Распад. Край Живых

— Частота 31,2 гигагерца, — сказал он. — Примерно. Плюс-минус.

— Что такое гигагерц? — спросила Светлана.

— Миллиард колебаний в секунду, — ответил Ростислав. — Очень высокая частота. Такие обычно используют в спутниковой связи, в радарах, в экспериментальных сетях передачи данных. Не бытовые. Специальные. Еще до распада.

— И что в ней такого? — спросил Артем, откладывая нож.

— То, что на эту частоту были настроены УСП, — сказал Ростислав. — Ультрасинтетические полимеры. Она резонирует с некоторыми ее собственными частотами. Та самая «умная» материя, из которой делали упаковку, одежду, импланты, обшивку машин, провода. Она была запрограммирована на распад по радиосигналу. Чтобы ее можно было утилизировать экологически — облучил нужной частотой, и она разложилась.

— Я помню, — сказал Димитрий. — Ты рассказывал. В первые недели. Что все эти «умные» вещи стали опасны.

— Да, — кивнул Ростислав. — Но я тогда не знал, почему именно. Я знал, что был какой-то сигнал. Но я не знал, как именно он работает. Теперь… теперь я понимаю больше.

Он провел пальцем по схеме.

— Этот сигнал не убивал напрямую. Он не вызывал распад сам по себе. Он просто… — он запнулся, подбирая слова. — Он просто перевел УСП в состояние готовности. Как если бы вы взвели курок, но не нажали на спуск. Материя стала метастабильной — нестабильной, но еще не разрушающейся. А спусковым крючком стал первый же бытовой радиосигнал. Wi-Fi, Bluetooth, мобильный телефон, любая сеть, которая работала в тот момент. Когда человек включал телефон, когда машина подключалась к сети, когда в доме работал роутер — это и был тот самый «спуск». И тогда УСП распадался.

Он сделал паузу, давая им осмыслить услышанное.

— И именно поэтому люди не могли предупредить друг друга. Каждая попытка выйти на связь, каждый звонок, каждое сообщение — все это становилось триггером. Чем больше люди пытались спастись, тем быстрее они погибали.

В горнице снова стало тихо. Слышно было только, как потрескивает огонь в печи и как капли дождя стучат по стеклу.

— Господи, — прошептала Анна. — Значит, если бы мы тогда не выключили все… если бы мы попытались позвонить…

— Мы бы тоже погибли, — сказал Ростислав. — Да. Поэтому мы живы. Потому что у кого-то села батарейка. Потому что кто-то забыл телефон дома. Потому что мы оказались в электричке без связи.

— И поэтому в городах все умерли, — тихо сказал Артем. — Потому что там работало все. Сети, роутеры, телефоны, машины.

— Да, — Ростислав опустил листок. — Поэтому.

Димитрий, до этого молчавший, кашлянул.

— А откуда взялся сам сигнал? — спросил он. — Из космоса, ты говоришь. Но почему именно сейчас? Почему не раньше, не позже?

Ростислав помолчал.

— «Астроном» говорит, что такие события могут быть очень редкими. Может, раз в тысячи лет. Может, реже. Мы не знаем. Но он нашел в старых записях, что что-то похожее могли наблюдать еще в 1920-х годах, когда только начали строить радиотелескопы. Тогда не было УСП, и никто не обратил внимания.

— Значит, это могло случиться в любой момент? — спросил Ванька. — Мы просто… не повезли?

— Мы просто оказались в нужное время в нужном месте, — сказал Ростислав. — В смысле — в неправильное.

— Выходит, это не война, — медленно произнес Димитрий. — Не диверсия. Не испытание оружия. Просто… случайность?

— Похоже на то, — ответил Ростислав. — Насколько мы можем понять.

Димитрий долго молчал. Потом сплюнул в огонь.

— Странно, — сказал он. — Я всю жизнь готовился к войне. К врагу. К тому, что кто-то хочет нас уничтожить. А оказалось, что никто не хотел. Просто… природа.

— Именно так, природа, — сказал Ростислав. — Вселенная.

Отец Сергий поднял голову.

— Ты хочешь сказать, — сказал он, и голос его дрогнул, — что Господь… что все это случилось по воле случая? Без причины? Без замысла?

Ростислав посмотрел на него. В его глазах была усталость.

— Я не знаю, — сказал он. — Я инженер, а не теолог. Я могу сказать, как это произошло. Но не могу сказать, почему.

— А что дальше? — спросила Светлана. — Теперь, когда мы знаем… что это меняет?

Ростислав провел рукой по лицу.

— Как минимум, знаем, что распад уже произошел. И хуже уже не будет.

Он замолчал, глядя на свои записи. Потом, словно приняв какое-то решение, поднял глаза.

— Знаете, что самое странное? — сказал он. — «Астроном» сказал мне, что если бы этот сигнал пришел на несколько лет раньше — ничего бы не случилось. Потому что УСП еще не было. Если бы он пришел на несколько лет позже — возможно, мы бы уже научились защищаться, или успели бы перепрограммировать УСП, сделать его безопасным. Он пришел именно в тот момент, когда мы были максимально уязвимы.

— Значит, мы просто оказались не в то время и не в том месте, — сказал Артем.

— Да, — Ростислав кивнул. — Мы оказались не в то время и не в том месте. Все мы. Весь мир.

***

Наступила долгая, тяжелая тишина. В горнице было слышно, как потрескивают дрова в печи, как где-то за окном капает дождь, как кто-то тихо дышит.

Анна подошла к Ростиславу, положила руку на его плечо.

— Теперь нам нужно жить с этим, — сказала она. — С этим знанием.

— Да, — ответил он. — С этим знанием.

Ванька, до этого молчавший, вдруг встал, подошел к столу, взял листок с записями. Посмотрел на схемы, на цифры, на формулы.

— Я ничего не понимаю в этих частотах, — сказал он. — Но я понимаю другое. Мы живы. Мы здесь. И мы можем строить дальше. Неважно, почему это случилось. Важно, что мы делаем сейчас.

— Ваня прав, — сказал Димитрий. — Мы не можем вернуть то, что было. Мы можем только сохранить то, что есть.

***

Разговор стих. Каждый думал о своем. Анна вернулась к грибам, перебирая их сухими, быстрыми пальцами. Светлана тихо напевала ту же песню, но теперь в ней слышалась не надежда, а грусть. Артем и Ванька молча перебирали грибы, время от времени переглядываясь.

Игорь, сидевший в углу, смотрел на Ростислава. Он думал о том, что сейчас услышал. О сигнале. О частоте. О том, что мир разрушила не война, а просто волна, которая прошла сквозь них.

— Пап, — сказал он вдруг.

Все повернулись к нему.

— А если мы сможем создать сигнал, который будет блокировать этот другой сигнал? — спросил он. — Если мы найдем способ экранировать УСП от этой частоты?

Ростислав посмотрел на него с удивлением.

— Ты думаешь, это возможно? — спросил он.

— Я не знаю, — честно сказал Игорь. — Но ты говорил, что всё — это колебания. И если ты знаешь, как они работают, ты можешь их изменить. Значит, мы можем найти способ изменить эти колебания.

Ростислав долго смотрел на него. Потом улыбнулся — впервые за долгое время.

— Может быть, — сказал он. — Может быть, ты прав.

***

Ванька вышел во двор, постоял под дождем, поднял лицо к небу. Он думал о том, что где-то там, за облаками, есть что-то, что может уничтожить их снова. И о том, что они не могут это остановить.

Димитрий подошел к окну, посмотрел на темнеющий лес. В его глазах не было страха. Была только усталость и железная, холодная решимость человека, который уже прошел через ад и не боялся пройти снова.

— Ростислав, — сказал он, не оборачиваясь. — Если это повторится… если мы узнаем, что кто-то пытается использовать это снова… ты сможешь найти способ остановить?

— Я попытаюсь, — ответил Ростислав.

— Попытайся, — сказал Димитрий. — Потому что если нет… у нас не будет второго шанса.

Наступила ночь. Дождь стих, оставив после себя свежий, чистый воздух, который пах грибами, мокрой листвой и далеким дымом. Веретье готовилось ко сну. Дети уже спали. Взрослые сидели у печи, глядя на огонь и думая о том, что мир никогда не будет прежним.

Но они все еще были вместе. И этого было достаточно.

***

Ростислав не спал. Он сидел в своей комнате, при свете керосиновой лампы, перечитывая свои записи. Вокруг него лежали схемы, выдержки из старых статей, воспоминания о разговорах с «Астрономом» и «Кузнецом».

Он знал, что рассказал им не всё. Он знал, что есть еще вопросы, на которые нет ответов. Он знал, что миру, который они строили, угрожает нечто большее, чем банды и голод. Но он также знал, что если они хотят выжить, они должны понять, как устроен этот новый мир. Даже если ответы страшнее, чем вопросы. Он взял ручку, открыл новую страницу в блокноте. И начал писать.

«Задача: найти способ экранирования…»

***

Глава «Новая жизнь»

С момента «Великого Распада» прошло пять лет. За это время вода успевает проделать в камне ложбину, прозрачную, как стекло. За это время рассада становится деревом, дающим первую тень. За это время страх, если его не убить, врастает в плоть, становится частью пейзажа души — неприятной, но привычной. А надежда, если за неё цепляться, кристаллизуется в порядок. В правила. В уклад.

Именно уклад, а не государство, сложился на пространстве, которое выжившие назвали Край Живых.

Границы его были размыты, как контуры земли в утреннем тумане, но сердцем их были старые дороги, реки и главное — зоны, где скверна легла тоньше или где вовремя успели отключить всё, что пищало и светилось. Условная линия проходила от окраин мертвой, немой Москвы-призрака на севере, захватывая Тверь, Ярославль, Кострому, Иваново, спускалась к уцелевшим лесам и полям под Нижним Новгородом, тянулась дугой через ещё дышащие чернозёмы к Воронежу и Саратову, а на западе упиралась в леса Брянщины, ставшие естественным барьером для ядовитых ветров с равнин. Территория размером с добротное средневековое королевство.

Пятьдесят тысяч душ. Цифра была приблизительной, собранной по крупицам из обрывков «Молвы». Пятьдесят тысяч, рассыпанных по многим сотням, а то и тысячам островков-поселений: хуторам в три дома, бывшим санаториям за высокими заборами, монастырям, железнодорожным станциям с брошенными составами, ставшими крепостями. От пятидесяти миллионов, некогда населявших эти территории. Один из тысячи. Биологическая погрешность, статистический шум, который по всем законам логики должен был затихнуть в течение года.

Но не затих. Потому что в этих пятидесяти тысячах не было ничего случайного. Это были не самые сильные или самые умные. Это были самые упрямые. Те, кто в час Х не помчал в панике семьями по федеральным трассам, забитым радиовышками и умными автомобилями с вездесущим wi-fi, а направился в сторону сельской местности. Кто не стал есть консервы с непонятными добавками, а выкопал прошлогоднюю картошку с дедовского огорода. Кто не искал спасения в бетонных коробках городов, а ушёл в лес, на реку, в глушь, где тишина была не угрозой, а благословением.

Именно они, эти упрямцы, и стали семенами Нового Средневековья. Не в смысле мракобесия — хотя фанатиков хватало, — а в смысле структуры. Не было центра, не было правительства, не было законов, написанных на бумаге. Была сеть. Хрупкая, рвущаяся на каждом шагу, сотканная из ниток радиоязыка нового мира - Молвы, тропинок между полями и редких, смертельно опасных путей на бывших дорогах.

Возродилось натуральное хозяйство, но не примитивное. Это было хозяйство отчаянных экспериментаторов. Они скрещивали уцелевшие семена, приучали коров есть не заражённый силос, а особый вид болотной травы, которую не брала скверна. Они изучали яд, чтобы обойти его. Не лабораторно, а на ощупь, ценой жизней и болезней.

Появилась экономика, но не денежная. Экономика долга, бартера и репутации. Мешок хорошего зерна равнялся исправному аккумулятору. А главной валютой стали знание и навык. Кузнец, умеющий ковать наконечники для стрел из старой рессоры, ценился выше, чем пара крепких парней с дубинами. Радиомеханик, способный настроить очиститель так, чтобы он не стрелял по своим, был бесценен.

Возникло сословное деление, но не по крови, а по умению выживать и быть полезным общине. Хлеборобы и Скотоводы — основа основ, кормильцы. Ремесленники — кузнецы, плотники, кожевенники, гончары — представляли аристократию труда. Волновики и Инженеры образовали новую жреческую касту. Тех, кто говорил с невидимыми силами (радиоволнами) и укрощал железных демонов (очистителей).

Ценились и новые «кшатрии» - дружинники — воины, охрана караванов и ярмарок, защитники стен. Их власть была грубой, но необходимой.

Широко распространены были и скитальцы — торговцы, посредники, вестники. Они связывали мир, разнося по нему товары, слухи и заразу — как болезней, так и новых идей.

И была судьба. У каждого поселения — своя. Одни, как Веретье, пытались строить подобие старого мира на новых, жестоких принципах чистоты и порядка. Другие, ушедшие ещё дальше на восток или север, жили почти племенным строем, поклоняясь Духам Леса и Стихиям. Третьи вырождались в бандитские кланы, где законом была сила, а философией — грабёж.

Дальше, за условными границами «Края Живых», лежали Иные Земли. О них ходили только слухи, почти легенды по «Молве». Говорили о «Сибирской вольнице» — бескрайних территориях, где людей почти не осталось, но и скверна легла редко, и можно жить, кочуя за стадами одичавшего скота. Шептались о «Южных Ханствах» в предгорьях Кавказа, где выжившие собрались вокруг старых военных баз и жили под жёсткой властью бывших офицеров. Слухам не было конца, а проверить их не было возможности. Каждый островок человечества был замкнут в своей реальности, в своей борьбе за завтрашний день.

Это и было Возрождение. Не вверх, к звёздам и небоскрёбам. Вглубь. К корням. К земле. К огню в очаге. К умению сделать иглу из кости и сшить обувь из кожи. К пониманию, что сосед, даже неприятный, ценнее самого совершенного, но одинокого механизма. И к страшному, выстраданному знанию: самый опасный зверь в этом новом лесу — не волк и не медведь. Ты сам. Со своим страхом, жадностью и готовностью нажать кнопку, которая сожжёт гостей, друзей и врагов, лишь бы почувствовать себя в безопасности.

И среди этого лоскутного одеяла нового средневековья, в самом его условном центре, лежало Веретье. Не самое большое, не самое сильное поселение. Но одно из самых упрямых. И, как оказалось, одно из самых важных. Потому что именно здесь, в бывшем дачном посёлке, радиоинженер по имени Ростислав не просто выживал. Он думал. И его мысли, как семена, разлетались по эфиру, прорастая в самых неожиданных местах.

***

Тишина в Веретье была особой. Не мёртвой, не пустой — заслуженной. Тишиной после тяжёлого, но удачного дня. В ней было слышно, как трещат в печи последние поленья, как за стенами дома кто-то переставляет ведро, как в дальнем углу сарая тихо мычит тёлка, ждущая утренней дойки...

Ростислав Палыч вышел на крыльцо, чтобы выкурить самокрутку из прошлогоднего табака. Курение было редкой, почти ритуальной слабостью. Минута, когда можно было просто стоять и смотреть. Не на приборы, не на чертежи — на своё поселение.

Трёхдомье. Название стало условным. Вокруг трех изначальных домов теперь выросло поселение. Два десятка добротных, приземистых срубов, крытых тёсом и соломой, вытянулись вдоль старой сельской улицы. За ними — амбары, хлева, кузница, мастерские, баня. Дальше — уже не хаотический частокол первых лет, а настоящая, в три бревна высотой, стена с навесными галереями для дозора. На углах — вышки. Не с очистителями. Те теперь стояли дальше, на внешнем периметре, запертые в бронированные будки. На вышках дежурили живые люди — с ружьями и «проверочниками».

Двести тридцать семь душ. Ростислав знал точную цифру. Не крепость. Община. Но страх, как ржавчина, все равно временами точил её изнутри. Не тот острый, животный страх первого года, когда каждый шорох заставлял хвататься за обрез. Страх хронический, приглушённый. Страх за урожай, который мог оказаться отравленным с подветренной стороны. Страх перед собственными «очистителями» — необходимыми, но слепыми идиотами, которые могли в любой момент сломаться и выжечь всё живое в радиусе ста метров.

С этим страхом боролись. Не молитвами — хотя отец Сергий и его часовенка в бывшем сарае имели своё значение. Боролись верой в другое. Верой в систему. В график дежурств, в проверку почвы, в жёсткие, но понятные правила. Вера здесь была синонимом доверия к распорядку.

И трудом. Бесконечным, циклическим, почти монастырским трудом. Он не просто кормил. Он спаивал в нечто единое твердое и нерушимое. Общая беда — общая борозда. Общий страх — общая стена. Общая надежда — общий хлеб.

Ростислав сделал последнюю затяжку, раздавил окурок о подошву и зашёл внутрь. В горнице, у печи, уже сидела Анна, штопала что-то при свете керосиновой лампы. Их взгляды встретились — усталые, знакомые до каждой морщинки, но всё ещё тёплые. Они почти не говорили о любви. Они говорили о запасах соли, о здоровье коровы, о том, что у Ильи опять кашель. Это и была их любовь — совместное несение тяжести.

— Игорь? — спросила Анна, не отрываясь от работы.

— На вышке. До полуночи, — ответил Ростислав, садясь к столу, где уже ждала чашка слабого чая из сушёной моркови.

— Опять сам вызвался.

— Он всегда сам вызывается.

В голосе Ростислава не было гордости. Была настороженность. Сын. Только что стукнуло четырнадцать лет. Угловатый, замкнутый, с глазами, которые видели слишком много и слишком рано. Он помнил Распад. Помнил смерть Алёнки. Помнил страх. Но в нём этот страх не превратился в осторожность — он превратился в злость. Тихая, холодная ярость на мир, который посмел быть таким хрупким, и на отца, который не смог его защитить тогда и теперь строил хлипкие, по его мнению, заслоны от новой угрозы.

Всё изменилось, когда в общину пришла Авдотья с сыном Ильёй. Мальчик, на год младше Игоря, с открытым, жадно любопытным умом. Он не боялся Ростислава. Он засыпал его вопросами о транзисторах, о волнах, о том, как устроен мир. И Ростислав… отвечал. Сначала из вежливости. Потом — с растущим интересом. В Илье он увидел ученика. Того, кто слушает не из страха или долга, а из настоящей, ненасытной жажды понять.

Игорь это увидел. И в его глазах вспыхнула знакомая Ростиславу тень — не детская ревность, а что-то более тёмное. Соперничество. Угроза. Илья стал для Игоря живым доказательством того, что отец ищет замену. Более покладистую, более «чистую» от груза прошлого.

Ростислав видел это. И принимал меры. Не явные — Игорь взорвался бы от открытой опеки. Но Илья теперь ночевал не в общем приюте, а в доме Ефима — нового мужа Авдотьи и, как ни странно, верного союзника Ростислава. Ефим, бывший тракторист с руками размером с лопату и тихим, основательным умом, стал членом совета. Он не лез в высокие материи, но знал цену хлебу, скотине и безопасности. И он понимал, что Илья — не просто мальчик. Это — инвестиция в будущее. И Ефим охранял эту инвестицию с упорством бульдога.

Из угла, за занавеской, донёсся сонный лепет. Светлана укачивала Веру. Трёхлетняя девочка, пучок светлых волос и огромные, как у матери, глаза. Рождение Веры было для всех чудом — первым, чистым, без страха. Артём, теперь уже не вспыльчивый парень, а крепкий, молчаливый хозяин, ходил вокруг дочери и жены, как вокруг хрустальной вазы. Его свадьба со Светланой прошлой осенью была не пышной, но на редкость тёплой. Для всех это был символ: жизнь не просто продолжается. Она — цветёт. Хрупко, среди яда, но цветёт.

Ростислав допил чай и поднялся.

— Пойду проверю, — сказал он Анне.

Она кивнула, не глядя. Она знала, куда он идёт.

Радиоузел. Его святая святых, мозг и нервная система нового мира. Небольшая, утеплённая изба за домом, пахнущая паяльной канифолью, озоном и пылью. Внутри — связки проводов, самодельные ламповые усилители, аккумуляторные банки, питаемые от ветряка на крыше. И главное — приёмопередатчик. «Голос Веретья».

Ростислав сел за стол, нащупал под ним привычный тумблер. Щелчок. В динамике зашипело, потом выровнялось. Он надел наушники. И мир взорвался голосами.

Это была Молва. Не эфир старого мира, забитый попсой и рекламой. Это был живой пульс Края Живых. Пятьдесят, может, больше общин, от Твери до Владимира, связанных хриплым, прерывистым, драгоценным шёпотом.

Ростислав настроился на общий канал.

«…повторяю для «Берёзок». У нас сгорел последний паяльник. Есть ли у кого запасная нихромовая спираль? Меняем на два кило сушёных грибов…»

«Внимание, «Дозорный» из «Каширы». С восточного ручья, в трёх километрах, ветер несёт жёлтую пыль. Проверяйте периметр. Повторяю, жёлтая пыль с востока…»

««Заря» вызывает «Кузнеца». Свадьба у нас в воскресенье. Дочь наша за вашего кузнеца идёт. Кто сможет — милости просим...»

««Школьник» из «Приозёрска». Ищем учебники по физике, химии, книги по технике. Платим гвоздями, фурнитурой…»

Ростислав позволил себе слабую улыбку. Это была не просто связь. Это была ткань новой жизни. В этих обрывистых сообщениях было всё: экономика, оборона, культура, образование. Здесь рождались новые мифы. Уже ходила легенда о «Стеклянном лесе» под Владимиром, где деревья, пропитанные УСП, рассыпались от громкого звука. Рассказывали о «Тихом караване» — группе выживших, которые якобы везли семена нетронутых растений с юга.

Он взял микрофон, нажал тангенту. Его голос, низкий и спокойный, пошёл в эфир.

— «Веретье» на связи. Приём.

Сразу несколько голосов отозвались. Он решал вопросы, координировал, давал советы. Вот «Кузнец» из дальнего посёлка не мог настроить частоту своего очистителя. Ростислав, закрыв глаза, диктовал ему последовательность действий, представляя схему перед внутренним взором. Вот «Дозорный» спрашивал про странные пятна на земле. Ростислав задавал уточняющие вопросы о цвете, запахе, текстуре, сверялся со своей картой заражённости.

В дверь постучали. Вошёл Ефим, массивный, заполняя собой проём.

— Ростислав Палыч. По делу.

— Садись.

— Не сяду. Коротко. Завтра на восточный участок идём, заготавливать лес. Просил десять человек. Дам пятнадцать. И… Илью можно с нами?

Ростислав посмотрел на него. Ефим смотрел прямо, без вызова.

— Там чистая зона, — сказал Ефим. — Мальчишке воздух сменить надо. Да и мужиком становится — руку набивать надо. При мне будет.

Ростислав понял. Это не просьба. Это — демонстрация. Ефим показывал, что берёт ответственность за «инвестицию». И что он готов защищать её в поле, а не только за стенами.

— Ладно, — кивнул Ростислав. — Только смотри в оба.

— Это как же иначе, — пробурчал Ефим и вышел.

Ростислав вернулся к эфиру. Шёл вечерний «круглый стол» — обмен сводками за день. Кто что посеял, где видели чужих, какие слухи ходят. И тут, сквозь шум, пробился новый, напряжённый голос:

«…«Веретье», «Веретье»! Слышите? Это «Часовня». Отец Сергий у нас. Добрался вчера. Говорит, благословение от вас несёт…»

Ростислав замер. Отец Сергий. Старый священник, пару месяцев назад ушедший в «последний путь» — обходить дальние общины, нести туда не столько веру в Бога, сколько веру в общее дело. Он был живым символом связи, мостом между островами выживших.

«…ослабел сильно, — продолжал голос. — Но держится. Говорит, видел «лихих» у Киржача. Говорит, их много теперь. И не как раньше — с топорами. С железками, говорит, с проводами…»

В груди у Ростислава сжалось холодное пятно. «Лихие». Банды мародёров, которые не строили, а отнимали. Слухи о них ходили, но чтобы с «железками»… Это могло означать только одно: у кого-то из них был свой «ростислав». Свой инженер. И это меняло всё.

«…передаёт вам, Ростислав Палыч, — голос дрогнул. — Говорит: «Держите круг. Не дайте страху разорвать его. Ваша вера — в ваших руках и в головах ваших детей. А я… я, пожалуй, тут и останусь. Мне тут хорошо. Тихий приход. Старое кладбище чистое…»

Тишина в эфире повисла густая, почти осязаемая. Все слушали. Все понимали. Отец Сергий нашёл своё последнее пристанище. Не в Веретье, а между Веретьями, связав их своим уходом.

Ростислав сглотнул комок в горле, нажал тангенту.

— «Часовня», слышим. Берегите его. И… передайте. Передайте, что круг не разорвётся. Что Веретье помнит.

Он выключил передатчик, снял наушники. В ушах звенела тишина. Он сидел, глядя на мерцающие лампы аппаратуры, чувствуя тяжесть, которая ложилась на его плечи.