Данвикский инцидент

ЭД: Нет. Лириана писала, что батарея у неё села мгновенно. Она не могла ничего подключать. Это кто-то другой. Смотри, здесь надпись на латыни. «VOCEM EIUS SUM. SOMNUM EIUS FINIO». Я — глас его. Я завершаю сон его. (пауза) Это цитата из дневников Фрашери. Ардит присылал мне фото. Эту фразу записал Сокол Уйка за день до своей смерти в 1927 году. Он писал, что нашёл способ «закончить то, что начал его род много веков назад». Он хотел разбудить Старшего окончательно. Но не успел. Кто-то завершил его работу. И судя по свежему аккумулятору — совсем недавно.

ЭБ: Аппарат что делает?

ЭД: (звук перелистывания страниц, вероятно, дневника Сокола Уйки) Здесь сказано... «Когда частота достигнет 19 циклов в секунду и удержится на ней в течение часа, стены между мирами истончатся, и Тот-Кто-Спит откроет свой глаз». Девятнадцать герц. Тот самый инфразвук. Это генератор. Акустический генератор частоты пробуждения. Кто-то включил его недавно и удерживал, пока не посадил аккумулятор. Но Лириана слышала гул задолго до того, как попала сюда. Значит, есть ещё один источник. Гораздо мощнее. Где-то в горе.

ЭБ: (внезапно напряжённым голосом) Барышня... Тихо. Вы это слышите?

ЭД: Что?

ЭБ: Дыхание. Оно идёт не из аппарата. Оно идёт... из стен. Из-под пола. Слышите? Медленное. Как будто спящий великан.

(Долгая пауза. На записи различим низкий, ритмичный звук, напоминающий работу огромных лёгких.)

ЭД: Господи. Я слышу. Оно везде. Это... это геологический звук? Резонанс? Или...

ЭБ: Нет. Это живое. Барышня, уходим. Сейчас же.

ЭД: Подожди, я должна заснять символы и аппарат. Это доказательство. Единственный шанс рассказать...

(Резкий, оглушительный гул. Дрожание стен. Звук падающих камней. Крики.)

ЭБ: БЕЖИМ! ЛЕСТНИЦА!

ЭД: (крик) Мой диктофон! Я уронила...

(Звук удара. Гул становится невыносимо громким. Затем — тишина. Через 22 минуты и 17 секунд запись обрывается автоматическим отключением диктофона при заполнении памяти.)

12. Заметка доктора Ардита Дуки, приложенная к основному делу (17 апреля 2024)

Мне передали диктофон Эдоны. Я прослушал запись. Я знаю, что лейтенант Гаши считает это мистификацией, а следователи из SHISH — провокацией. Но я знаю и другое. Цилиндр, описанный Эдоной и зафиксированный полицией, не был найден при повторном осмотре подвала 15 апреля. Камера пуста. Ни аппарата, ни аккумулятора, ни дневника. Только обсидиановые плиты с вырезанными глазами. И слизь. Много слизи, которая, по заключению лаборатории в Тиране, содержит те самые силикатные нановолокна.

Кто-то побывал там между визитом Эдоны и приездом полиции. Кто-то, кто знал, что́ нужно унести. И этот кто-то всё ещё на свободе.

Самое страшное, однако, не это. Я провёл сравнительный анализ голоса «дыхания» с записи Эдоны и сейсмических данных из обсерватории в Тиране. Гул, записанный на диктофон, совпадает по частоте и амплитуде с серией подземных толчков, зафиксированных 13 апреля с 08:58 до 09:04 в районе Данвика. Но сейсмологи классифицировали эти толчки не как тектонические, а как «искусственные вибрации неизвестного происхождения». Проще говоря, земля дрожала не сама по себе. Её заставляло дрожать нечто, находившееся под ней. Нечто огромное. И судя по тому, что вибрации продолжаются каждую ночь, это нечто не спит. Оно дышит всё чаще.

Я еду в Данвик завтра утром. Возможно, я смогу найти Эдону и Энвера. Возможно, смогу понять, кто включил аппарат Уйки и кто его забрал. Возможно, уже поздно. Но как учёный и как человек, я обязан попытаться.

Да простит нас Бог. И да сохранит нас наука, если Бог бессилен.

13. Аудиозапись, сделанная доктором Ардитом Дукой в автомобиле по пути из Шкодры в Данвик (18 апреля 2024, 06:40)

Надиктовываю, пока веду машину. Дорога Дервен — Данвик на удивление пустынна в этот час. Обычно здесь снуют грузовики с лесом и фермерские тракторы. Сегодня — ни души. Туман стелется по низинам, густой, как овечья шерсть, и такого же грязно-серого цвета. В Шкодере мне сказали, что дорогу перекрывали два дня назад из-за «оползня». Но полицейский на выезде, мой старый знакомый, шепнул, что оползня не было. Была эвакуация трёх фермерских хозяйств, ближайших к Данвику. Без объяснения причин. Просто приехали военные, погрузили людей и скот в грузовики и вывезли в сторону Байрам-Цурри. Официально — учения. Неофициально — никто ничего не знает.

Вчера вечером я получил пакет. Нарочный из Тираны привёз его в запечатанном конверте с гербом SHISH. Внутри — распечатка допроса того самого сержанта Марку, который коснулся слизи в подвале фермы Уйка и угодил в психиатрическое отделение. Читал и не верил глазам. Врачи диагностировали у него «острый психоз с вербальными галлюцинациями». Сам сержант утверждает, что голоса, которые он слышит, — не галлюцинации. Это, говорит он, «радиопередача, только не на волнах, а прямо в костях». И диктует текст. Я сверил. Это фрагменты на древнеиллирийском языке, который не использовался две тысячи лет. Откуда простой сержант из Шкодры, едва закончивший школу, может знать мёртвый язык? Ответа нет. Зато есть ещё одна деталь: на коже Марку, в том месте, где он коснулся слизи, проявился рисунок. Чёткий, как татуировка. Спиральный зрачок в пятиугольном глазу. Тот самый символ.

Я сказал жене, что еду в поле на пару дней. Она не поверила. Она знает меня двадцать лет. Сказала: «Ты опять лезешь туда, куда не следует». Я не стал спорить. Поцеловал её и сына. На всякий случай — крепче обычного. Теперь еду и думаю: не в последний ли раз я их видел?

Ладно, хватит лирики. Въезжаю в Данвик.

(Звук двигателя, затем — тишина.)

Странно. Деревня пуста. Вообще. Ни людей, ни собак, ни дыма из труб. Только на центральной площади, у фонтана, стоит старый грузовик с военными номерами. Кабина пуста. Запись приостанавливаю, пойду осмотрюсь.

14. Дневник доктора Ардита Дуки (запись от 18 апреля, 07:30)

Фонтан на площади сух. Старый платан, под которым местные старики играли в домино, сбросил листву, хотя на дворе апрель. Воздух здесь тяжёлый, насыщенный электричеством, как перед грозой. Но небо чистое, безоблачное. Тишина стоит такая, что звенит в ушах. Я обошёл площадь, постучался в три дома. Никто не открыл, хотя в одном из них, у тёти Шпресы, на подоконнике дымилась чашка кофе. Значит, ушли в спешке. Или... спрятались.

Возле фонтана я заметил следы. Не отпечатки ног, нет — те самые воронки, что описывали и Лириана, и Эдона. Круги выжженной или, скорее, стёртой травы, диаметром метра три-четыре. Их пять. Они ведут цепочкой от фонтана в сторону старой церкви Святого Козьмы. Трава внутри кругов не сожжена, а словно растворена. Земля спеклась в стекловидную корку, хрустящую под ногами. Я взял пробу в пробирку. Потом посмотрю в микроскоп, если довезу.

У церкви меня ждал сюрприз. Дверь распахнута настежь, а внутри, на скамье перед алтарём, сидит человек. Живой.

15. Интервью с отцом Домом Ндоцаем, приходским священником Данвика (расшифровка диктофонной записи, 18 апреля, 07:55)

Ардит Дука: Отец Ндоцай? Я доктор Ардит Дука из Университета Шкодры. Мы с вами встречались года три назад на конференции по народным верованиям. Вы ещё выступали с докладом о синкретизме христианства и иллирийских культов в Северной Албании.

Дом Ндоцай: (поднимает голову; голос усталый, но спокойный) Помню вас, доктор. Вы тогда спросили, верю ли я сам в то, о чём рассказываю. Я ответил, что вера священника и вера учёного — разного сорта. Но сейчас... сейчас граница между ними истончилась. Как и всё остальное в этом проклятом месте. Садитесь. Вы приехали за правдой? Боюсь, правда вам не понравится.

АД: Я приехал найти Эдону Дервиши и Энвера Беришу. Они пропали пять дней назад.

ДН: Знаю. Я сам их отпевал. Заочно. Потому что тел нет. И не будет. То, что забирает Спящий, не оставляет останков. Оно поглощает материю, переводит её в иную форму. В ту самую слизь, которой теперь покрыто всё в окру́ге. Эдона и Энвер не умерли в привычном смысле. Они стали частью Его дыхания. Как и бедная Лириана. Как и те трое солдат, что сунулись к подножию Крумбаллакет позавчера и не вернулись.

АД: Солдаты? Здесь были военные?

ДН: Были. Отряд спецназа из Тираны. Приехали на двух «хаммерах», с датчиками, оружием и приказом «обследовать аномалию». Я вышел к ним, предупредил: не ходите на гору ночью. Капитан посмеялся. Сказал, что у них тепловизоры и приборы ночного видения. На следующее утро «хаммеры» стояли пустые, с работающими двигателями. Тепловизоры показывали только помехи. А на месте лагеря, где они ночевали, нашли восемь автоматов, восемь бронежилетов и восемь пар берцев. Аккуратно сложенных. Как будто люди просто испарились из одежды. Берцы, доктор, были влажные изнутри и пахли лилиями. Так пахнет дыхание Спящего.

АД: Вы говорите «Спящий» так, будто это конкретное существо. Кто он?

ДН: (встаёт, подходит к алтарю) Вы видели фрески в этой церкви?

АД: Нет. Я думал, церковь Святого Козьмы построена в восемнадцатом веке, там стандартная иконография.

ДН: Стандартная. Сверху. А в крипте, под полом, есть старая часовня. Гораздо старше. Одиннадцатый век, а может, и раньше. Там фрески не христианские. Точнее, они пытались изобразить христианские сюжеты, но поверх чего-то более древнего. Пойдёмте. Вам нужно это видеть. Иначе вы не поймёте, с чем мы имеем дело.

16. Описание крипты церкви Святого Козьмы (из полевого дневника Ардита Дуки, запись сделана в 08:20)

Отец Ндоцай отодвинул деревянный люк за алтарём, и мы спустились по узкой винтовой лестнице в крипту. Воздух внизу холодный, почти ледяной, хотя снаружи уже припекает солнце. Пахнет сыростью, воском и чем-то ещё — тем же сладковатым запахом лилий, но гораздо слабее, чем на ферме. Старая часовня — небольшое помещение, метра четыре на четыре, с низким сводчатым потолком. Стены покрыты штукатуркой, когда-то расписанной фресками. Фрески повреждены временем, но главное читается.

На западной стене — сцена, которая должна изображать Сотворение мира. Но вместо Единого Бога-Творца — множество фигур, спускающихся с небес по спирали. У них человеческие тела, но головы... это не головы, а пучки щупалец или отростков, напоминающих морских анемонов. Они не идут, а плывут по воздуху, и под ними разверзается земля. На земле — люди, маленькие, скорченные, закрывающие лица руками.

На восточной стене — сцена, явно написанная позже, поверх старого слоя. Формально это «Сошествие во ад». Христос попирает врата ада и протягивает руку Адаму. Но врата ада, присмотревшись, — это не арка. Это пятиугольный проём с теми самыми глазами на каждой грани. А из проёма тянется не рука Адама, а... конечность, толстая, сегментированная, заканчивающаяся множеством пальцев-щупалец. Христос на фреске смотрит не на Адама, а на что-то выше и дальше, чего мы не видим, потому что штукатурка обвалилась. Но сохранилось выражение его лица. Это не милосердие и не гнев. Это ужас. Художник изобразил Сына Божьего испуганным.

Отец Ндоцай поднёс свечу к северной стене. Там — надпись. Латынь, каролингский минускул, ориентировочно двенадцатый век.

«HIC DORMIT QUI NON EST DEUS. NOLI VOCARE. NOLI PULSARE. SILENTIUM EIUS EST PAX NOSTRA.»

«Здесь спит Тот, Кто не есть Бог. Не зови. Не стучи. Его молчание есть наш покой».

Ниже, уже другой рукой и, судя по стилю, гораздо позже, может быть, в пятнадцатом веке, приписано:

«Sed quidam eorum qui noverunt viam ad eum pulsant. Utinam numquam invenissent clavem soni.»

«Но некоторые из тех, кто знает путь к нему, стучат. Лучше бы им никогда не найти ключ звука».

— Ключ звука, — прошептал я. — Частота. Девятнадцать герц.

Отец Ндоцай кивнул и перекрестился. Только не слева направо, как православные, и не справа налево, как католики, а сверху вниз и по диагонали — крестом, который я не видел ни в одной литургической книге.

17. Продолжение интервью с отцом Ндоцаем (расшифровка диктофонной записи, 18 апреля, 08:40)

Ардит Дука: Отец, этот крест... Это не христианский жест.

Дом Ндоцай: Это жест печати. Самой первой печати, которую наложили на Спящего те, кто пришёл сюда до нас. До римлян. До иллирийцев. Те, кого местные называли «Ата-къ-парен» — Те-Кто-Были-Первыми. Они знали, как запереть врата. Они построили восемь камер вокруг Крумбаллакет, соединили их акустическими туннелями и создали «кантус-обсигнакулум» — песнь запечатывания. Это было не пение в нашем смысле. Это была резонансная частота, генерируемая восемью кристаллическими пластинами, настроенными в унисон. Когда пластины вибрировали, Спящий погружался в сон. Но пластины были разрушены. Не временем — людьми.

АД: Кем? Когда?

ДН: Родом Уйка. Они появились здесь в начале семнадцатого века. Сначала казались обычными горцами — угрюмыми, скрытными, но неопасными. Потом выяснилось, что они не просто поселились у подножия горы. Они искали врата. И нашли. Древние тексты, которые я изучал в архивах францисканцев, упоминают, что основатель рода, некий Гьерг Уйка, был одержим идеей «пробуждения силы, спящей под горой». Он считал, что Спящий — не демон, а божество, которое дарует своим последователям нечто, что он называл «диафиза» — проницаемость. Способность проходить сквозь материю. Быть невидимым. Вечным. Он проводил ритуалы, пытаясь воспроизвести частоту пробуждения, но у него не было технологии. Только примитивные трубы, гонги и человеческие жертвоприношения. Их кровью он пытался смазать механизм врат. Не сработало. Но его потомки не сдались. Сокол Уйка, последний из прямой линии, был инженером. Он учился в Вене, в Политехническом институте, перед Первой мировой. Вернулся в Данвик с багажом знаний по акустике и электротехнике. И построил тот самый аппарат, который вы нашли в подвале.

АД: Но Сокол умер в 1927 году. Кто же включил аппарат сейчас?

ДН: (пауза, взгляд в сторону алтаря) А вы уверены, что Сокол Уйка мёртв?

18. Личная заметка Ардита Дуки (18 апреля, 09:10)

Я переспросил. Отец Ндоцай не ответил прямо. Он сказал только: «Вы читали отчёт полиции о вскрытии могилы Уйки? Там было пусто. Гроба нет. Тела нет. Только нора, уходящая вглубь. А теперь сопоставьте даты: могилу вскрыли за неделю до того, как заработал аппарат». Я сопоставил. Получается, что кто-то — или что-то — вышло из могилы и завершило дело Сокола. Сам ли он, воскресший? Или его сын, Вильхельм, о смерти которого в Шкодере в 1928 году ходят противоречивые слухи? Или кто-то третий, о ком мы пока не знаем?

Отец Ндоцай дал мне ключ от сторожки на краю кладбища — там, по его словам, хранятся приходские книги за триста лет. Он сказал: «Ищите запись о смерти Сокола Уйки. Но не верьте тому, что там написано. Верьте тому, что увидите между строк». Он благословил меня тем странным диагональным крестом и вышел, сказав напоследок: «Я остаюсь в церкви. Кто-то должен молиться. Даже если Тот, кому мы молимся, не слышит нас из-под этой горы».

Теперь я сижу в пустой сторожке, перебираю пыльные фолианты и пытаюсь понять: как далеко зашёл заговор? И почему мне кажется, что за мной кто-то наблюдает из темноты за окном?

19. Выписка из приходской книги церкви Святого Козьмы, Данвик (том IV, 1900–1930)

Запись № 47, 3 сентября 1927 года.

«Сокол Уйка, сын Марка и Дранде, шестидесяти двух лет от роду. Скончался от удара молнии близ своего дома, у так называемого Чёртова уступа. Похоронен на приходском кладбище, участок 13, согласно воле покойного — без отпевания. Подпись: приходской священник отец Пренк Цурай».

Примечание на полях (другим почерком, мелкими буквами, на латыни):

«Mentior. Fulmen non fuit. Ipse se obtulit portae et portus eum accepit. Orate pro anima eius, si anima ei remanet.»

«Я лгу. Молнии не было. Он сам отдал себя вратам, и врата приняли его. Молитесь за его душу, если душа у него осталась».

Ниже — приписка третьим почерком, на албанском, шариковой ручкой. Судя по чернилам, сделана недавно, возможно, в последние недели:

«Отец Пренк был прав. Врата приняли его. Но и он принял врата. Теперь он — глас. И глас этот звучит каждую ночь. Прости нас всех, если можешь. Мы не знали, что он вернётся.»

Подписи нет. Почерк незнакомый, но с характерным наклоном влево, который я уже видел — в распечатке допроса сержанта Марку. Тот же наклон. Тот же ритм. Совпадение? Нет. Сержант Марку не писал этого. Он только повторил то, что услышал «в костях». А значит, источник у этих слов один. И он, судя по всему, живёт — или существует — прямо здесь, в Данвике.

(Конец третьей части Главы 1. Далее, в части 4: доктор Дука находит потомка рода Уйка, живущего под чужим именем; раскрывается тайна «диафизы» — способности проходить сквозь материю, которой обладают посвящённые; и становится ясно, что Старший брат не просто пробуждён, но ищет себе сосуд — человеческое тело, способное вместить его сущность.)

20. Дневник доктора Ардита Дуки (запись от 18 апреля, 14:30)

После того как я обнаружил приписку в приходской книге, меня не покидало чувство, что за мной наблюдают. Не враждебно, но пристально, словно взвешивая: достоин ли я следующего шага? Я вышел из сторожки. Кладбище тонуло в послеполуденном солнце, но у дальней ограды, под старым кипарисом, стояла фигура. Человек в тёмном плаще, несмотря на теплынь. Лица я не разглядел — оно скрывалось в тени капюшона. Я окликнул его. Фигура не шелохнулась. Я пошёл к нему. Когда между нами оставалось шагов десять, он заговорил. Голос низкий, с гортанным акцентом северных горцев, но странно лишённый интонаций, как у человека, который давно не практиковался в обычной речи.

— Доктор Дука. Вы ищете правду об Уйке. Я могу рассказать. Но не здесь. Приходите сегодня на закате к старой водяной мельнице, что у восточного склона. Там, где ручей уходит под землю. И приходите один.

Я моргнул, и фигура исчезла. Не убежала, не скрылась за деревьями — просто перестала быть на том месте, где только что стояла. Я подошёл. На земле, там, куда упирались его ноги, трава была покрыта тонким слоем всё той же сероватой слизи. Я взял пробу. Потом долго стоял, пытаясь понять: было ли это оптической иллюзией, или же я впервые своими глазами увидел то, что Сокол Уйка называл «диафизой» — проницаемостью, способностью становиться невидимым и проходить сквозь материю?

Решено. На закате иду на мельницу.

21. Расшифровка разговора на старой водяной мельнице (18 апреля, 19:45, записано на скрытый диктофон)

(Звук текущей воды, скрип полуразрушенного водяного колеса. Шаги по каменному полу.)

Ардит Дука: Я пришёл, как вы просили. Один. Кто вы?

Голос: Можете называть меня Арьян. Фамилия не важна. Вернее, фамилию, которую я ношу сейчас, вы всё равно не найдёте в своих архивах. Но та, что течёт в моей крови, — Уйка. Я последний. По мужской линии — точно. Есть ещё дальняя родня в Черногории, но они утратили знание. А я — нет.

АД: Вы потомок Сокола Уйки? Но у него был только один сын, Вильхельм. И тот погиб в Шкодере в 1928 году. Бездетным.

Арьян: (короткий смешок) Официальная версия. Для полиции и университетских архивов. Вы же сами читали приписку отца Пренка. Вы знаете, что Вильхельм не был обычным человеком. Его мать, Лавиния Уйка, родила его после того, как Сокол провёл некий ритуал на Крумбаллакет. Ритуал, в ходе которого, скажем так, она не оставалась в одиночестве. Вильхельм был бастардом, но не человеческим бастардом. Он был сыном Спящего. Или, точнее, младшей эманации Спящего — того, кого в древних текстах называют «Малый Брат», «Тот-кто-ходит-во-сне-отца». Поэтому Вильхельм рос так быстро и выглядел так... странно. Вы видели его фото в архиве Мискатоника? Нет, простите, в Шкодре. Два с половиной метра ростом в пятнадцать лет. Козлиные черты. Глаза без белков. Он не погиб в Шкодре. Он был развоплощён — да, это правильный термин — заклинанием, которое наложил профессор Фрашери и его коллеги. Но перед этим Вильхельм успел кое-что сделать. Он оставил потомство.

АД: С кем? В Данвике нет записей о его женитьбе.

Арьян: Потому что жены не было. Была девушка из деревни Дервен. Её имя не попало в книги, потому что её семья заплатила священнику за молчание. Она родила через девять месяцев после того, как Вильхельм... посетил её. Ребёнок выглядел нормально. Почти. Только родился с перепонками между пальцами и с глазами, которые в темноте отсвечивали, как у кошки. Перепонки обрезали, глаза со временем стали почти человеческими. Но кровь осталась. Эта кровь течёт во мне. Я — правнук Вильхельма. И, следовательно, потомок не только рода Уйка, но и Того-Кто-Спит-Под-Горой. Вы хотели правды, доктор? Вот она. Я — полукровка. И я слышу Его зов каждую ночь, всё громче и громче.

22. Дневник Ардита Дуки (продолжение, 18 апреля, 22:00)

Я слушал Арьяна и не мог решить, кто передо мной: сумасшедший, гениальный мистификатор или... ключ ко всему. Но его лицо, когда он снял капюшон, говорило само за себя. Молодой мужчина, лет тридцати, с тонкими, неправильно симметричными чертами. Кожа бледная, почти прозрачная, под ней видны сосуды непривычного, тёмно-фиолетового оттенка. Глаза действительно странные: зрачки чуть вытянуты по вертикали, как у амфибии, и в полутьме мельницы я готов поклясться, что они слабо фосфоресцировали.

Я спросил его о «диафизе». О способности исчезать. Он кивнул так, будто речь шла о самом обыденном навыке.

— Это не магия, доктор, — сказал он. — Это резонанс. Вибрация. Всё в мире колеблется. Камень, воздух, человеческая плоть. Просто мы колеблемся на одной частоте с окружающей материей, поэтому сталкиваемся с ней, ощущаем её как твёрдую. Но если настроить своё тело на иную частоту — ту самую, которую старик Сокол вычислил и записал в своих формулах, — материя становится проницаемой. Как туман. Как тень. Сокол Уйка открыл эту частоту ещё в 1925 году. Он назвал её «Тон Уйки». Девятнадцать и три десятых герца. Та же частота, что и у дыхания Спящего. Настроившись на неё, можно не только проходить сквозь стены. Можно сливаться с Ним. Становиться Его частью. Или, — он помедлил, — заставить Его часть войти в тебя.

— Для этого Сокол и построил генератор? — перебил я.

— Генератор в подвале? Это лишь усилитель. Своего рода камертон. Настоящий источник — не там. Настоящий источник — в самой горе. Восемь камер, о которых говорил священник, не разрушены полностью. Две из них уцелели. Одна — под алтарём церкви Святого Козьмы, где вы сегодня были. Вторая — глубоко в чреве Крумбаллакет. Между ними существует акустическая связь, туннель, пробитый ещё Первыми. Сокол Уйка нашёл вход в этот туннель. И я знаю, где он. Более того, я знаю, кто включил генератор. Это не Сокол. Сокол мёртв. Но он оставил... инструкции. И ученика.

— Кого? — спросил я, хотя уже догадывался.

Арьян помолчал, глядя на тёмную воду под колесом мельницы.

— Меня. Я включил его. Я завершил то, что начал мой прапрадед. Потому что Спящий позвал меня. И потому что я хочу, чтобы это закончилось. Так или иначе.

23. Показания Арьяна (имя изменено), записанные с его согласия (расшифровка продолжения разговора)

Ардит Дука: Вы понимаете, что натворили? Из-за вас пропали три человека как минимум. Девушка-антрополог, журналистка, егерь. И солдаты.

Арьян: Я знаю. Я не хотел этого. Вернее, хотел, но не этого. Я думал, что смогу контролировать процесс. Что, разбудив Старшего, я смогу договориться с ним. В моих жилах — его кровь. Я думал, он признает меня. Но он не признаёт никого. Он — сила, а не личность. Он — голод. Он — процесс. Понимаете? Старший брат не был заперт под горой в наказание. Он был заперт, потому что он — пожиратель миров. Точнее, он — существо, которое перерабатывает материю нашего пространства в материю своего. Медленно, но неотвратимо. Когда Первые запечатали его, он спал, и его метаболизм был замедлен до почти нулевого уровня. Теперь он просыпается, и его аппетит растёт. Следы на траве, растворённая земля, пропавшие люди — это не нападения. Это кормление. Он просто втягивает в себя всё, что попадает в зону его досягаемости. Как голодный зверь.

АД: Но вы сказали, что хотите, чтобы это закончилось. Каким образом?

Арьян: Есть два пути. Первый — усыпить его снова. Для этого нужно восстановить все восемь камер и запустить «песнь запечатывания». Но две камеры обрушены безвозвратно. Второй путь — убить его. Или, точнее, развоплотить, как развоплотили моего деда Вильхельма. Для этого нужен порошок Фрашери, который хранится в вашем университете. И нужен человек, который войдёт в прямой контакт со Спящим, нанесёт порошок на его физическую форму — ту самую, невидимую, — и сделает её уязвимой. А затем — частота. Не та, что усыпляет, а та, что разрушает. Частота, обратная «Тону Уйки». Это сложная акустическая формула, которую Сокол вывел, но не опубликовал. Она здесь, — он постучал себя по виску. — У меня в голове. Только я её знаю.

АД: Почему вы сами этого не сделаете? Зачем вам я?

Арьян: Потому что, доктор, я боюсь. Я наполовину человек. Но наполовину — он. Когда я приближаюсь к нему, его голос во мне становится громче. Я перестаю понимать, где мои мысли, а где его желания. Если я войду с ним в контакт, я могу не захотеть его убивать. Я могу встать на его сторону. Поэтому мне нужен тот, в ком нет его крови. Вы — учёный. Вы — скептик. У вас нет причин поддаваться его зову. По крайней мере, я на это надеюсь.