены, похожей на застывшую золу.

Ростислав выключил устройство. Гул стих. Он ткнул палочкой в пену — она рассыпалась в лёгкий порошок.

— Это — оксиды и адсорбированные наночастицы, — пояснил он. — Инертные. Безвредные. Их можно собрать и закопать — они станут просто частью почвы. Вода — чистая. Дистиллированная. Знание, превращённое… во что? В лекарство? В уборщика? В инструмент исправления. Оно не говорит «нет». Оно говорит: «Ты ошибся. Давай я помогу это исправить».

В классе воцарилась тишина, густая от осмысления.

— Одно и то же знание, — продолжал Ростислав. — О частотах резонанса. О свойствах материалов. Можно направить его так, чтобы только жечь и калечить. А можно — чтобы лечить и очищать. «Очиститель» и «Исправитель» — братья. Но один — Каин, а другой — Авель.

Он посмотрел на своих учеников, особенно задержав взгляд на Илье, чьи глаза горели пониманием и восторгом.

— Мы здесь, в Академии, учим вас не просто «как делать». Мы учим вас выбору. Каждый раз, когда вы берете в руки инструмент, паяльник, ружьё, лопату — вы делаете выбор. Будете ли вы, как этот, — он кивнул на «очиститель», — слепым исполнителем, который только рубит сгоряча? Или будете, как этот, — он погладил корпус «Исправителя», — тем, кто смотрит в суть, кто пытается понять причину зла и устранить её, а не просто убить носителя?

Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание.

— Мир «до» погиб, потому что создал технологии без выбора. Технологии, которые диктовали ему, как жить. Мы строим мир «после». И в нём технология должна служить человеку, а не человек — технологии. Выбор — всегда за тем, у кого в руках рубильник, паяльник или прицел. За вами. Помните об этом.

Урок был окончен. Ученики выходили молча, обдумывая. Илья задержался, помогая Ростиславу убрать устройства.

— Ростислав Палыч, — тихо спросил он. — А… а если у человека в руках и «очиститель», и «исправитель»? И он не может выбрать?

Ростислав взглянул на него, и в его глазах мелькнула тень той самой, невысказанной боли.

— Тогда, Илья, этот человек находится в самой опасной точке. На распутье.

За дверью, в тени коридора, прислонившись к стене, стоял Игорь. Он не был записан на курс. Он пришёл сам. И слышал всё. Он все это знал уже. Его лицо было каменным, но в сжатых в кулаках руках дрожали те самые, украденные транзисторы. Он смотрел на отца, объясняющего мальчишке основы мироздания, и в его душе зрело не понимание, а отторжение. Слишком сложно. Слишком много «но». Слишком много сомнений.

Его выбор был бы проще. Яснее. Чище. Один прибор. Одна кнопка. Одно действие. Игорь развернулся и ушёл. Не в классы Академии, где учились спасать. В свою, создаваемую им самим лабораторию, где он учился судить.

А в своей лаборатории Ростислав, не зная о недавнем присутствии сына и пропаже некоторых деталей, закрывал сейф с устройствами. Он смотрел на серую пену, оставшуюся от УСП, и думал о том, что самая трудная наука — не физика или медицина. Самая трудная наука — наука выбора. И её не преподашь в Академии. Её каждый проходил сам, в тишине собственной души, перед лицом собственной тьмы. Но он будет пытаться. Потому что если не они, то кто?

***

Глава «Ярмарка»

Осень 2042 года, 6-й год после Великого Распада.

К шестому году Край Живых обрёл не государственность — ритм. Не законы — обычаи. Не экономику — обмен. Деньги умерли вместе с банковскими серверами, растворившись в цифровом небытии. Их место заняли три валюты, чья ценность измерялась не цифрами, а выживанием. Знание — схемы, навыки, карты чистых зон. Труд — час кузнеца за три меры зерна. Доверие — самое хрупкое и дорогое.

Общины жили по принципу «островов»: каждая собой представляла этакий автономный мир со своими правилами, своими страхами, своими тайнами. Связывали их три нити: Молва — радиосеть, нервная система нового мира. Тропы — протоптанные пути между поселениями, обходящие Ржавые Поля. Ярмарки — редкие, тщательно планируемые точки встречи.

Ярмарки возникали там, где встречались несколько факторов: относительно чистая зона, уцелевшее каменное здание (школа, детсад, клуб), и главное — нейтралитет. Место, где по негласному договору оставляли за порогом старые обиды, бандитские разборки, религиозные споры. Здесь можно было торговать, а не воевать. Хотя грань была тонкой.

Правила ярмарок были просты и жестоки:

1. Никакой электроники на входе — всё сдавалось в «камеру хранения» под охрану арбитров.

2. Оружие — только холодное и только в ножнах.

3. Обмен — только добровольный. Обманщика могли выгнать, оштрафовать товаром, а в худшем случае — передать его общине для «внутреннего разбирательства».

4. Время ограничено — от рассвета до заката. Ночь принадлежала тьме и тем, кто в ней охотился.

Ярмарка в Старой Школе под Сергиевым Посадом была одной из крупнейших. Сюда съезжались с области в добрую сотню километров вокруг. Здесь можно было найти то, чего не было дома. И потерять то, что считал своим.

***

Две телеги выехали из Веретья на рассвете, когда роса ещё серебрила паутину на воротах. Впереди на вороном коне — Ванька, теперь уже Иван, но для всех по-прежнему Ванька. Коня звали Шустрый — не за скорость, а за умение чувствовать дорогу, обходить трясины и замирать при чужих звуках.

В первой телеге — Ростислав и Игорь. Между ними, закутанный в брезент, лежал подготовленный «очиститель» — не для продажи, для защиты. Под сиденьем — ящик с рациями, каждая в футляре из бересты. Еда — вяленая рыба, лепёшки из желудёвой муки, сушёные яблоки. Вода — в канистрах, проверенная на скверну.

Ростислав молчал. Смотрел на спину сына — напряжённую, угловатую. Игорю подрос. Он уже не мальчик, но и не мужчина. Нечто промежуточное, колючее, с глазами, которые видели слишком много. С тех пор как Игорь начал помогать в радиоузле, между ними появилось подобие диалога. Но это был диалог схем, частот, расчётов — не чувств.

Во второй телеге — Артём правил лошадьми, Светлана сидела рядом, закутанная в платок. За их спинами — тюки с товаром: грубошёрстные ткани, сшитые Авдотьей, кожаные ремни, деревянная посуда работы Артёма, каменные жернова для ручных мельниц. И самое ценное — пара медных котлов, выменянных год назад и теперь шедших на обмен.

— Держись ближе ко мне, — сказал Артём, не глядя на Светлану.

— Я же не ребёнок, — она улыбнулась, но в улыбке была неуверенность.

Они ехали восемь часов. Дорога — не дорога, а память о дороге: разбитый асфальт, поросший бурьяном, мосты, обрушенные паводками, указатели, согнутые временем и ветром. Ванька то и дело поднимал руку — «стоп». Слезал, проверял следы. Однажды нашёл свежий конский помёт.

— Не наши, — заключил он. — Шли навстречу. Двое. Часа три назад.

Оружие достали, но не понадобилось.

***

Рассвет застал их уже в седле. Небо было свинцово-серым, без единого просвета, будто кто-то натянул над миром грязный холст. Воздух пах не осенней сыростью, а чем-то кисловатым, металлическим — запахом Ржавых полей, доносившимся с востока.

— Ветер сменился, — хмуро заметил Ванька, поправляя воротник куртки. — Несет с Подмосковья. Сегодня ярмарка может быть короче — народ побоится задерживаться.

Ростислав кивнул, не отрывая взгляда от дороги. Вернее, от того, что когда-то было дорогой. Асфальт треснул, вспучился корнями проросших через него берёз и сосенок. Природа медленно, но неумолимо забирала своё.

Игорь сидел рядом с отцом, прислонившись к борту телеги. Это была его первая ярмарка. До этого его не брали — то молод, то «нечего ему там делать». Теперь взяли — не как сына, как помощника. Нужно было таскать ящики, сторожить товар, быть дополнительными глазами и руками.

Он молчал. Смотрел.

***

Через час пути справа показалась заправка. Вернее, её скелет.

— Стоп, — скомандовал Ванька, поднимая руку.

Телеги замерли. Все достали проверочники — маленькие коробочки со светодиодом. Ванька направил свой на здание.

— Чисто. Но осторожно.

Подъехали ближе. Заправка «Роснефть» когда-то была современной: восемь колонок под навесом, магазин, мойка. Теперь...

Колонки были сломаны — не вандалами, а временем. Шланги истлели, дисплеи потускнели, на одном ещё висела табличка «95-й». Ветер раскачивал дверь магазина на одной петле, с глухим стуком бившую о косяк.

— Заходили? — тихо спросил Игорь.

— Год или два назад, — ответил Артём, слезая с телеги. — Тогда ещё какие-то консервы были. Теперь — только хлам.

Он был прав. Через разбитое окно было видно пустые полки, опрокинутые холодильники, на полу — рассыпанные пачки сигарет, давно отсыревшие и почерневшие.

— Не ходите, — сказал Ростислав. — Пустая трата времени.

Но Игорь уже соскочил с телеги. Подошёл к ближайшей колонке. Потрогал металл — холодный, шершавый от ржавчины. На земле под ней — тёмное масляное пятно, въевшееся в асфальт за годы. А рядом...

— Смотрите, — он указал на асфальт.

От колонки к лесу тянулась полоса — не грязи, чего-то бурого, похожего на застывшую слизь. Шириной в ладонь. На краях полосы трава была не зелёной, а жёлтой, ломкой.

— Скверна, — коротко бросил Ванька. — Просачивается из подземных резервуаров. Старая, но всё ещё активная. Не подходи близко.

Игорь не подошёл. Он замер и понял. Это была не просто грязь. Это была память. Память о том дне, когда на этой заправке, наверное, стояли машины. Люди заправлялись, покупали кофе, смеялись. А потом... Потом их смартфоны, навигаторы, беспроводные наушники — всё, что было сделано из УСП — получили тот самый сигнал. И они распались. Прямо здесь. А их машины, тоже напичканные «умным» пластиком, поехали без водителей, врезались в колонки...

— Игорь, — позвал Ростислав. — Едем.

Он вернулся к телеге. Его пальцы бессознательно потерли транзистор в кармане — тот самый, первый украденный. Вот она, цена, подумал он. Цена того мира, который построили на удобстве. Удобство оказалось ядом.

***

Дальше дорога шла через бывший посёлок. Не город — просто улица частных домов, магазин «Пятёрочка», аптека, остановка.

Остановка... Она ещё стояла. Стеклянный павильон, внутри — расписание автобусов, заляпанное грязью. На скамейке — кто-то оставил сумку. Не рюкзак выживальщика — дамскую сумочку, розовую, с блёстками. Она пролежала здесь шесть лет. От дождей и солнца блёстки потускнели, ткань истлела, но форма ещё угадывалась.

— Мама иногда рассказывала, — тихо сказала Светлана, — как ждала автобуса на такой остановке. С сумкой. В ней были... косметика, телефон, кошелёк. Вся жизнь.

— Теперь жизнь — в рюкзаке, — буркнул Артём. — И косметика не в приоритете.

Он был прав, но резкость прозвучала больно. Светлана отвернулась.

Игорь смотрел на сумку и думал о хозяйке. Кто она была? Куда шла? Может, на свидание? На работу? Или домой, к детям? А теперь её нет. И её сумка — как надгробный камень без имени.

Дома по сторонам дороги стояли с выбитыми окнами. В некоторых ещё висели занавески — тряпки, выцветшие до серого. В одном дворе качалась на ржавых цепях детская качель — пустая.

— Ни души, — пробормотал Ванька. — И слава Богу.

— Почему «слава Богу»? — спросил Игорь.

— Потому что если бы тут были люди — они были бы либо мертвы, либо опасны. Выжившие здесь не задерживаются. Земля отравлена.

Он указал на огороды перед домами. Грядки были, но на них росла не картошка, а какая-то чахлая, жёлтая трава. И посреди одного огорода лежал олень.

Не убитый. Распавшийся. От него остался скелет, обтянутый полупрозрачной, буроватой плёнкой. Вокруг — пятно той же бурой слизи, что у заправки. И запах... не гниения. Химии. Сладковатой, тошнотворной.

— Нашёл что-то съестное, — сказал Ростислав без эмоций. — Растение, пропитанное скверной. Съел. И... ну, ты видишь.

Игорь видел. И понимал: олень был невиновен. Он просто хотел есть. Как они все. Но мир стал ловушкой, где еда могла стать ядом, а яд — выглядеть как еда.

Они объехали пятно стороной.

***

Через полчаса дорога вывела их к тому, что когда-то было торговым центром. Не огромный мегамолл, но двухэтажное здание, занимавшее целый квартал.

Теперь это было видение из кошмара. Стеклянный фасад выбит полностью. Внутри — тьма. Но не пустая. Из окон на втором этаже тянулись чёрные, сажевые подтёки — следы давнего пожара, который горел, наверное, неделями. Ветер гудел в пустотах, издавая звук, похожий на стон.

— Останавливались тут? — спросил Игорь.

— Один раз, — ответил Ванька. — В первый год. Искали одежду, инструменты. Нашли... не то.

Он не стал уточнять. Но Игорь догадался. В таких местах находили не только товары. Находили людей. Вернее, то, что от них осталось.

— Смотри, — внезапно сказал Артём, указывая на парковку.

Среди ржавых остовов машин стояла одна почти целая. Минивен, серебристый. Колёса спущены, стёкла целы. А на лобовом — детское автокресло. Оранжевое. Пустое.

— Они пытались уехать, — тихо сказала Светлана. — С ребёнком. Но не успели.

Все молчали. Игорь смотрел на это автокресло и представлял: ребёнок, может, годовалый. Сидит, играет игрушкой. Родители грузят вещи. Включают зажигание... и в этот момент через радио, через bluetooth-колонку, через что угодно приходит сигнал. И они...

Он отвернулся.

— Едем дальше, — приказал Ростислав. Его голос был жёстким, без колебаний. — Эмоции — роскошь. Выживание — необходимость.

Они поехали. Торговый центр остался позади, но его чёрный силуэт ещё долго маячил в зеркальце телеги, как призрак прошлого, который не хотел отпускать.

***

На крутом повороте дорогу преграждала фура. Вернее, то, что от неё осталось. Она лежала на боку, как подстреленный зверь. Тент разорван, из брюха высыпался груз — коробки, пачки, рулоны чего-то. Шесть лет дождей, снегов, ветров превратили всё это в бесформенную массу цвета заплесневелого хлеба.

— Бумагу, наверное, везла — прокомментировал Артём, объезжая затор. — Или ткани. Уже не понять.

Ванька слез с коня, подошёл ближе, пнул ближайшую коробку ногой. Она рассыпалась в труху. Из неё выпало несколько пластиковых упаковок — когда-то, наверное, с едой. Теперь — чёрные, скрюченные.

— УСП-упаковка, — констатировал он. — Если бы была цела, её давно бы растащили.

Игорь смотрел на эту картину и думал о парадоксе. Мир, который производил столько вещей, что их хватало на всех, погиб не от недостатка, а от избытка. От того, что вещи стали слишком «умными», слишком удобными, слишком... послушными. И когда им дали команду самоуничтожиться — они послушались. Убили своих хозяев.

— Игорь, — позвал отец. — Помоги расчистить.

Коробки были лёгкими, как пепел. Они разламывались в руках, осыпаясь жёлтой пылью. Игорь таскал их в сторону, и с каждым движением чувствовал: он убирает не мусор. Он убирает прах цивилизации.

Когда проезд расчистили, Ванька вдруг замер.

— Слышите?

Все насторожились. Из леса доносился звук — не птица, не ветер. Скрип. Металлический, протяжный.

— Что это? — прошептала Светлана.

— Не знаю, — Ванька уже доставал ружьё. — Но лучше не проверять.

Они быстро погрузились, тронулись. Скрип затих. Может, это была просто ветка по металлу. А может... что-то ещё.

***

Ещё через час они увидели человека. Он шёл по обочине, медленно, сгорбившись, опираясь на палку. Одет в лохмотья, на спине — узел. Лица не было видно — капюшон.

— Стоп, — снова сказал Ванька, но на этот раз без тревоги. — Безоружный.

Подъехали. Старик даже не обернулся. Продолжал идти, бормоча что-то под нос.