Иллария: судьба империи

Я так хотела помочь ему! Но кто я?! Рабыня, как говорят в Риме instrumentum vocale, не личность. Я не имела права даже заговорить с ним.

Я закрыла глаза и прошептала в темноту:

— Я помогу тебе, не знаю как, но я помогу тебе. Даже если это убьёт меня.

А где-то в глубине виллы Октавиан тоже не спал. Он стоял у окна, глядя на луну, и думал о странной рабыне, которая разговаривала с бюстами и смотрела на него так, будто видела не жестокого римского магистрата, а просто человека.

«Иллария, что же ты скрываешь?» — повторял он себе. Но в этот раз в его мыслях не было злости. Только усталость и странное, непривычное чувство, которое он не мог назвать.

И впервые за долгое время он не чувствовал себя таким одиноким.

Глава 7. Человек, которому не доверяют

Рим. Вилла Октавиана.

Я проснулась до рассвета, как всегда. Тело ныло от усталости, но разум уже работал — анализировал, просчитывал, планировал. Сегодня был день, который мог принести нечто новое, изменить мою жизнь.

Октавиан вызвал меня в свой кабинет. Когда я вошла, он не предложил мне сесть. Он вообще не делал ничего, что могло бы выглядеть как любезность. Он сидел за столом, прямой и неподвижный, словно высеченный из мрамора, и перед ним лежал свиток.

— Прочитай это, — сказал он, не поднимая глаз. — И скажи, что ты думаешь. Честно.

Я взяла свиток. Пальцы чуть дрогнули, но я сжала их в кулак. Это была копия Законов Двенадцати Таблиц — древнейших законов Рима. Я знала их наизусть. Я учила их буквально недавно, разбирала каждую строчку, спорила с преподавателями о том, как эти нормы работали на практике.

Я начала читать. Но не просто читала — я изучала. Водила пальцем по строкам, как делала это в университете, повторяла слова про себя, вспоминая комментарии преподавателей, исторические справки, споры о том, почему именно так, а не иначе.

«Если должник не платит, кредитор может разделить его на части...» — эта фраза царапала сознание, как ржавое лезвие. В моём времени это звучало как кошмар. Здесь это было нормой.

— Ну? — спросил он через несколько минут. Его голос был ровным, но в нём чувствовалось напряжение, как в натянутой тетиве лука.

— Это законы, — сказала я медленно. — О судебных процедурах. О праве на защиту. О наказаниях.

Он чуть наклонил голову, будто прислушивался не к словам, а к тому, как они звучали.

— Но они странные, — добавила я и подняла глаза.

— Странные? — Он приподнял бровь. Это было едва заметное движение, но оно означало опасность. Он не любил, когда кто-то смел судить то, что считалось священным.

— Они слишком детальные, — сказала я, не отводя взгляда. — И слишком жестокие. «Если должник не платит, кредитор может разделить его на части». Это несправедливо. Это варварство. Это не то, что строит великое государство.

Он резко встал. Стул чуть не опрокинулся. Он обошёл стол и остановился напротив меня, нависая, перекрывая свет, лишая меня пространства.

— Справедливость — это для философов, Иллария, — процедил он. — Закон — для практиков. Рим строится на законах, а не на мечтах. Законы должны быть твёрдыми, чтобы люди боялись их нарушать. Страх — это порядок.

— Но закон должен быть справедливым, — возразила я, и голос мой прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Если он несправедлив, люди не будут его соблюдать. А если не будут соблюдать — не будет порядка. Они будут искать пути обойти закон, а не следовать ему. Они будут презирать его. А презираемый закон — это не сила, это слабость.

Он прищурился. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на ярость — и на любопытство.

— Откуда ты знаешь о справедливости? — спросил он, и в голосе его прозвучала сталь. — Ты рабыня. Ты не должна рассуждать о том, на чём держится государство. Ты должна знать своё место.

Я сглотнула, но не опустила глаз.

— Я не помню своего прошлого, — сказала я. — Но я знаю, что это правда.

— Правда, — повторил он, делая шаг ближе. — Ты говоришь о правде. Но ты сама лжёшь мне.

Он положил руки на стол, нависая надо мной. Я не отступила. Это раздражало его. И завораживало. Я видела это по тому, как сузились его зрачки, как напряглись скулы.

— Ты не потеряла память, — сказал он тихо, почти шёпотом, но от этого становилось только страшнее. — Я знаю это. Я видел, как ты смотришь на свитки. Ты не учишься читать — ты вспоминаешь. Ты знаешь эти законы так, будто учила их годами. Будто ты выросла с ними. Будто они были частью твоей жизни.

Я молчала. Сердце колотилось так сильно, что я слышала его в ушах.

— Кто ты, Иллария? — спросил он, понизив голос до опасного шёпота. — Откуда ты? Я хочу знать правду. Всю правду. Сейчас.

Я смотрела на него долгим взглядом. В его глазах не было ни капли милосердия. Только подозрение, холодный расчёт и готовность сломать любого, кто посмеет угрожать его власти.

— Я не могу сказать вам правду, господин, — проговорила я. — Вы не поверите. И если я скажу — вы решите, что я безумна. Или что я опасна.

— А ты попробуй, — рявкнул он, ударив ладонью по столу так, что свиток подпрыгнул. — Я сам решу, что мне думать!

Я вздрогнула, но выдержала взгляд.

— Хорошо, — сказала я тихо. — Я скажу. Но вы должны быть готовы услышать то, что перевернёт всё, что вы знаете.

Он замер. В комнате стало тихо. Даже ветер, который до этого шевелил занавески, будто затаил дыхание.

— Я не потеряла память, — сказала я чётко, разделяя каждое слово. — Я не из этого времени. Я из будущего.

Он не рассмеялся. Не возмутился. Не отмахнулся. Он просто замер, как человек, который услышал звук, которого не должно быть в этом мире.

— Из будущего?! — повторил он, и в его голосе прозвучало недоверие, смешанное с чем-то ещё — с тревогой, с внутренним сопротивлением признать, что он вообще слушает эту нелепицу.

— Да, — сказала я. — Я родилась через две тысячи лет после вас. В мире, которого вы не можете представить. В нём нет рабов, как здесь. В нём люди судят не по воле господина, а по закону, который одинаков для всех. В нём есть железные птицы, которые летают, и слова, которые летят по воздуху без гонцов. И я попала сюда случайно. Через свое желание.

Он отступил на шаг. Потом ещё на один. Сел на стул, будто ноги перестали его держать.

— Ты говоришь, что ты из будущего? — проговорил он медленно, словно пробуя слова на вкус, как незнакомое, возможно, ядовитое блюдо. — Что знаешь, что будет?

— Да, — сказала я. — Я знаю, что вы станете императором. Что вы победите Брута, Кассия, будете сражаться с Антонием и его царицей и победите их. Что вы построите великую империю, которая будет существовать сотни лет.

Он сжал кулаки так, что побелели костяшки.

— Не смей говорить мне о моём будущем, — прошипел он. — Никто не смеет предсказывать судьбу Рима. Это святотатство.

— Простите, — сказала я спокойно, хотя внутри всё дрожало. — Но это не предсказание. Это история. То, что уже случилось. Для меня.