Некромант

Некромант

Глава 1 Чарнвудский лес

День угасал, и вместе с ним угасала последняя надежда на хорошую погоду. Артур Мейсон вышел из города, когда колокола на башне Святой Анны уже отбивали вечерню, а булыжники мостовой блестели от измороси, похожей на пот, выступивший на лбу умирающего. Он ускорил шаг, сам не зная почему. Весь день его грызла какая-то смутная тревога, которую он списывал на усталость и неудачную сделку: аптекарь заломил несусветную цену за селитру, а библиотекарь, у которого он надеялся переписать недостающую страницу трактата, вовсе не явился на службу, сказавшись больным. В итоге Артур возвращался домой с пустой сумой, но с тяжестью на сердце, которая была куда увесистее любого груза. У городских ворот он остановился и бросил взгляд назад. Бирмингем курился трубами, гудел, ворчал, переливался огнями — чужой, равнодушный мир, в котором он всегда чувствовал себя гостем, а не жителем. Настоящая его жизнь лежала впереди, за полосой Чарнвудского леса, в маленькой деревушке под названием Кроуторн, где ждал его сын Эдвард и ветхий дом на окраине. Где его ждала Она — книга, спрятанная в сундуке под половицей у очага. Он не знал, что книга больше не ждёт его. Он не знал, что, пока он торговался и мерил шагами пыльные библиотечные залы, беда уже просочилась в его жилище, как сырость просачивается в плохо сложенную могилу. Артур поправил воротник плаща и шагнул под сень леса.

Чарнвудский лес был стар. Те, кто жили в этих краях, верили — или делали вид, что верят, — будто в его чащобах до сих пор обитают духи, которых не изгнали ни христианские молитвы, ни топоры дровосеков. Здесь росли дубы, помнившие ещё римские легионы; тисы, чьи стволы были толщиной с башню; грабы, сплетавшие ветви так плотно, что даже в полдень под ними царил зеленоватый полумрак. Земля была устлана мхом, папоротником и гниющими стволами упавших деревьев, которые медленно, десятилетиями, возвращались в почву. Воздух пах прелью, грибами и чем-то сладковатым — так пахнет запустение. Тропа, ведущая к Кроуторну, была узкой, извилистой, вся в корнях и рытвинах. Днём по ней ещё можно было пройти без труда, но с наступлением сумерек она превращалась в полосу препятствий. Артур знал здесь каждый камень, каждый поворот — он исходил эту дорогу сотни раз, то направляясь в город за припасами, то возвращаясь домой с очередным фолиантом под мышкой. Но сегодня что-то было иначе. Сегодня лес казался ему чужим. Настороженным. Словно деревья прислушивались к его шагам, затаив дыхание. Он шёл, и эхо его шагов разносилось между стволами, множась и искажаясь. Ветви цеплялись за плащ с необычайной настойчивостью. Где-то в глубине чащи ухнула сова и тут же смолкла, будто ей зажали клюв. Туман, поднявшийся из низин, стелился над землёй, доходя до колен, и в этом тумане очертания знакомых предметов становились зыбкими, неверными. Вот здесь, у трухлявого пня, они с Эдвардом прошлым летом собирали опята. Вот тут мальчик упал и рассадил коленку, и Артур нёс его на руках до самого дома, нашёптывая глупые утешения. Воспоминания эти, обычно тёплые, сегодня отдавались в груди глухой болью.

«Что со мной? — подумал он, останавливаясь перевести дух. — Почему я боюсь?». Ответа не было. Только лес шумел в вышине, перебирая голыми ветвями, словно старик — чётками. Артур ускорил шаг. До деревни оставалось не больше мили.

Пока Артур месил грязь лесной тропы, в Кроуторне разворачивались события, которые должны были решить его судьбу. Всё началось с того, что старая Марта не могла уснуть. С тех пор как её сын Томми умер от лихорадки — было это два месяца назад, вскоре после Михайлова дня, — старуха потеряла покой. Днём она ещё кое-как держалась, выполняя нехитрую работу по дому, но ночью, когда тишина обволакивала деревню, в её голову лезли мысли — чёрные, липкие, отравленные горем. Ей казалось, что Томми зовёт её. Что он не умер, а только уснул и никак не может проснуться. Что нужно лишь найти способ — и он вернётся. В тот вечер она сидела у окна, кутаясь в шаль, и смотрела на дом Артура Мейсона, стоявший на отшибе, у самой кромки леса. Дом был старый, приземистый, с покосившейся трубой и просевшей крышей. Артур жил в нём уже много лет — сначала с женой, которая умерла при родах, произведя на свет мальчика; потом один, с сыном и книгами. Марта никогда не доверяла этому человеку. Слишком тихий. Слишком учёный. Слишком много времени проводит за чтением фолиантов, от которых, как она слышала краем уха, пахнет серой и тленом. И вот теперь, когда её Томми лежал в земле, а этот выродок всё ещё ходил по земле, — что-то в душе старухи надломилось окончательно.

Она видела, как утром Артур ушёл в город. Видела, как он запер дверь и спрятал ключ под камнем у порога. И тогда, движимая не то любопытством, не то ненавистью, не то тем особым чутьём, какое бывает у людей, ослеплённых горем, она решилась. Дверь поддалась легко. Внутри было темно и пахло сухими травами, старым воском и ещё чем-то — тонким, металлическим, как запах крови. Марта, шаря руками по стенам, пробралась к очагу. Она знала, что прячут в таких домах, — сама когда-то, в молодости, прятала от мужа монеты и любовные письма. Половица у очага отошла без труда, явив взору старый дубовый сундук, обитый железными полосами. Замок был хлипким — простой засов, который поддался под натиском кочерги с одного удара. И тогда она увидела Её. Книга была огромной — в две ладони шириной и в локоть длиной. Переплёт из потемневшей свиной кожи, грубой, шершавой на ощупь. Медные застёжки, позеленевшие от времени, но всё ещё крепкие. Страницы — толстые, пергаментные, желтоватые, испещрённые письменами, от одного вида которых у Марты перехватило дыхание. Она не умела читать, но она знала буквы, и эти буквы были не латинскими. Они были угловатыми, колючими, похожими на паучьи лапы. Красные круги, чёрные диаграммы, имена, вписанные киноварью, — имена, которых не найти в Библии.

— Господи Иисусе... — выдохнула старуха, роняя книгу на пол.

Страницы раскрылись, и из них, как показалось Марте, вырвался слабый, едва уловимый запах — не тлена, нет, но чего-то холодного, как сквозняк из склепа. Она отшатнулась, перекрестилась, но глаз от книги отвести не могла. В её сознании, искажённом горем и суевериями, мгновенно сложилась картина: вот он, ответ. Вот почему её Томми умер. Этот человек, этот проклятый книгочей, призывал духов, и духи забрали её сына. Может быть, он даже поднимал мёртвых. Может быть, он хотел поднять и Томми, но что-то пошло не так, и мальчик погиб окончательно. А может быть — и эта мысль обожгла её сильнее всего, — может быть, он сам наслал смерть на её дитя, чтобы испытать свою дьявольскую силу?

Она не помнила, как выбежала из дома. Не помнила, как бежала по размытой улице к кузнице, где ещё горел огонь. Помнила только лицо кузнеца Томаса, озарённое пламенем горна, и его голос, низкий, рокочущий:

— Ты что, Марта? На тебе лица нет.

— Там... у него... — она задыхалась, хватаясь за грудь. — Книга! Дьявольская книга! Я нашла! Он некромант, Томас! Он смерть призывал! Моего Томми... это он! Кузнец отложил молот и вытер руки о фартук. Лицо его, и без того неласковое, стало каменным.

— Покажи.

Они вернулись в дом Артура вдвоём — Томас, Марта и ещё несколько человек, которых старуха успела всполошить по дороге. Мельник Генри, тощий и нервный, прихвативший с собой дубину. Фермер Джон, молчаливый здоровяк с вечно хмурым лицом. Старый пастух Саймон, приковылявший на своих больных ногах, — скорее из любопытства, чем из праведного гнева. И Питер со своей беременной женой. Всякий, кто ещё не спал, собрался у дома на отшибе, и толпа эта, даже насчитывая всего семь человек, казалась огромной в узком пространстве единственной деревенской улицы. Книгу вынесли на свет факелов. Томас взял её двумя пальцами, брезгливо, и раскрыл посередине. Он не был грамотным, но он видел символы и круги, и этого было довольно. Глухой, утробный ропот прошёл по толпе.

— Дьявольщина, — выдохнул мельник, пятясь.

— Это точно она, — прошамкала Марта. — Говорила я вам! Говорила!

— Что будем делать? — спросил фермер Джон, поудобнее перехватывая цеп, с которым пришёл.

Томас закрыл книгу и поднял глаза на собравшихся. В свете факелов его лицо, покрытое оспинами и сажей, казалось лицом ветхозаветного пророка.

— Ждать его, — сказал он глухо. — Он вернётся из города сегодня к ночи. И тогда — суд.

— Суд? — визгливо переспросила Марта. — Какой суд? Тащить его на виселицу, и дело с концом!

— Суд, — повторил кузнец с нажимом. — По закону. Чтобы никто потом не сказал, что мы самосуд учинили. Позовите священника.

За священником послали мальчишку — сына мельника, единственного, кого не взяли с собой к дому Артура. Преподобный Блэквуд явился через четверть часа, заспанный и недовольный. Это был тучный человек с одутловатым лицом и маленькими, бегающими глазками. Ряса его была засалена, дыхание отдавало элем, но сан свой он носил с важностью, какая бывает только у людей, не уверенных в собственном авторитете. Он выслушал сбивчивый рассказ Марты, осмотрел книгу (держа её на вытянутых руках, словно ядовитую змею) и побледнел.

— Это... — он осёкся, прокашлялся. — Это действительно запрещённые тексты. Гримуар. Некромантия. — Он перелистнул страницу, и глаза его расширились. — Здесь формулы вызова... Господи, помилуй...

— Вы видите, святой отец? — торжествующе вскричала Марта. — Я же говорила!

Блэквуд захлопнул книгу и прижал её к груди. В его душе боролись противоречивые чувства. С одной стороны, как священник, он должен был испытывать ужас и отвращение. С другой — как человек, давно утративший веру в чудеса, он ощутил странный, жгучий интерес. Эта книга стоила денег. Она стоила власти. Если слухи о том, что в ней заключено, верны хотя бы на четверть... Но он не подал виду.

— Это тяжкий грех, — изрёк он наставительно, пряча книгу под рясу. — Я сохраню улику до суда. А вы, дети мои, дождитесь виновного. Мы разберёмся по закону.

— По закону так по закону, — кивнул Томас. — Вяжите верёвку. И готовьте костёр.

Артур вышел из леса, когда луна уже взошла — тонкий, словно надрез бритвы, серп, висящий низко над горизонтом. Деревня открылась ему с холма, россыпью тёмных домов, и первое, что он заметил, были огни. Слишком много огней для такого позднего часа. Факелы, сбившиеся в стаю у старого вяза. Их свет колебался, метался, отбрасывая на стены домов пляшущие тени. Сердце Артура пропустило удар. Он остановился, вглядываясь. Что-то случилось. Пожар? Нет, дыма не было, только свет. Праздник? Но какой праздник в будний день, ночью, в деревне, где отродясь не праздновали ничего, кроме Рождества и Пасхи? И тут он увидел верёвку. Она свисала с толстой ветви вяза, и на конце её была петля, чётко вырисовывающаяся на фоне огня.

Ноги сами понесли его вниз по склону, быстрее, чем он мог соображать. Плащ развевался за спиной, грязь летела из-под сапог. Он бежал, спотыкаясь, хватаясь за изгороди, и в голове его стучала одна мысль: «Эдвард. Где Эдвард?».

Толпа ждала его у входа в деревню. Факелы шипели, роняя капли горячей смолы в грязь. Лица, выхваченные из тьмы колеблющимся светом, были лицами людей, которых он знал годами. Томас-кузнец, держащий в одной руке молот, а в другой — свёрнутые в кольцо верёвки. Фермер Джон с цепом. Мельник Генри, нервно перебирающий пальцами. Старая Марта, чьё лицо было белее мела. Ещё несколько мужчин и женщин — все, кто жил в этом крошечном, забытом Богом и людьми уголке. Их было чуть больше десятка — почти все взрослые души Кроуторна. Артур остановился, тяжело дыша.

— Что здесь происходит? — спросил он, хотя уже знал ответ. Знал по тому, как они смотрели на него. По тому, как Марта указывала на него скрюченным, дрожащим пальцем.

— Вот он, — проскрежетала старуха. — Некромант. Смертоубийца.

— Что? — Артур перевёл взгляд на Томаса, ища в его лице хоть проблеск разума. — Томас, объясни мне...

— Твоя книга, Мейсон, — перебил его кузнец. Голос его звучал глухо, как звук заступа по крышке гроба. — Мы нашли её. В твоём доме. Под половицей.

Кровь отхлынула от лица Артура. Он открыл рот, но слова застряли в горле.

— Это не то, что вы думаете, — выдавил он наконец. — Это... это наука. Древние трактаты. Я не причинил никому вреда!

— Наука?! — взвизгнула Марта. — Ты вызывал духов! Ты хотел поднять моего Томми из могилы! Ты осквернил погост!

— Я никогда не ходил на кладбище! — голос Артура сорвался. — Клянусь вам! Я только читал! Я изучал теорию...

— Теорию? — преподобный Блэквуд выступил вперёд, держа книгу в руках. В свете факелов его лицо лоснилось от пота. — Артур Мейсон, эта книга содержит формулы вызова нечистых духов. Она запрещена Церковью, запрещена законом и запрещена Богом. Ты признаёшь, что она принадлежит тебе?

Артур смотрел на книгу — на её потемневшую кожу, медные застёжки, страницы, испещрённые его собственными пометками, — и молчал. Отрицать было бессмысленно. Они уже всё решили.

— Она моя, — сказал он тихо. — Но я не колдун. Я учёный. Я искал знание, а не силу. Я никому не сделал зла.

— Ты лжёшь! — закричала Марта. — С тех пор как ты поселился здесь, наша деревня гниёт! Сначала мой Томми, потом овцы у Джона пали, потом у Генри мельницу заклинило... Это всё ты! Ты проклял нас!

Толпа зароптала, задвигалась, смыкая ряды. Артур попятился, но сзади уже стояли люди — он был окружён.

— Послушайте, — он пытался говорить спокойно, хотя голос дрожал. — Я понимаю ваш гнев. Но книга — это просто книга. Бумага и чернила. В ней нет магии. Я могу доказать...

— Доказать? — перебил Томас, делая шаг вперёд. — Ты будешь доказывать на Суде Господнем, Мейсон. А здесь и сейчас — суд человеческий. Кто за то, чтобы признать этого человека виновным в колдовстве и осквернении земли?

Взметнулись руки — почти все. Только старый пастух Саймон колебался, да стоявшая с краю беременная женщина не подняли руки. Но их голоса ничего не решали.

— Повесить! — выкрикнул мельник.

— Повесить! — подхватили остальные.

Артур бросился вперёд, не к Томасу, а к священнику. Он схватил Блэквуда за рукав рясы, заглядывая в его бегающие глаза.

— Святой отец! Вы же человек Божий! Скажите им! Скажите, что нельзя убивать без суда! Что это грех!

Блэквуд отдёрнул руку. Лицо его исказилось — не от гнева, а от страха.

— Ты сам навлёк на себя этот грех, сын мой, — пробормотал он, отводя взгляд. — Церковь не может защищать некроманта.

— Тогда защитите хотя бы мальчика! — в отчаянии крикнул Артур. — Эдварда! Он ни в чём не виновен!

При имени мальчика толпа на мгновение притихла. Кое-кто переглянулся. Но старая Марта снова взвилась, как гарпия:

— Яблоко от яблони! Щенок вырастет таким же колдуном! Его тоже надо...

— Замолчи, женщина, — оборвал её Томас, но голос его был не таким уверенным, как прежде. — С мальчишкой разберёмся позже. Сначала — отец.

Артура схватили. Двое дюжих мужчин — Джон-фермер и Генри-мельник — вывернули ему руки за спину. Он не сопротивлялся — силы были неравны. Он только смотрел на окна собственного дома, тёмные и безмолвные, и шептал:

— Эдвард... Господи, сохрани Эдварда...

Его подвели к вязу. Верёвка уже свисала, ожидая своей жертвы. Томас собственноручно затянул петлю на шее Артура — грубую, пеньковую, колючую. Артур вздрогнул, когда волокна коснулись кожи.

— Есть ли у тебя последнее слово? — спросил кузнец.

Артур обвёл взглядом толпу. Их лица, ещё недавно знакомые и даже приветливые, теперь были искажены страхом и ненавистью. Он видел Марту, дрожащую от торжества. Видел Блэквуда, прячущего глаза и книгу. Видел молодую вдову, которая беззвучно плакала, закрыв лицо руками. И он не чувствовал к ним ненависти. Только усталость. Бесконечную, чёрную усталость.

— Я не колдун, — сказал он тихо, но отчётливо. — Я только искал истину. И, видит Бог, я нашёл бы её, если бы мне дали время. — Он помолчал. — Позаботьтесь о моём сыне. Если в вас осталось хоть что-то человеческое — позаботьтесь о нём. Томас дёрнул за верёвку.

Тело Артура взмыло вверх. Верёвка натянулась, врезаясь в горло, и он захрипел, забился, ноги его заскребли воздух в поисках опоры, которой не было. Толпа ахнула — кто-то отшатнулся, кто-то, напротив, подался вперёд, заворожённый зрелищем. Марта не отводила глаз, её губы шептали молитву — или проклятие. Священник отвернулся, прижимая книгу к груди.

Агония длилась недолго. Спустя минуту, показавшуюся вечностью, тело Артура обмякло и закачалось на ветру — чёрный силуэт на фоне факелов. Он был мёртв.

Несколько мгновений стояла тишина, нарушаемая только шипением огня и всхлипами молодой вдовы. А потом толпа, ещё не насытившая свою ярость, повернула к дому на отшибе.

— Мальчишка! — закричал кто-то. — Где мальчишка?

Эдвард проснулся от криков. Он спал в своей кроватке — узкой деревянной лежанке, придвинутой к стене, — и ему снился луг, полный одуванчиков. Потом сон разбился, как глиняный горшок, упавший с полки, и мальчик открыл глаза в темноте. Снаружи доносились голоса — громкие, злые, не похожие на те, что он слышал днём. Он сел, прижимая к груди тряпичную куклу — единственную игрушку, подаренную отцом, — и стал прислушиваться.

— Где мальчишка? — голос был чужим, хриплым.

— В доме. Я видел, как он спал, когда мы уходили.

— Тащите его.

Дверь распахнулась, и в комнату ворвались тени, озарённые багровым светом факелов. Эдвард зажмурился от яркого света, вжимаясь в угол кровати. Он не понимал, что происходит. Где папа? Почему эти люди здесь? Почему они такие злые?

— Вот он, — сказал кто-то, и грубая рука схватила мальчика за плечо.

Эдвард закричал — тонко, пронзительно, как кричат дети, разбуженные кошмаром. Он звал отца. Он вырывался, но его держали крепко.

— Папа! Па-па!

Его выволокли на улицу. Холодная грязь обожгла босые ступни. Вокруг мелькали лица, искажённые пламенем, — лица людей, которых он знал. Дядя Томас, который когда-то качал его на колене. Тётя Марта, которая давала ему сладкие коренья. Дядя Генри, который научил его свистеть. Теперь они смотрели на него, как на чужого. Как на врага. И тогда он увидел вяз. Увидел то, что качалось на его ветви. Крик застрял в горле. Разум отказывался понимать происходящее, но какой-то древний, звериный инстинкт уже всё понял. Папа больше не спустится. Папа больше не возьмёт его на руки.

— На нём печать! — завизжала Марта, указывая на мальчика. — Глядите! Он не плачет! Он проклят, как и его отец!

Эдвард действительно не плакал. Он просто смотрел — широко раскрытыми, невидящими глазами, — и молчал.

— Повесить и его, — предложил кто-то неуверенно. — Чтобы не мучился.

— Нет! — голос священника перекрыл ропот толпы. Блэквуд вышел вперёд, всё ещё прижимая книгу к груди. — Довольно крови. Одно убийство вы уже совершили — не берите на душу второе, невинное.

— Но отец...

— Отец заплатил за свой грех, — перебил священник, и голос его дрожал, но в нём появилась какая-то новая, неожиданная твёрдость. — Мальчишка изгоняется. Пусть лес его судит. Если Господь сохранит невинного — выживет. Если нет — на то воля Божья, а не наша.

Толпа колебалась. Томас, хмуро глядя на ребёнка, молчал. Наконец он сплюнул в грязь и кивнул:

— Пусть идёт. Но чтобы духу его здесь не было. Если вернётся — пеняйте на себя.

Священник, всё ещё держа книгу одной рукой, другой рукой отцепил от пояса маленький деревянный крестик и сунул его в ладошку Эдварда.

— Иди, мальчик. — сказал он тихо, и в его голосе прозвучало что-то похожее на жалость. — И не оглядывайся.

Эдвард стоял посреди улицы, босой, в одной ночной рубашке, прижимая к груди тряпичную куклу и крестик. Он не понимал, куда идти. Он не понимал, почему его выгоняют. Но он понял главное — его папы больше нет. И дом, который был его миром, больше не принадлежит ему. Он сделал шаг. Второй. Толпа расступилась, образовав коридор, ведущий к лесу. Холодная грязь чавкала под его ступнями. Ветер трепал его светлые, спутанные волосы.

— Беги, щенок, — бросил кто-то ему вслед.

Эдвард не побежал. Он пошёл — медленно, неуверенно, но не оглядываясь. У самой кромки леса он всё-таки остановился. Обернулся. Его глаза нашли чёрный силуэт, качающийся под вязом. Нашли книгу в руках священника — ту самую, которую папа иногда читал по вечерам, шевеля губами и водя пальцем по страницам. Нашли лица людей, которые ещё вчера улыбались ему, а сегодня убили его мир. А потом он повернулся и шагнул во тьму. Лес сомкнулся за ним, словно занавес склепа.

Преподобный Блэквуд спустился в церковный подвал той же ночью, когда последние факелы погасли и деревня, измученная свершённым, погрузилась в тяжёлый, беспокойный сон.

Подвал был низким, холодным, пахнущим плесенью и старыми свечами. В углу, за старым алтарным камнем, стоял дубовый сундук, обитый железными полосами, — ровесник самой церкви, если не старше. Блэквуд отпер его ключом, который носил на поясе, и бережно, почти благоговейно, уложил книгу внутрь. Но прежде чем закрыть крышку, он помедлил. Его пальцы скользнули по страницам — по угловатым символам, красным кругам, именам, написанным киноварью. Он не мог читать эти письмена. Но он чувствовал силу, исходящую от них, — ту же силу, что заставила его сегодня утром, когда он впервые увидел книгу, испытать не только ужас, но и странное, постыдное возбуждение. «Здесь заключено знание, — подумал он. — Знание, за которое люди отдавали жизнь».

Он знал, что должен сжечь книгу. Это было бы правильно. Это было бы по-христиански. Но он не мог. Что-то держало его руку. Может быть, страх, что пепел развеется по ветру и осядет на полях. А может быть — и он не признавался себе в этом, — может быть, жадность. Жадность до тайны.Он захлопнул крышку и запер замок. Ключ остался у него на поясе — тяжёлый, холодный, как напоминание о грехе, который он только что совершил, и о том, который ещё совершит.

Выходя из церкви, он бросил взгляд в сторону леса. Где-то там, в кромешной тьме, брёл мальчик. Блэквуд перекрестился и прошептал молитву — но не за упокой души Артура, а за спасение своей собственной.

Эдвард шёл. Лес обступил его со всех сторон — чёрный, шумный, полный невидимых звуков. Ветви хлестали его по лицу, корни цеплялись за ноги, холод пробирал до костей. Он не знал, куда идёт. Он не знал, выживет ли. Но он знал одно: назад пути нет. И он шёл, прижимая к груди куклу и крестик, — маленькая фигурка, поглощённая тьмой. Где-то далеко позади, на ветру, всё ещё покачивалось тело его отца. А где-то под землёй, в дубовом сундуке, обитом железом, покоилась книга. И её страницы, словно предчувствуя долгую разлуку, едва слышно шелестели в темноте. Они дождутся. У них есть время. Время — это всё, что у них осталось.

Глава 2 Возвращение

Дождь лил третий день кряду — не тот очищающий ливень, что приходит с грозой и уходит через час, но мелкая, пронизывающая морось, сочащаяся с низкого, свинцового неба, словно влага из грязной повязки. Он пропитал всё: мох на камнях, шерсть овец, сбившихся в кучу на дальнем склоне, древесину изгородей и, казалось, сами кости тех, кто имел несчастье оказаться под открытым небом. Дороги — если эти размытые колеи можно было назвать дорогами — превратились в русла жидкой грязи, в которой вязли колёса редких телег и копыта лошадей, оставляя глубокие, тут же наполняющиеся мутной водой раны.

Эдвард шёл, подняв воротник видавшего виды дорожного плаща, и думал о том, что ноги его промокли с самого утра, а желудок пуст вторые сутки. Плащ, когда-то добротный, тёмно-синего сукна, теперь выцвел до неопределённого серого и протёрся на плечах, обнажая нити основы. Под ним угадывалась фигура человека, привыкшего к долгим переходам: широкие плечи, но поджарое тело, без лишней плоти, — тело, которое знало голод и умело его терпеть. Лицо, обветренное и загорелое до смуглоты, казалось старше своих лет. Ему шёл двадцать первый год, но в глубоких складках у рта и в тенях под глазами читалась усталость, какой не бывает у юношей. Глаза — тёмно-карие, почти чёрные, — смотрели внимательно и настороженно, как у человека, привыкшего ждать удара из темноты. Волосы, слишком длинные и нечёсаные, спадали на лоб неровными прядями, намокая под дождём и прилипая к вискам, отчего он то и дело отбрасывал их нетерпеливым жестом.

Он не планировал сворачивать с тракта на Бирмингем. Но сначала мост через реку Тейм оказался размыт весенним паводком — опоры подгнили ещё прошлой зимой, а чинить их было некому, потому что деревни по берегам стояли полузаброшенными. Пришлось идти вброд, теряя время и силы, а после — случайная попутная телега, гружённая торфом, подобрала его у развилки и довезла до поворота, которого на его потрёпанной карте не значилось. Возница, угрюмый старик с лицом, изрезанным морщинами, как кора старого дуба, высадил его со словами: «Тут Кроуторн, парень. Дальше не еду. Если нужен ночлег — ступай в деревню, только не жди, что тебе там обрадуются. Там чужаков не любят».