Медичи. Владыки Флоренции

– Сей факт, признаюсь, и у меня не вызывает сомнений, силы их неравны, да и, ежели слухи верны, Фортебраччо вот-вот отстранят от командования.

Козимо ничего об этом не знал, однако на то, что он намеревался сообщить, это никак не влияло.

– Мое глубокое убеждение, Никколо, и в этом со мной согласен Совет Десяти, что мы могли бы избавиться от угрозы, исходящей от Франческо Сфорца, не обнажив ни одной шпаги, я понятно изъясняюсь?

– Ты же согласишься, что сие позволило бы нам иметь огромные преимущества, разве нет? – не удержался Лоренцо: он не хотел прерывать брата и все же счел нужным подчеркнуть благоприятность решения, которое они собирались предложить.

Уццано удивленно поднял брови. Козимо продолжил.

– Не думаю, что у кого-то вызывает сомнение, какую цель преследуют эти изголодавшиеся гончие, стоящие во главе наемных войск. Истинная проблема состоит в том, что все мы – все до единого, – отказавшись от изучения воинского искусства, позволили ему стать ремеслом, за которое, ко всему прочему, еще и хорошо платят. Сие и есть то, что я намереваюсь сделать.

– Платить наемникам? – продолжил его мысль Никколо.

– Как я добьюсь того, чтобы Сфорца повернул назад, – это уже мое дело. Однако хочу, чтобы ты понял: я тоже страстно желаю мира и хочу избежать бессмысленных кровопролитий. Тем более если сражаться предстоит с людьми, для которых война – их ремесло. Таковы мои убеждения, и теперь, не сомневаясь в прозорливости нашего старинного союзника, жду твоего вердикта.

Старый Никколо да Уццано вздохнул.

– Да будет так, благословляю тебя!

Губы Лоренцо тронула улыбка.

– Но помни, – сразу же продолжил Никколо, – когда приступишь к выполнению своего плана, ни одна шпага не должна быть вынута из ножен.

– Вот тебе мое слово. Во имя дружбы, которая связывает семьи Медичи и Уццано.

Никколо кивнул.

– Тогда так и порешим, – заключил он, как показалось Козимо, чрезвычайно довольным тоном, – а вам, полагаю, разумней переночевать здесь: отужинать и набраться сил перед обратной дорогой. Я уже и комнаты распорядился приготовить, а ежели повезет, и нашего паштета из куропатки отведаете; уверяю вас – яство сие отменный вкус имеет.

Лоренцо не заставил себя долго упрашивать.

– Разумеется, – согласился он с готовностью, – я страшно проголодался после долгой дороги.

– Однако прежде, друзья мои, желаю, дабы вы помнили. Договориться со Сфорца – задача непростая, и вмиг с ней не управиться. Аппетиты этого человека неуемны, а амбиции не имеют границ. И должно вам знать – на выгодные для Флоренции условия он не согласится.

– Я понимаю, с кем мы имеем дело, – не в моих правилах недооценивать соперника, если ты это имеешь в виду, – подчеркнул Козимо.

– И правильно делаешь – нельзя терять бдительности. Иначе сохрани нас Господь.

Слова Никколо да Уццано прозвучали мрачно и угрожающе.

9. Поле боя

Голубоватый домок от ружейных выстрелов поднимался к небу. Нери увидел, как прямо на него, сметая все на своем пути, несется в атаку отряд кавалеристов Франческо Сфорца. Их не останавливали даже снаряды, которые с безостановочным грохотом выпускали из бомбард, – большая часть головорезов стремительно приближалась, и это означало конец. Он приготовился к бою. Увидел перед собой лошадиную морду с пеной у рта, потом блеснувший над головой клинок. Ухватившись обеими руками за свой цвайхендер, двуручный меч, замахнулся. От скрестившегося оружия полетели голубоватые искры, однако Нери устоял на ногах. Увидел, как вокруг падают сраженные неприятелем соратники.

Атаковавший его всадник продолжил движение, однако потом остановил своего красавца-скакуна с блестящей шкурой цвета корицы. Конь встал на дыбы, перебирая, как мельница, передними ногами в воздухе, потом развернулся и опять направился в сторону Нери.

Он не знал, что делать. Его охватил неописуемый, леденящий душу ужас. Почувствовал, как брызнувшая липкая урина промочила кальцабраку. Всадник, оказавшийся в нескольких шагах от него, внезапно остановился, выверенным и ловким движением приподнялся в седле и, хотя конь еще какое-то время продолжал движение, вынул ногу из стремени и спрыгнул на землю, подняв облако коричневой пыли.

Сверкнул клинок. Движение – простое и плавное – привело Нери в панику. Вытаращив глаза и ухватившись двумя руками за шпагу, он приготовился к защите и с горем пополам отразил удар. Однако ярость напора и тяжесть оружия нападавшего были настолько велики, что юноша не удержался на ногах и покатился по земле.

На зубах у него заскрипела пыль. И все же, понимая, что нельзя терять время, он тут же вскочил на ноги, едва успев защититься от посыпавшегося на него града ударов. Шпага кавалериста казалась Нери сущим проклятием, а нападавший будто играл с юношей: ему словно доставляло удовольствие дожидаться, когда Нери ошибется, чтобы немедля проткнуть его своим клинком, насадив, словно перепела на вертел.

Юноша с трудом представлял себе, как ему удастся выбраться из этого ада, из этого смертельного клубка, где тесно сплелись доспехи, железо и кожа. Почувствовал, как кто-то ударил его в плечо. А противник тем временем вновь атаковал. Нери, пригнувшись, отразил удар и попытался перейти в контратаку, однако кавалерист увернулся, отскочил в сторону и нанес юноше стремительный и мощный удар шпагой по ногам.

Нери ощутил жгучую боль. Левая нога внезапно перестала его слушаться. Почувствовал, как в бедре что-то распухает. Посмотрел на ногу, увидел, как серая кальцабрака делается темной, будто ее захлестнула вышедшая из берегов река, воды которой на жемчужно-серого цвета одежде казались разлитым вином.

Он рухнул на колени. Рана на бедре, из которой фонтаном била кровь, была такой глубокой, что, глядя на нее, Нери не мог понять, как это нога еще не отделилась от тела. Кровь хлестала не переставая. От боли у него полились слезы. И, беспомощно сидя там, на пропитанной потом и кровью земле, он увидел, как кавалерист занес над ним шпагу, а потом, как в день Страшного суда, опустил ее.

Франческо Сфорца нанес мощный удар наискосок: справа налево. Шпага вонзилась в плоть, – отсеченная голова солдата отлетела и потом еще несколько шагов катилась по земле. Из обезглавленного тела хлынул фонтан крови. И то, что еще мгновение назад было флорентийским воином, с глухим стуком рухнуло на землю Луниджаны.

Сфорца поднял забрало шлема. Вокруг, куда ни глянь, терпели сокрушительное поражение солдаты Никколо Фортебраччо. Пехота и кавалерия бежали с поля боя, пытаясь спастись от сокрушительного напора его, Франческо Сфорца, людей.

Сплюнул. Война эта была грязной. Он знал это лучше других. Почестей за нее не получишь, только деньги, – да и разве те жалкие крохи, за которые они уговорились с герцогом Миланским и Гвиниджи ди Лукка, стоили лишений, которые они принуждены терпеть, дабы взять город?

Однако ничего не поделаешь: приказ есть приказ, да и договоренности требуется блюсти, иначе придется Франческо новую работенку искать.

Бросил на землю шлем, подставил ветру мокрые от пота каштановые волосы.

Флоренция, должно быть, находилась на пределе сил, коли сражаться отправляли желторотых юнцов, с горечью подумал он. Убитому только что солдату наверняка было немногим более шестнадцати лет. Да и в том, что тот ничего не смыслил в военном деле, Сфорца тоже мог бы поклясться. И потому участь воина была предрешена в то мгновение, когда под нещадно палящим солнцем он попытался неумело сопротивляться его натиску, неуклюже размахивая длинным, больше его роста, мечом.

Франческо задыхался в этой проклятой кольчуге. Жара не спадала, пот лился ручьями, оставляя на уставшем после тяжелого дня лице мутноватые капли.

Да, времена, никакого уважения, подумалось ему. И к тому же он устал, дьявольски устал. Уже даже не помнил, когда последний раз мылся, и ему хотелось оказаться под освежающими струями воды. Попробовал посмотреть на это с положительной стороны: теперь, по крайней мере, он войдет в Лукку как герой, и Гвиниджи примет его с полагающимися почестями. Наестся до отвала, потом заберется на какую-нибудь пышнотелую крестьянку, а может, и не на одну.

Губы его тронула улыбка. Огляделся: к нему, с трудом передвигая ноги и распихивая у себя на пути мертвых, чьей кровью было пропитано поле битвы, приближался Бартоломео д’Альвиано – ближайший соратник и правая рука Франческо.

– Мой капитан[27], – прошептал Бартоломео: после сражения ему не хватало дыхания, и голос его прерывался, – враг разбит.

– Я и сам вижу, мой славный д’Альвиано, и, позволь добавить, – мы хорошо потрудились сегодня, – отозвался Сфорца. – Полагаю, это собачье отродье Никколо Фортебраччо не скоро сюда сунется, – не скрывая удовлетворения, произнес он.

– Не сомневаюсь, мой капитан.

Д’Альвиано попытался изобразить улыбку, открыв ряд черных гнилых зубов – следствие его нерадивого к ним отношения и невоздержанности в вине.

– Ты-то хотя бы не пострадал?

– Ерунда: парочка царапин, ничего серьезного. Надо сказать, Фортебраччо не очень-то силен в защите.

– Твоя правда, мой старый друг. Знал бы раньше – даже кольчугу надевать не стал бы, – пошутил Сфорца.

– Да уж, жара адская, – вздохнул д’Альвиано.

– Как бы то ни было, и это сражение за нами. А скажи-ка мне, скольких людей мы потеряли?

– Точного подсчета пока нет, мой господин, однако с уверенностью могу утверждать – победу мы одержали полнейшую и неприятеля разгромили вчистую.

– Я держусь того же мнения. Вели предать наших воинов земле, а с неприятеля снять все ценное. Во всяком случае, то, что осталось. А я отправлюсь в авангарде к воротам Лукки. Расположусь там лагерем и буду дожидаться твоего прибытия, чтоб вместе войти в город.

Бартоломео д’Альвиано кивнул и, попрощавшись с Франческо, отправился исполнять полученный приказ.

Сфорца подозвал своего цвета корицы коня, вскочил на него.

Ему вдруг пришло в голову, что жизнь, в общем-то, не так уж плоха. И если удача от него не отвернется, через пару дней он будет спать на чистой постели.

10. Происхождение обязывает

– Я желаю сражаться, понимаешь?

– А обо мне ты подумал? Сфорца идет с войском на Фортебраччо и скоро освободит Лукку. Говорят, что всякий, кто встает у него на пути, падает, как осенняя листва.

Пьеро посмотрел на мать. Глаза Контессины покраснели. По лицу, словно драгоценные камни, катились крупные слезы. Прекрасные алые губы дрожали от страха и обиды. Неужели она и впрямь не понимает? Он должен сражаться! Желает показать отцу и всей Флоренции, из какого теста сделан!

– Я – Медичи, как мой отец, как отец моего отца, ты это понимаешь? Однако нет во мне наклонностей ни к политике, ни к коммерции, – не таков я, матушка, как они! Подсчетов вести не умею, талантами к искусствам и политическим играм не наделен. У меня есть лишь мои руки и сердце, которое бьется для нашего народа.

Контессина, обхватив лицо руками, сидела на кровати с роскошным балдахином и горько всхлипывала.

Пьеро повернулся к ней спиной. Ему было больно видеть слезы матери, однако он не намеревался менять своего решения. Взгляд его задержался на оранжево-красном пламени свечей. Их отблески, словно горящие язычки, затрепетали в зрачках Пьеро. Он знал, что характерами они с отцом не схожи. Как и с дядей Лоренцо. И эта мысль не давала ему покоя. Он желал доказать всем: он – Медичи. А война предоставляла такую редкую возможность. И он не мог ее упустить. Ни при каких обстоятельствах.

В конце концов, в их семье никто не пошел по военной стезе. И почему бы тогда ему не выбрать этот путь? Конечно, сложение он имел довольно хлипкое, да и ремеслу ратному не обучался, однако неплохо владел шпагой.

Размышления его прервала вошедшая в опочивальню бабушка Пиккарда.

Контессина, завидев ее, казалось, оживилась. Подняла голову, выпрямилась, словно к ней вновь вернулось присутствие духа.

Окна в комнаты были открыты, и теплый ветерок доносил разлитые в воздухе пряные и тягучие ароматы августовского вечера. Пиккарда посмотрела на внука, потом – на красавицу-невестку, чьи покрасневшие глаза были еще полны слез.

– Что происходит? – недоуменно спросила она.

– О, мадонна Пиккарда, – начала Контессина, которая не могла упустить такой оказии и решила воспользоваться неожиданным приходом свекрови. – Пьеро не слушает меня. Он намеревается покинуть нас и отправиться сражаться со Сфорца. Однако что в том толку, спрашиваю я, коли участь Фортебраччо уже предрешена?

– Значит, по-твоему, мы должны стоять в стороне и наблюдать, как Милан захватит Лукку, а потом, глядишь, и до нас доберется?

В голосе Пьеро звучало невыразимое отчаяние.

Пиккарда глянула на внука так, будто хотела глазами метнуть в него невидимые стрелы.

– Так ли это, Пьеро?

– Что?

– Что ты желаешь завербоваться в солдаты к Фортебраччо?

– Я желаю сражаться за мой город, – произнес он твердо, и на сей раз в его словах слышался с трудом сдерживаемый гнев.

Пиккарда даже бровью не повела.

– А ты знаешь, что произошло?

Пьеро понятия не имел, о чем речь.

– Франческо Сфорца дошел до Валь-ди-Ньеволе и продвигается вперед, не встречая на своем пути почти никакого сопротивления. А несколько дней назад он расположился лагерем в Луниджане. Полагаю, нет нужды говорить, что дни Фортебраччо сочтены? И именно потому твой отец и дядя покинули Флоренцию.

От изумления Пьеро вытаращил глаза.

– Тебя это удивляет?

– Однако… И куда они направились? – только и смог вымолвить он.

Пиккарда прищурилась, так что глаза ее превратились в две светлые щелочки. Пьеро еще многому надлежит научиться. Матери бы следовало быть с ним построже, однако если Контессина не справляется, так она и сама могла взяться за воспитание внука.

– Козимо и Лоренцо отправились в Монтеспертоли к Никколо да Уццано, первейшему нашему союзнику в политических делах. Потому как надобно заручиться его поддержкой и растолковать ему, что у Медичи нет намерения поддерживать войну, однако же и позволить Сфорца дойти беспрепятственно до Лукки тоже никак нельзя.

– И как они это сделают? – задала наивный вопрос Контессина, слушавшая свекровь с вниманием, какого могла бы удостоиться лишь мудрейшая из женщин.

Пиккарда посмотрела ей прямо в глаза. Вздохнула.

– Моя дорогая, они это сделают с помощью единственного убедительного для Сфорца средства – денег. Однако мы не знаем, сочтет ли он золотые монеты достаточно весомым аргументом. Вот почему, если им не повезет в Луниджане, Лоренцо отправится в Рим: не только проверить, хорошо ли управляют банком и какую прибыль он дает, но и чтобы при удобном случае попасть на прием к папе. По счастью, наша семья всегда пользовалась расположением понтифика, во всяком случае, с того дня, когда Джованни – очень дальновидно – решил помочь Бальтазару Коссе, впоследствии взошедшему на римский престол под именем Иоанн XXIII, а потом и нынешнему понтифику Мартину V. Удастся ли обойтись только лишь золотыми монетами? Я беспрестанно задаюсь этим вопросом и в глубине души надеюсь – да. Однако если вдруг плану Козимо не суждено осуществиться, то понтифик уж точно сможет повлиять на исход этой кровопролитной войны.

– И значит?.. – нерешительно спросил Пьеро, который прекрасно знал, что спорить с бабушкой не имеет смысла. Последнее слово всегда оставалось за ней; и сейчас перед железным характером Пиккарды прежний пыл и горячность Пьеро, казалось, таяли, словно весенний снег в лучах яркого солнца.

– И значит, мой обожаемый внук, ты разве не видишь, что все твои благородные порывы стали бы бессмысленной жертвой? Сражения выигрываются не на поле боя, а много раньше. Помни это всегда! Ты принадлежишь к семье банкиров, политиков, людей искусства, а не вояк. Употреби во благо воспитание, данное тебе отцом: не всем выпадает удача иметь в наставниках Карло Марсуппини[28] и Антонио Пачини[29]. Тебе должно быть благодарным родителю, что имеешь возможность науки и искусства постигать, а потому каждое мгновение жизни следует тратить с пользой, что означает – перенимать и изучать. Придет день, когда ответственность за семью Медичи ляжет на твои плечи, вот тогда ты, так много получивший, должен будешь и взамен что-то дать!

Пиккарда – словно хотела, чтобы внук запомнил ее слова, – подняла для пущей выразительности указательный палец. Была в ней такая несгибаемая твердость характера и такая непререкаемая строгость, что она смогла во мгновение ока урезонить юношу.

Контессину, молчавшую все это время, переполняло восхищение свекровью.

Прошло всего несколько месяцев после смерти Джованни, однако, казалось, потеря любимого мужа не только не сломила Пиккарду, а напротив – с каждым днем она делалась все сильнее.

– А сейчас займись вечерним туалетом и укладывайся спать, – произнесла она напоследок, обратившись к Пьеро. – А мы станет молиться Всевышнему, дабы переговоры твоего отца имели благоприятный исход.

11. Триумф

Восседая на своем великолепном скакуне цвета корицы, Франческо Сфорца, гордо выпятив грудь, торжественно въезжал в Лукку. И хотя все тело его болело, да и усталость последних дней, проведенных в сражениях, давала о себе знать, капитан старался этого не показывать и буквально светился радостью. Его длинные, мокрые от пота волосы и сверкающие, богато украшенные чеканкой доспехи переливались в лучах нещадно палящего солнца. Как бы ему хотелось снять их и остаться в одной тунике: Франческо с трудом переносил жару. Однако ему хорошо заплатят. Военное ремесло требовало зрелищности, а победа – справедливо заслуживала пышности. А пышность принуждала к небольшим жертвам. Это триумфальное шествие было необходимо, а посему приходилось стискивать зубы… и потеть.

По мнению Паоло Гвиниджи, единоличного властителя Лукки и человека, нанявшего Сфорца, именно зрелища страстно желал народ.

И действительно: жители стекались вереницами по узким улочкам города, заполняли площади, толкались в тесных проулках, размахивали белыми и красными – цвета города – кусками материи; и, признаться, созерцание этой ликующей толпы пьянило и будоражило капитана.

Гарцевавший во главе колонны рядом с Франческо Сфорца Бартоломео д’Альвиано смотрел по сторонам, не зная, на чем остановить взгляд.

Из узких окошек домов-башень дамы благородного сословия кидали цветы и шептали едва слышно любовные призывы; пополанки, выставляя напоказ белые груди и бросая многообещающие взгляды, вопили, словно пышность шествия ударила им в голову; мужчины восторженно выкрикивали имя освободившего их от ига флорентийцев Сфорца. Дети, сидящие на плечах у отцов, с вытаращенными от изумления глазами разглядывали парадный наряд капитана, возглавляющего войско победителей.

Если бы они знали, чем на самом деле ему приходилось заниматься, подумал Франческо. Хватать и убивать из-за спины – вот его ремесло. Играть грязно всегда и при любых обстоятельствах. На войне не существовало правил и приличий, только изворотливость и хитрость, дабы спасти свою шкуру. И капитан это прекрасно знал. С помощью подкупа и обмана он выиграл намного больше сражений, нежели меряясь силой в честном бою. Однако сейчас это не имело ровно никакого значения. Да и к тому же, когда доходило до рукопашной, он уж точно в кустах не прятался.

По правде говоря, он вообще никогда не прятался и не отступал.

Для него жители Флоренции и Лукки, Сиены и Пизы являли собой всего лишь стаю бешеных псов, единственной целью жизни которых было перегрызть друг другу глотки во имя какой-то самозваной гегемонии, которую ни одним, ни другим не удавалось навязать соседям.

Восторженные крики толпы оглашали округу. Бело-красные, сморщенные от нестерпимой жары августовского дня штандарты Лукки застыли в неподвижном воздухе.

В этом хаосе и неразберихе под нещадно палящим солнцем Франческо и Бартоломео, гордо выпятив грудь, проследовали во главе колонны по городу и наконец оказались у цитадели; неприступная крепость с двадцатью девятью башнями, ворота которой охраняли вооруженные стражники в бело-красных – цветах синьории Лукки – доспехах, высилась перед ними во всей своей мощи и величии.

– Однако, – вырвалось у д’Альвиано, – весьма странно: правитель города, а прячется от своих жителей за высокими стенами.

– Его дни уже сочтены, – тихо произнес Франческо Сфорца. – Знаешь, как его называют?

– Нет, и как? – отозвался Бартоломео.

– Женоубийца, – ответил Сфорца.

– Любопытное прозвище… И почему же?

– Потому, что за двадцать лет он сменил четырех жен: Мария Катерина дельи Антельминелли, выданная замуж в одиннадцать лет, умерла сразу после родов; Илария дель Карретто тоже оставила этот мир, родив второго сына; потом Пьячентина да Варано и Якопа Тринчи.

– Господи всемогущий, прямо гекатомба[30] какая-то.

– Так и есть. Теперь понимаешь, с кем приходится иметь дело? С ядовитым змеем, это я тебе говорю. Потому, мой славный друг, предоставь разговоры мне, – боюсь, что сражаться придется за каждый дукат. По этой причине ставлю тебя в известность, что сегодняшним же вечером на берег Серкьо в наш лагерь пожалуют посланники Флоренции. Они прибудут ко мне с предложениями. Потому еще раз прошу: будь нем, как рыба.

– Посланники из Флоренции? – недоверчиво спросил д’Альвиано.

– Козимо де Медичи.

– Никак не меньше!

– А ты как думал.

С этими словами Франческо Сфорца направился к воротам цитадели. Д’Альвиано и его люди проследовали за ним, и вскорости все они скрылись за массивными крепостными воротами, которые тотчас же опустились за их спинами, оставив празднующих победу горожан и наполненный восторженными и ликующими криками воздух Лукки за толстыми, непроницаемыми стенами.

– О, мои славные друзья, – обратился хозяин дома Паоло Гвиниджи к Франческо Сфорца и Бартоломео д’Альвиано, встречая их в зале синьории. Необычайная радость, звучавшая в голосе, вовсе не вязалась с нахмуренным лицом, которому кудрявая, заостренная борода еще более придавала схожести с хищным стервятником.

Наряд его состоял из роскошной, короткой казакки[31] темно-синего цвета, богато украшенной серебряными лентами и тесьмой и повязанной в талии изысканным шелковым кушаком. Гвиниджи их ждал.

– Мой драгоценнейший господин, как поживаете? – спросил Франческо Сфорца.

– Хорошо, особенно когда имею честь принимать вас в моем скромном жилище. Полагаю, Флоренция теперь поумерит свой захватнический пыл и поостережется нападать на Лукку.

– Полностью согласен, – подтвердил Сфорца. – Никколо Фортебраччо потерпел столь сокрушительное поражение в Луниджане, что теперь и близко не подойдет к городу, – по крайней мере, пока вас защищаю я.

– Святая правда, – воскликнул Гвиниджи, устремив указательный палец к небу, будто на него только что снизошло божественное озарение, – именно в этом суть! Потому как, мой славный друг, я могу спать спокойно, только пока вы стоите на подступах к Лукке. Ведь, несмотря на воодушевление, какое вы имели возможность наблюдать, большой любовью народа я не пользуюсь!

– Ужели это правда? – притворно удивившись, спросил Сфорца.

Паоло Гвиниджи, казалось, не заметил довольной ухмылки, которую позволил себе капитан, и продолжил как ни в чем не бывало.

– Неблагодарные! – с легким оттенком отвращения в голосе воскликнул он. – Я не покладая рук, днями и ночами тружусь на их благо, заказываю произведения искусства, построил эту неприступную крепость, дабы защитить их, и… вот благодарность!

– Вы построили ее для них или для себя, мой господин?

Сфорца не намеревался отказывать себе в удовольствии, а потому не преминул поддеть хозяина дома.

Гвиниджи уловил иронию и, будучи человеком остроумным, не мог позволить, чтобы реплика Франческо осталась без ответа, а потому глубокомысленно и тонко подметил:

– Бросьте, капитан: господин, народ – ну разве сие не одно и то же?

– Разумеется, разумеется, – согласился Сфорца и перешел к сути. – Следовательно, вы могли бы, согласно нашим договоренностям и соглашениям, уплатить мне остаток в десять тысяч дукатов и добавить столько же в качестве задатка в счет моих будущих услуг? Я потерял по меньшей мере сотню из моих людей, а защита, как вам известно, дело весьма затратное.

– Долг платежом красен, – незамедлительно отозвался Паоло Гвиниджи. Щелкнул пальцами, и в зале тотчас же появились двое мужчин: они внесли массивный сундук и поставили его перед капитаном наемников.

– Мессеры, – торжественно начал правитель Лукки, – полюбуйтесь: десять тысяч золотых дукатов. Вы их заработали.

Бартоломео д’Альвиано, увидев открытый сундук, доверху наполненный переливающимися на свету монетами, застыл, словно ослепленный сиянием.

Однако не таков был Франческо Сфорца, чтобы довольствоваться крохами.

– Хорошо. Мы в расчете. Однако же оплата касалась работы выполненной, а как мы поступим с нашими уговорами на будущее?