Ангелы с чудовищами долго не живут

— Берем, почему нет, — усмехается он, окинув мою фигуру скептическим взглядом. — Главное, чтобы желание было. Держи, вот список экипировки, что нужно купить для начала. Перчатки, бинты...

Сжимая заветный листок в кармане пальто, радостная и воодушевленная, лечу домой, уже представляя, как буду заниматься с ним в одном зале.

Однако реальность оказывается не такой, как я её представляла.

Ни на первую, ни на вторую, ни на пятую тренировку он не приходит. Зато в соседнем зале регулярно тренит вся его диаспора во главе с Альбертом.

Но я не сдаюсь. Тем более, тренировки отлично сказываются на моей самооценке, самочувствии и состоянии тела. Я даже специально отказываюсь уезжать на долгожданные новогодние каникулы домой к родителям. Придумываю отговорки про дополнительные зачеты, лишь бы не пропустить ни одну вечернюю треню, где среди целой оравы мужчин я — единственная девушка.

Проходит не меньше месяца, прежде чем я, наконец, сдаюсь, решив придумать другой план, где могла бы его чаще видеть.

Однако реальность умеет удивлять, когда я, очередной раз тяжело выдохнув и взглянув на слащавую рожу страуса в коридоре зала, захожу к тренеру.

— Евангелина, у нас сегодня небольшие перестановки, — басит наставник, перематывая руки бинтами. — Из-за ремонта в малом зале, сегодня мы с тобой занимаемся прямо на лапах в ринге, пока парни в зале вокруг нас будут отрабатывать спарринги. Таким образом никому не придётся отменять тренировку.

Кивнув, я шагаю к канатам и машинально, по давно выработанной привычке, сканирую взглядом заполненное тестостероном пространство зала.

И чуть не падаю, споткнувшись на ровном месте, чувствуя, как тахикардия возвращает свой ритм, тараня меня по всем органам.

Господи, мне же это не чудится?

На другом конце зала, снимая черную футболку и обнажая идеальное тело, стоит он.

— Ева! Возьми скакалку и разомнись пока! — кричит через весь зал тренер, и я готова сдохнуть от стыда, потому что целая дюжина пар глаз мгновенно уставляются на меня.

Однако я смотрю лишь в одни.

В тёмные омуты, в которых давно утонула.

В глаза, которые даже при учете того, что я — единственная девушка в этом переполненном парнями помещении, все равно смотрят сквозь меня так пусто, холодно и равнодушно, словно меня и не существует вовсе.

Глава 3

Я искала способ просто оказаться рядом.

Судьба же искала способ оставить меня там навсегда.

Бам! Бам! — разлетаются по двору глухие звуки ударов.

— Представляете, тренер сегодня меня так хвалил! — выдыхаю, с силой впечатывая перчатку в лапы, которые с кряхтением удерживает перед собой Оля. — Сказал, что правой бью не хуже пацанов. Что снесу нафиг любого, если хорошенько приложусь!

Делаю паузу, чтобы перевести дыхание, но в этот момент чувствую, как внутри снова поднимается удушливая обида, не выбиваемся тренировками.

— На меня смотрели все парни в зале! — выдавал голосом свое отчаяние. — Все! Кроме него Девочки, ну что со мной не так?!

Подруги, сидевшие на скамейке, синхронно и тяжело вздыхают.

— Это с ним что не так?! — возмущается Настя.

— Мы так и знали, — качает головой Лера — моя подружка из группы по уголовному праву, живущая в соседнем подъезде, с которой мы тоже периодически гулям, и с которой Оля в последнее время слишком откровенна.

— И чего от нас-то скрывала? — выдает обиженно Оля.

— Я просто я не хотела выглядеть сумасшедшей, — бормочу в свое оправдание, опуская руки в тяжелых перчатках.

Девочки переглядываются, вздернув брови.

— Ева, алло, — фырчит Оля. — Девушка с внешностью нежного ангела бьет лапы посреди двора спального района. Ты вообще себя со стороны видела? Разве он того стоит?

— Я делаю это в первую очередь для себя! — снова замахиваюсь для удара, но краем глаза замечаю движение.

— Ага, расскажи это нам — на фоне звучит голос Оли, но я уже бегло заглядываюсь в тускло освещенную площадку, где совершая вечернюю тренировку, бежит Альберт. В дорогом спортивном костюме, с наушниками в ушах, он бежит мимо нас, принципиально смотря сквозь нас. Типичных взгляд диаспоры. Как же раздражают!

Закатывая глаза от этого парада высокомерия, я луплю по лапам ещё сильнее, представляя на их месте смазливое лицо Серова.

— Ев, ну хватит так убиваться, ну, — мягко произносит Лера, которая, между прочим, уже давно сохнет по Искандеру. — Ну ты ж знаешь, что диаспора эта неприкосновенна. Ну забудь ты его уже.

Забыть? Невозможно.

— Легко сказать, — признаюсь болезненно. — Это похоже на что-то больное на лихорадку, от которой ломит кости. Меня в прямом смысле трясет от желания узнать о нём как можно больше. Залезть под кожу, разгадать каждую его тайну.

Девочки снова сочувственно вздыхают.

— Ай! Всё, Евангелина, тормози! — Оля с возмущением сбрасывает лапы прямо на припорошенный снегом асфальт и растирая покрасневшие запястья. — У меня уже руки отваливаются от твоих ударов!

Тоже скидываю перчатки, чувствуя, как костяшки пальцев пульсируют от боли.

Приятной боли.

— Завтра, кстати, премьера новой адаптации «Красавицы и чудовища». Так хотелось бы попасть

— Блин, я слышала цены там космические

Моментально загораюсь, услышав знакомые фразы, ведь «Красавица и чудовище» — сказка, которую я любила все восемнадцать лет своей жизни.

История о монстре, скрывающемся во тьме, и свете, который не побоялся к нему прикоснуться что может быть более эпичнее трагичнее чем распоряжение судьбы?!

Мы возбужденно начинаем болтать о том, как давно ждали этот релиз, и быстро договариваемся встретиться завтра всем вместе у главного кинотеатра.

Когда девочки уходят, а я иду к себе, не могу уснуть. Открываю телефон и на автомате снова начинаю копаться в новостных сводках, чтобы посмотреть, нет ли новых фотографий.

Однако просидел около часа, я случайно, переходя из ссылки в ссылку, зарываюсь в такие дебри, что от новой информации холод бежит по позвоночнику.

Оказывается, отец Дамира — не просто какой-то бизнесмен. Это пугающе влиятельный человек. Наибогатейший правительственный чиновник, чья фамилия не звучит в открытых новостях, но чьи решения переворачивают судьбы.

Что-то вроде серого кардинала.

Просматривая случайно слитые в сеть фотографии с каких-то закрытых правительственных сайтов, я натыкаюсь на один кадр.

Дамир стоит где-то на заднем плане, в идеальном черном костюме. Расслабленная поза, но этот взгляд от которого даже через экран веет угрозой.

Мне так нравится это фото, что внутри что-то срывает.

Поддавшись неизвестному порыву, я достаю альбомный лист и карандаш. Я не рисовала со времен школы, но сейчас пальцы двигаются сами по себе, словно ведомые чужой волей. Штрих за штрихом на бумаге проступают резкие скулы, жесткая линия пухлых губ.

И уже через пару часов на меня с белого листа смотрят те самые пронзительные глаза.

— Господи, я схожу с ума — шепчу я в пустую комнату, закрывая глаза.

Пальцы болят, а подушечки пальцем испачканы чёрным грифелем.

Резко убрав рисунок лицом вниз, бегу в ванную и остервенело тру руки.

Дыхание сбивается. Я смотрю на уходящую воду несколько минут, пытаясь успокоиться.

А потом

Потом окончательно сдаюсь. Адреналин бьет по венам, трясутся колени. Я беру телефон, быстро делаю снимок рисунка, открываю реалграмм и, не давая себе ни единой секунды на обдумывание, отправляю ему фото в личные сообщения.

Сердце колотится как бешеное.

А кислород не усваивается, вводя меня в оцепенение.

Жду секунду.

Две.

Три.

Статус меняется на «Просмотрено».

А потом я, кажется, совсем умираю, когда вместо пустоты на экране появляются мерцающие буквы:

«Печатает».

Глава 4

Тот, кто привык повелевать, видит в тайне не интригу, а угрозу своему контролю. А я, глупая, принимала его предупреждения за приглашение к танцу.

Я жалею о своем поступке практически сразу же. Не потому, что он получился плохо. Наоборот. Для человека, который никогда всерьёз не учился рисовать, вышло пугающе похоже. Настолько похоже, что теперь мне хотелось провалиться под землю, удалить страницу и до конца жизни обходить его стороной в университете.

«Печатает» до сих пор то загорается, то гаснет, а потом под фотографией появляется значок маленького красного сердца.

Я медленно выдыхаю, словно это не просто реакция, а официальное разрешение продолжать дышать.

Господи

«Ничего себе. Это впечатляет», — приходит ответ, который скручивает мои внутренности в рогалик.

Я: Здравствуйте. Я боялась, что вам не понравится, — печатаю ответ в ту же секунду.

Он тоже отвечает практически сразу.

Дамир: Очень красиво получилось. Мне нравится.

Я до боли прикусываю внутреннюю сторону щеки, стараясь не улыбаться слишком довольно. Получается из рук вон плохо. Губы сами растягиваются в нервной, шальной улыбке. Это внимание — как доза запрещенного препарата, бьющая прямиком по нервной системе.

Я: Тогда ждите продолжения.

Пальцы замирают над светящимся экраном. Я перечитываю отправленное сообщение.

Мало. Слишком сухо. Воздух в спальне кажется липким от напряжения, когда я решаюсь пересечь черту.

Я: Можно на «ты»? Мы всё-таки несколько раз виделись.

Дамир: Можно.

Дамир: Мы виделись?

Я закрываю лицо ладонью, чувствуя, как к щекам приливает жар. Идиотка. Ну просто невероятная идиотка!

Я: Нууу, я тебя видела. Это же считается?

Дамир: Если ты видела меня, значит, и я должен был видеть тебя. Логично?

Я: Логично. Но вероятность небольшая.

Несколько секунд он не отвечает. В комнате становится невыносимо тихо, и я физически ощущаю, как он по ту сторону экрана анализирует каждое слово.

Дамир: У нас есть общие знакомые?

Я качаю в отрицании головой, хотя он и не может видеть этого.

Я: Нет.

Дамир: Я сейчас пытаюсь понять, кто ты. Хотя это, наверное, неправильно. Если бы ты хотела раскрыться, не писала бы анонимно.

Я тихо смеюсь, чувствуя, как внутри все дребезжит от нервов. Такой странное ощущение парения, которое невозможно унять. Это не что-то контролируемое. Это импульсы, которые двигают моё тело, заставляя трястись как внешне, так и внутренне, пока я смотрю на экран как завороженная.

Он мог бы просто принять комплимент, написать дежурное «спасибо» и закончить разговор. Но вместо этого Дамир Романов методично расставляет ловушки, пытаясь вычислить меня. Словно я — сбой в его идеальной системе координат.

Тогда я ещё не знала, что неизвестность он ненавидит почти так же сильно, как неподчинение.

Я: Знаешь, было бы довольно странно написать тебе «не анонимно», учитывая, что мы не знакомы.

Дамир: Справедливо.

Я: И общих знакомых у нас нет. Раз уж этот вопрос всё равно был задан.

Дамир: Понял.

На этом разговор мог закончиться. Наверное, должен был, потому что он явно не собирается его продолжать, отвечая сухими, рублеными фразами.

Но я уже горю.

Внутри всё зудит от токсичного желания снова увидеть заветное уведомление с его именем.

А потому на следующий день, едва вернувшись с пар, я сажусь за новый рисунок и спустя пару часов отправляю его ему.

На этот раз он видит сообщение почти сразу.

Дамир: Здравствуй, Скиф, — впервые обращается ко мне по нику, который я решил обновить вместо непонятных черточек и точек анонима.

Дамир: У тебя хорошо получается. Ты ходила в художественную школу?

Скиф: Нет. А ты рисуешь?

Дамир: Нет. Если бы умел, наверное не пошёл бы в университет с уклоном на право, а выбрал бы что-то интереснее.

Скиф: Например?

Дамир: Дизайн ландшафта или архитектуру.

Я несколько раз моргаю, перечитывая эти две строчки раз за разом. За фасадом уверенного человека вскрывается невозможность самореализоваться в любимой сфере, открыто показывая на конфликт внутренних интересов.

Скиф: Я тоже когда-то думала об архитектуре, — поддерживаю разговор, чтобы не потерять легкость в общении. — Правда, я вообще много о чём думала. В итоге меня после двух лет практики в прокуратуре окончательно переманили в юриспруденцию.

Дамир: Тебе давали выбор. Это уже награда.

Дыхание перехватывает, когда я осознаю, что он сейчас далеко не обо мне.

Вспоминая те статьи в интернете про влиятельного отца. Про многомиллиардный бизнес, я невольно становлюсь на его место. На место человека, за которого родители решили все.

Скиф: Жалеешь?

Ответ приходит не сразу. Я сжимаю телефон в руках, будучи натянутой, как струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения.

Дамир: У меня никогда не было выбора, поэтому я не знаю, что значит «жалеть».

В его сообщениях впервые исчезают любые намеки на вежливость. Текст сухой, мертвый, но честный. Будто на несколько секунд он забывает, что разговаривает с почти незнакомой девушкой.

Скиф: Тогда и работать по профессии не хочешь?

Дамир: Нет.

Я задерживаю взгляд на этой фразе. В горле встаёт ком. В двадцать один год люди обычно одержимы амбициями. Кто-то хочет стать судьей, кто-то политиком, кто-то безжалостным следаком или прокурором. А человек, который знает всё, который с пугающей легкостью выигрывает все конкурсы и научные конференции, говорит о том, что это «не его»?!

Скиф: Кем ты видишь себя в будущем?

Дамир: У меня есть лишь один путь. Как я и говорил, выбор в моей жизни — непозволительная роскошь.

Я закусываю губу, чувствуя, как изнутри поднимается азарт. Адреналин травит кровь, стирая границы инстинкта самосохранения.

Скиф: Если сейчас спрошу «какой», ты наверняка ответишь, что рассказываешь о таких планах только близким людям?

Дамир: Именно.

Пальцы дрожат над клавиатурой. Я знаю, что хожу по краю пропасти, но шаг назад сделать уже не могу.

Скиф: Слишком предсказуемо.

Секунда. Две. Три.

Мой пульс отдается в висках глухими ударами.

Дамир: Осторожно.

Всего одно слово, но от него веет такой пугающей ледяной глыбой, что кожа покрывается мурашками, а низ живота сводит от внезапного, болезненного спазма.

Скиф: Это угроза?

Дамир: Предупреждение.

Я опускаю телефон на грудь, уставившись в потолок широко раскрытыми глазами. Воздуха катастрофически не хватает.

Он не играл.

Он устанавливал правила.

Жесткие, бескомпромиссные.

И самое ужасное заключается в том, что вместо страха я чувствую как погружаюсь в эту тьму всё глубже вместе с ним.

Без единого шанса на спасение.