Медичи. Владыки Флоренции

– Хорошо, – произнес после недолгого раздумья, – поступим так. Ты проверишь, справедливы ли наши догадки касаемо отравления. Домашних посвящать не будем. Надлежит истребить всякую тень подозрений, либо облечь их достоверность в форму. Если же и впрямь отец умер не своей смертью, я желаю взглянуть в глаза человеку, лишившему его жизни.

– Непременно, брат, я не успокоюсь, покуда этот аспид с человеческим лицом не получит имя.

– Да будет так. Однако надо возвращаться – нас, наверное, уже заждались.

Лоренцо кивнул, и они вошли в дом.

А на сердце тяжелым камнем давило мрачное предчувствие.

4. Последняя воля

Во дворце для прощания с покойным и чтения молитв устроили зал.

Отдать последнюю дань Джованни приходили представители самых влиятельных семей Флоренции. Даже те, кто при жизни считал его заклятым врагом. Среди последних, конечно, Альбицци, негласные хозяева города. Лицо Ринальдо[8], как всегда, выражало презрительное высокомерие. И все же избежать прощального визита он не мог. Два дня в палаццо Медичи тянулся непрерывный поток людей из самых именитых и уважаемых семейств города.

После того как все закончилось и торжественно, но без излишней помпы, отслужили похоронную мессу, Козимо, Лоренцо и их супруги собрались в одном из залов дворца, дабы выслушать последнюю волю отца.

Иларионе де Барди, поверенный семьи и близкий друг и душеприказчик Джованни, только что вскрыл печати на свитке и готовился огласить последнюю волю усопшего. Лоренцо выглядел озабоченным. Казалось, его одолевали какие-то мрачные мысли. Наверняка ему что-то удалось узнать, подумал Козимо. Очень скоро они обсудят, как продвигается дело. А тем временем Иларионе начал читать:

– Дети мои, единственные мои наследники, посланием сим извещаю вас, что решил я не составлять завещания, потому как уже давно поставил вас себе в помощь на руководство банком, поручив вам дела, касаемые управления оным и всякой иной деятельностью. Знаю, что время, означенное мне волей Господа нашего в день появления моего на свет, истекло, и не покривлю душой, если скажу, что умираю в спокойствии, потому как вас оставляю в здравии, достатке и благополучии, а также в силах и возможностях жить во Флоренции достойно и честно, как и приличествует вам, в кругу друзей и при полной их поддержке. Чувствую, что могу сказать – смерть меня не страшит, потому как понимание имею твердое и ясное о том, что не обидел никого при жизни, а и паче того, по мере возможностей моих, дела благие вершил и нуждающимся помощь оказывал. Посему призываю и вас поступать так же. И коли жить вы желаете в уважении и без страха – надобно блюсти законы, не отбирать у ближнего принадлежащего ему по праву, и тогда зависть людская и опасности обойдут вас стороной. Говорю сие, дабы запомнили вы крепко-накрепко: там, где начинается свобода других, ваша – заканчивается, а и потому еще, что ненавидит человек не за то, чего ему не дадено, а за то, что у него отнято. Посему пекитесь о своих делах – и воздастся вам за труды, да во сто крат боле, нежели тем алчным и до чужого добра охочим, что состоянья свои на ветер пускают, а под конец жизни существованье влачат жалкое и безрадостное. Уверен я, что лишь в соблюдении сих простых правил здравого смысла мне удалось – вопреки проискам недругов, поражениям и разочарованиям, омрачающим порою нашу жизнь, – не только сохранить репутацию мою в этом городе незапятнанной, а и даже укрепить ее. Не сомневаюсь я, что, следуя сим советам, сохраните вы и умножите вашу. А коли предпочтете вести себя иным манером, так с той же уверенностью скажу, что конец вас ожидает печальный, и схож он будет с концом тех, кто и свою жизнь погубил, и на близких своих навлек все мыслимые несчастья. Благословляю вас, дети мои.

Иларионе замолчал. По лицу Пиккарды текли слезы. Плакала она беззвучно, только на щеках оставались влажные дорожки. Достала платок из тончайшего льна, вытерла глаза. Она не вымолвила ни единого слова: ей хотелось, чтоб воля и слова Джованни подольше оставались в воздухе, чтоб отпечатались в памяти и стали для сыновей непреложным кодексом поведения.

После недолгой паузы Иларионе задал, казалось бы, очевидный, однако совершенно справедливый вопрос:

– Теперь, когда воля Джованни исполнена, я спрашиваю вас: как мы поступим с банком?

Слово взял Козимо.

– Для начала созовем всех факторов[9] – пусть они прибудут во Флоренцию с докладом о том, как обстоят дела в наших филиалах в Италии. Заняться этим я прошу тебя, Иларионе.

Поверенный семьи Медичи с достоинством кивнул.

После чего откланялся и покинул зал.

Пиккарда, ожидавшая Козимо в домашней библиотеке, встретила его пристальным и твердым взглядом; обычно это означало, что она собирается сообщить что-то важное.

Мать сидела в изящном, обитом бархатом кресле. В камине потрескивали раскаленные докрасна угли, и время от времени к кессонному потолку, словно мятежные светлячки, устремлялись искорки.

Длинные, теплого каштанового цвета волосы Пиккарды поддерживал расшитый, отделанный по краю жемчугом чепец; ниспадающий на плечи капюшон переливался золотыми нитями и драгоценными каменьями. Подбитая мехом чоппа[10] цвета лазурита – близкого к насыщенному индиго, – выгодно оттенявшая ее темные глаза, была туго повязана великолепным серебряным поясом. Ей приходилось придерживать руками тяжелые складки наряда – сей невольный жест со всей очевидностью указывал на впечатляющее количество роскошной ткани, пошедшей на изготовление платья. Манжеты длинных, расширяющихся в локте и тем напоминающих формой птичий зоб рукавов, как и пояс, были украшены серебряным шитьем и имели разрез, через который проглядывали узкие рукава гамурры[11] из серого тисненого бархата, на изготовление которых, без сомнений, потребовалось немало долгих часов кропотливейшего труда.

Даже несмотря на тяжесть и горечь утраты, Пиккарда была прекрасна и полна решимости поговорить с сыном – дабы увериться, что он в полной мере осознаёт, какая ответственность ложится теперь на его плечи. Конечно, Козимо неглуп, однако для человека, которому надлежало распоряжаться огромным наследством, страстное увлечение искусствами и художниками могло стать, по ее мнению, помехой. А потому Пиккарда не могла позволить, чтобы меж ней и сыном оставались недомолвки или недопонимания. Она желала убедиться – Козимо осознаёт, что его ожидает.

– Сын мой, – начала она, – сказать яснее и с большей любовью, нежели сделал твой отец, невозможно. И все же уверена я, что, находясь на смертном одре, дал он тебе и другие наказы. Флоренция – она как своенравный племенной жеребец: при всем своем великолепии нуждается в твердой руке. Каждый день. И на пути своем ты встретишь не только тех, кто готов помочь и поддержать твои начинания, но и бездельников и негодяев, готовых без колебаний перерезать тебе горло, а еще и врагов: хитрых, изощренных, которые попытаются воспользоваться твоей честностью и добрым сердцем.

– Я не так неискушен, матушка, – возразил Козимо, подумав о том, как недалеки от истины ее слова.

– Позволь мне продолжить. Знаю, что ты не таков и что стараний для процветания семьи приложил немало, однако со смертью Джованни все усложняется, сын мой. Не сомневаюсь, ты найдешь свою дорогу и сумеешь пройти по ней, не поступившись убеждениями и не нарушив отцовской воли. Я лишь прошу тебя не сворачивать с верного пути, а для того в поступках и деяниях своих взять за пример стоиков, сие означает – стремиться к общему благу, соблюдать во всем умеренность, также не ставить себя выше рядовых граждан и не кичиться тем, что имеешь. Знай, что отныне я всегда буду рядом, и главнейшей моей заботой станет – следить, дабы семья наша тебе во всем поддержку оказывала. Однако помни: хоть банк наш и процветает, а род Медичи уважаем и влиятелен, – коварных врагов у нас много. В особенности говорю я о Ринальдо дельи Альбицци. Остерегайся иметь с ним дело, от интриг его политических держись подальше. Помни – человек он безжалостный и в средствах неразборчивый. Амбициям его границы неведомы, и я уверена – он ничем не погнушается, лишь бы тебе навредить.

– Я буду настороже, матушка, и сумею постоять за себя.

– Разумеется, можешь во всем положиться на брата. Я всегда считала, что характеры ваши и душевный склад удивительно дополняют друг друга. Он – стремительный, порывистый; ты – рассудительный, взвешенный. Там, где Лоренцо действует, ты размышляешь и лишь затем, имея перед собой полную картину, предпринимаешь что-либо, – сия замечательная и полезная черта очень пригодится в жизни. Будьте всегда рядом, слушайте и уважайте мнение друг друга. Возвращаясь к тому, что тебя ожидает: старайся заниматься своими делами, однако помни – важно предвидеть шаги противника. Джованни всегда с невероятным упорством избегал участия в политической жизни города, я же, напротив, была с ним в этом не согласна. Полагаю, следует придерживаться золотой середины – оставаясь близким к народу, нашему давнему союзнику, не отказываться в то же время от политических должностей и ролей общественных: так и простому люду посодействуешь, и заботы сословия благородного уважишь, и поддержку влиятельных семей сохранишь. В общем, сын мой, хочу сказать, что, дабы поддержку себе обеспечить удвоенную, отстраняться более от политики нельзя.

Козимо прекрасно понимал: советы матери мудры и справедливы. Почтительно кивнул. Однако Пиккарда еще не закончила.

– Не мне тебе рассказывать, что Джусто Ландини, подстрекаемый, как говорят, Джованни ди Контуджи, поднял восстание в Вольтерре. И причины того кроются в Кадастре[12], который приняли при поддержке твоего отца. Говорю сие, потому как мы не можем оставаться в стороне и должны сделать выбор. Рвение, с коим ты отдаешься работам по возведению купола, достойно всяческих похвал, однако и отстраняться от жизни политической долее нельзя – сие может дорого нам обойтись. Посему подумай и об этом. Я не прошу тебя уйти с головой в политику – такой внезапный интерес к делам общественным крайне насторожил бы Ринальдо дельи Альбицци, однако ж и позволить ему и его семье принимать все важные для города решения мы тоже не можем. Флоренция стоит на пороге войны с Вольтеррой, и наша позиция должна быть ясной.

– С другой стороны, предать пополанов[13] и плебс[14] мы тоже не можем, – заметил Козимо. – Кадастр, горячо поддержанный нашим отцом, помог именно простым жителям Флоренции: ведь основное бремя налогов возложили на знать.

– Однако Ринальдо дельи Альбицци так и не простил этого отцу. И сейчас мы не можем пойти против него – вот что я пытаюсь сказать тебе.

– Знаю. Ринальдо расправляется с несогласными, потому пошел со своими людьми и Паллой Строцци против Джусто Ландини.

– Именно. Твой отец встал бы на сторону нобилей[15], однако сделал бы это, не принимая слишком категоричную позицию. И сделал бы правильно. Дать понять, на чьей мы стороне, – вот что сейчас важно. Говорю сие, дабы донести: ты более не можешь позволить себе жить по своей охоте, не держась ясной политической линии, а и тем паче разглашая свои намерения. А значит, не отрекаясь от того, о чем имел радение отец, тебе должно поддержать Флоренцию. Ведь Джованни стремился подчинить то, чем владеешь, – а значит, и то, чем жертвуешь на общее благо, – принципам пропорции, и в том не было ничего дурного. А посему я не вижу противоречия в том, чтоб поддерживать сей принцип и воспротивиться мятежу в восставшем против Флоренции городе.

– Это мне известно, – вздохнул Козимо, – думаю, что – дабы не возникло ощущения, будто я в такой час желаю выделиться без меры, – все же примкну к знатным семействам, однако сохраняя в то же время наше положение защитников народа и всякого простого люда. Ведь если мы потеряем доверие обычных жителей, все, о чем радел отец, пойдет прахом.

Пиккарда согласно кивнула. Козимо рассуждал здраво и взвешенно. Лицо ее озарила – пусть и проникнутая горечью утраты – улыбка. Однако не успела она вымолвить и слова, как в библиотеку ворвалась Контессина.

Глаза ее были широко распахнуты, – казалось, в нее вселился дьявол.

– Джусто Ландини… – закричала она срывающимся голосом. – Джусто Ландини мертв: убит Арколано и его приспешниками![16]

5. Ринальдо дельи Альбицци

– Наконец-то старик отдал богу душу, Медичи теперь не скоро оправятся.

Ринальдо дельи Альбицци ликовал. В нарядном фарсетто[17] из зеленой парчи и кальцабраке[18] того же цвета он сидел в трактире небольшого постоялого двора. Палла Строцци поглядывал на него искоса:

– К чему это ты ведешь? Полагаешь, сейчас самое время нанести удар по этим проклятым ростовщикам?

Ринальдо, словно не слыша вопроса, поправил каштановые кудри. Снял кожаные перчатки и бросил их на деревянный стол. Он не сводил хищно блестевших глаз с приближавшейся к ним прекрасной трактирщицы. Так и не удостоив ответом Паллу. Ринальдо нравилось заставлять ждать. Таков был его излюбленный способ подчеркнуть существовавшее меж ними, несмотря ни на что, различие. Семья Строцци влиятельная, слов нет, однако не настолько, как Альбицци. Да и сам Палла – всего лишь жалкий гуманист, бумагомаратель, пусть и не без способностей, однако совершенно никчемный. Дабы чего-то достичь, требовались напор и жажда крови, – а он напрочь лишен и того и другого.

– Принеси-ка нам ногу ягненка, – обратился он к прекрасной трактирщице, – а еще хлеба и красного вина. Да поторопись – голодны мы после сражений изнурительных.

Пока женщина, шурша подолом юбки, шла на кухню, Ринальдо нет-нет да и поглядывал на нее. Открытое лицо, длинные черные волосы, карие глаза с золотистыми крапинками. Что-то неуловимое в ее формах будоражило ему кровь.

– Забавно видеть, как ты похваляешься воинскими подвигами, когда мы и пальцем не пошевелили… Полагаю, это составляет часть твоего сомнительного способа сражать наповал простолюдинок, – заметил Палла Строцци, в голосе которого звучали обиженные нотки. Он не выносил эту манеру Альбицци не отвечать. А случалось такое чаще, чем ему бы того хотелось.

Вместо ответа Ринальдо улыбнулся.

Перевел взгляд на сидящего напротив Паллу.

– Мой славный Палла, – заговорил он, – начну издалека. Разве Совет Десяти[19] не поручил нам встать во главе войска в походе на Вольтерру, дабы подавить восстание, и разве не наладилось все без нашего вмешательства? Ведь ты же видел ее – голову Джусто Ландини, насаженную на кол! И помнишь, что подвигло Джусто восстать против Флоренции, разве нет?

– Еще бы! – воскликнул Строцци. – Все из-за новых налогов, взимаемых по Кадастру.

– Предложенному кем?.. – подначивал Ринальдо дельи Альбицци.

– Джованни де Медичи.

– Именно.

– Однако расплата за неслыханную дерзость пришла Джусто от его же сограждан. Арколано со своими приспешниками отрубили ему голову.

– Позволю себе добавить, что таким образом, как верно ты подметил, они избавили от грязной работы нас. Совесть наша чиста, как майское небо в ясный день, и к тому же мы увенчаны славой, потому как вернули Вольтерру под надежное крыло Флоренции.

– Даже не шевельнув пальцем, – заключил Палла Строцци.

– Точней не скажешь. Идем дальше, – продолжил Ринальдо. – Не секрет, что Никколо Фортебраччо прозябает в Фучеккьо, – сие так же верно, как и то, что именно Джованни Медичи более остальных во Флоренции ратовал за мир, и сей факт привел к тому, что Никколо оказался не у дел. Тебе есть что возразить?

– Я же не безумец, – раздраженно отозвался Строцци, – однако не надо со мной играть, Альбицци.

– Я и не думаю, ты сам скоро все поймешь. Итак: то, что восставшую Вольтерру благодаря хитроумно разыгранному мессером Арколано плану вернули Флоренции, obtorto collo[20], сомнений не вызывает.

– Если убийство Джусто Ландини позволительно именовать хитроумно разыгранным планом.

Ринальдо раздраженно отмахнулся. Он не выносил притворного правдолюбия Паллы – к чему подчеркивать столь незначительные детали?

– Глупости, – возразил он, – вряд ли мы вправе рассчитывать, что Флоренция станет нашей, если даже крови не готовы пролить.

– Ну за этим-то дело не станет, Альбицци, я лишь предпочитаю называть вещи своими именами. – Палла прекрасно понимал, что, настаивая на своем, выведет собеседника из себя, и делал это намеренно. В конце концов, разве он не ровня Ринальдо: ни в чем ему не уступает.

– Друг мой, давай не вдаваться в излишние тонкости. Прибереги свои уловки для других. Вернемся к нашим делам: Никколо Фортебраччо только и ждет повода, дабы вновь начать опустошать города и насиловать женщин…

– И как с ним не согласиться? – прервал его Палла, пожирая глазами прекрасную трактирщицу, которая принесла ароматный хлеб, кувшин черного, как смертный грех, вина и два деревянных кубка. Она наклонилась над столом, и глубокий вырез ее простого платья открыл взору собеседников белоснежную упругую грудь. Палла даже щелкнул языком – так, словно отведал изысканнейшее лакомство.

Женщина, казалось, не обратила на это внимания и, провожаемая взглядом Строцци, вернулась на кухню.

– Ты бы не за трактирщицами волочился, а слушал меня да не прерывал, старый греховодник, – не преминул упрекнуть его Альбицци. – Вижу, и ты разделяешь неуемные аппетиты Фортебраччо, однако речь сейчас не о том!

– А о чем, ради всего святого? – спросил, разливая вино, Строцци и тут же осушил свой бокал, ощутив, как живительный нектар приятным теплом разливается по телу.

– О том, что хочу тебе втолковать: славно бы развязать войну. Только втянув город в очередное кровавое противостояние, мы ввергнем его в полный хаос, а значит, и без труда станем в нем хозяевами.

– Ты так в самом деле считаешь? – Лицо Паллы выражало недоумение, и потому он засыпал Ринальдо вопросами. – В самом деле уверен, что подобная стратегия наилучшая? Правильно ли я понял: ты намереваешься вступить в тайный сговор с Фортебраччо и, воспользовавшись обидой, которую он затаил против жителей Флоренции, подвигнуть его на войну с Республикой, а потом благодаря, если можно так выразиться, пролитой им крови и посеянному ужасу завладеть городом?

– Ну да, замысел мой таков, к тому же и война, в общем-то, ненастоящая. Поубивает Фортебраччо мелких людишек, глядишь, под горячую руку и Козимо со всем семейством подвернется, и вот тогда вступим мы: остановим грабежи и убийства – таков ведь уговор – и с легкостью, не замарав рук, захватим власть. Ты так не считаешь?

Палла покачал головой.

– Совсем меня не убедил, – произнес неуверенно. – Не лучше ли подождать более подходящего случая? Ты ведь знаешь, что Никколо да Уццано дружен с Медичи, и коли придет на помощь Козимо, одолеть его и завладеть городом будет не так просто, как ты говоришь.

– И что ты тогда предлагаешь?! – взорвался Альбицци. – Джованни де Медичи умер, его состояние и бразды правления семейными делами перейдут в руки сыновей. Лоренцо предсказуем, Козимо же не так прост. Он не раз доказывал свое умение достойно выходить из сложных ситуаций. Купол главного собора города – Санта-Мария дель Фьоре – возводится при его поддержке, и всем известно об отношении к нему Святого престола. Конечно, он прикидывается великим меценатом и делает вид, будто держится в стороне от распрей и дрязг, однако на самом деле изворотлив и безжалостен, как отец, а может, и поболе. Правда заключается в том, что он – ростовщик и готов подкупить любого и, ежели мы его не остановим, не только нас подомнет, а и всю Республику к рукам приберет.

Палла раздраженно фыркнул:

– Да уж, а ведь учитывая, что заказчиком этого грандиозного сооружения выступила Опера-дель-Дуомо, купол Санта-Мария дель Фьоре – это не только дело Медичи и этого выскочки Филиппо Брунеллески, который, насколько я осведомлен, разошелся не на шутку…

– Это уж слишком! – оборвал его на этот раз Ринальдо.

– Да, слишком, – с готовностью согласился Палла, – и что еще хуже: оттеснил Лоренцо Гиберти, а ведь его, как и Филиппо, назначили следить за строительством!

– Да, да, знаю – тебе это словно кость в горле, однако придется смириться, разглагольствования о культуре наших проблем не разрешат! – снова вскипел Ринальдо, с трудом выносивший постоянные отклонения собеседника от темы, да еще и касаемые материи, совершенно ему чуждой и далекой, – искусства.

– В любом случае, – продолжил Строцци, – не вижу, какую выгоду мы извлечем, разорив наш город лишь для того, чтобы прикончить Козимо. Проще нанять пару убийц. Разве не разумней отдать на растерзание Фортебраччо не Флоренцию, а другой город? И возможно, даже заручиться поддержкой Совета Десяти?

В воздухе еще звучали заманчивые, полные намеков слова, когда трактирщица вынесла деревянный поднос; на огромном блюде дымилась разрезанная пополам нога ягненка. От двух небольших мисок шел аромат томленой чечевицы.

– Восхитительно, – невольно вырвалось у Ринальдо, когда кушанья оказались на столе. – Что ты говорил?

– Говорил, что, полагаю, нам более повезет, ежели мы сумеем убедить Фортебраччо направить свои кровавые интересы в сторону Лукки.

– И какая нам от того выгода?

– А такая, что под предлогом расширения территорий мы узаконим новую войну, однако при этом нам не придется пособничать нападению на наш город. Ибо сие представляется мне чистым безумием. Скажу больше. В первой части твой план безупречен: набить карманы Фортебраччо, дабы пробудить его воинственный дух. Только вот натравил бы я его на Лукку. Ты ведь сам говорил, что ему до смерти наскучила однообразная жизнь в Фучеккьо, что он опасен и неуправляем, – разве сие не является прекрасным оправданием того, что, желая утолить кровавые аппетиты Фортебраччо, мы направим его против города Паоло Гвиниджи. Я вхожу в Совет Десяти, у нас обоих есть верные союзники – потому, полагаю, мы без труда убедим верховную магистратуру высказаться в поддержку военной кампании, дабы раз и навсегда утвердить в Лукке наше господство. В точности как случилось с Вольтеррой. Фортебраччо нападет на город и возьмет его в осаду. И в очередной раз именно мы, посланники Флоренции, принесем мир и спокойствие в побежденную и разоренную Лукку, обеспечив себе тем самым поддержку тощих пополанов и простых жителей Флоренции, да к тому же укрепим наши позиции в городе против Медичи, ведь мы – спасем Республику.

Альбицци размышлял. Идея казалась не такой и плохой, однако Палла слишком уж витиевато излагал мысли.

Не произнеся ни слова, Ринальдо взял ногу ягненка, ухватил зубами и оторвал кусок сочного мяса от белой косточки.

Они только что одержали верх над Вольтеррой, однако останавливаться нельзя, в этом он был согласен с Паллой, а мысль еще более усилить свою власть и политическое влияние посредством военного превосходства и расширения флорентийского господства казалась ему очень неглупым ходом, дабы свести почти на нет роль Козимо де Медичи. Да и потом, на войне всякое может случиться: кинжал в спину, фатальный взмах шпаги… Смерть таилась повсюду, и Ринальдо намеревался сам решать, когда, как и с кем это произойдет. Роль наблюдателя его не устраивала.

– Ну что ж, решено, война так война, – произнес он, подняв кубок. Палла Строцци последовал его примеру, поддержав тост.

– Заставим замолчать этого проклятого отпрыска дома Медичи. – Ринальдо осушил кубок. Вино, оставшееся на губах, в желтом свете свечей казалось запекшейся кровью. Зловеще хмыкнул. – Дни Козимо сочтены, – добавил, понизив голос.

6. Парфюмерша

В том, что касалось ядов, Лоренцо нельзя было назвать новичком. Страсть к травам и порошкам, унаследованная от матери, являлась одним из его многих достоинств. Он не учился аптекарскому ремеслу, не владел передающимися из поколения в поколение секретами алхимии, и все же кое-что из материнского увлечения не прошло для него бесследно – по крайней мере, он знал, кто из аптекарей во Флоренции мог без особого труда раздобыть ядовитые порошки и травы.

Не сказать, что сие знание очень облегчало задачу, однако в любом случае могло служить отправной точкой; ведь, говоря начистоту, он почти не сомневался, что отец умер не своей смертью. Что-то подсказывало ему: у такой внезапной и скоротечной болезни имелся пособник.

Кем он являлся и зачем на это пошел – Лоренцо пока не знал.

Вопросы роились в его голове, а вероятные ответы лишь множили их. Потому он решил подойти к делу без излишней спешки, следуя – надо сказать, довольно разумно – надежному и испытанному методу: добраться до истоков преступного замысла, начав с последнего дня жизни Джованни.

Потому сразу после похорон Лоренцо приступил к исполнению плана: несколько дней с пристрастием, переходящим временами границы дозволенного, допрашивал аптекарей, которые, на его взгляд, могли дать полезную информацию. Конечно, он рисковал и пару раз переусердствовал, однако, с другой стороны, все знали, кем он являлся и, что еще важнее, кого представлял. Потому даже те, с кем уж и вовсе не миндальничали, поостереглись жаловаться – иметь такого врага, как Медичи, небезопасно. Однако приходилось признать, что все это ни к чему не привело – Лоренцо не продвинулся ни на шаг.