Матрешки

Она попыталась прочитать первый абзац целиком, но мозг отказывался складывать слова в смыслы. От напряжения в висках застучало.

— Я… можно я прочту?

Женщина в очках тяжело вздохнула, как бы терпеливо. Ева, стоявшая у стены, сказала ровно:

— Это формальность, Лера. Все подписывают. Иначе на объект не попадёшь. Это просто допуск. Все детали тебе объяснят уже там, на месте.

Лера посмотрела на подставленную ей ручку. Шариковая, синяя, самая дешёвая. Она взяла её. Пальцы не слушались, подпись вышла корявой, непохожей на её обычную. Она поставила галочки там, где показала женщина, чувствуя себя не человеком, подписывающим контракт, а школьницей, которую заставляют переписать контрольную. Женщина тут же забрала подписанные листы, пролистала их, убедившись, что всё на месте, и закрыла папку с таким видом, будто только что поставила печать на конвейере.

Лера стояла, ожидая… чего? Объяснений? Копии? Хотя бы одного доброго слова?

Но женщина уже снова уткнулась в свои бумаги, а Ева взяла её за локоть, лёгким, но не допускающим сопротивления движением направляя к выходу.

— Всё, — сказала Ева. — Поехали на место. Теперь ты официально трудоустроена.

И Лера, снова плывя по коридору за серым пальто, снова чувствуя под ногами неустойчивость, хотела спросить: «А что за объект? А где он? А что я буду делать?» Но слова, тяжёлые, как камни, застряли у неё в горле. Она почувствовала себя не взрослой женщиной, приехавшей на работу, а первоклассницей, потерявшейся в огромной, чужой школе, где все знают правила, кроме неё, и поднимать руку с вопросом сейчас значило лишь показать всем свою глупость, свою ненужность, свою «лишность».

ГЛАВА 4. ВНУТРЕННИЕ ПРАВИЛА

Коридор, по которому их теперь вела Ева, был длинным, с потрескавшейся краской на стенах цвета увядшей гвоздики. Пол скрипел под ногами, издавая звуки, похожие на тихие стоны. Они миновали несколько таких же глухих, закрытых дверей, за которыми не было слышно ни голосов, ни шагов — только гулкая, давящая тишина, изредка нарушаемая гудением где-то в стенах спрятанной вентиляции. Этот звук напоминал дыхание спящего чудовища.

Ева остановилась у одной из дверей, ничем не отличающейся от других, кроме маленькой, стёртой таблички с цифрой «7». Она достала из кармана связку ключей — плоских, старомодных, без брелоков — и открыла дверь. Не предложила войти первой. Просто распахнула и сделала короткий жест подбородком: Входи.

Комната была крошечной, почти клёточной. В ней едва хватало места для двух узких, походных раскладушек, покрытых серыми казёнными одеялами, и старого шкафа, у которого отсутствовала одна дверца, открывая взгляду пустые полки и голую фанерную заднюю стенку. Воздух был спёртым, пропитанным запахом пыли, сырости и чего-то ещё — сладковатого, химического, отдающего дешёвым кондиционером для белья. Под единственным зашторенным окном стоял пластиковый стол, а на подоконнике, как памятник чужому, мимолётному пребыванию, стояла кружка. Белая, эмалированная, с отбитой до металлического блеска ручкой и тёмным налётом чая на дне.

На второй кровати сидела девушка. Она казалась очень юной, лет девятнадцати, не больше. На ней была просторная, вылинявшая футболка с полустёршимся рисунком какого-то мультфильма и спортивные штаны. Волосы её были мокрыми, тёмными прядями прилипали к щекам и шее, будто она только что вышла из душа. Но лицо было абсолютно бесстрастным, восковым. Услышав шаги, она медленно подняла глаза. Её взгляд встретился со взглядом Леры — и в нём не было ни любопытства, ни солидарности, ни страха. Была лишь пустота, за которой угадывалось глухое, выученное безразличие. И затем, будто испугавшись даже этого мимолётного контакта, она тут же отвела глаза в угол, уставившись в трещину на стене. Этот жест говорил громче любых слов: здесь не смотрят в глаза. Здесь это небезопасно.

— Это твоё место, — сказала Ева, кивнув на свободную кровать. Простыни на ней были смяты, будто кто-то на них недавно сидел. — Временно. Пока идёт окончательное оформление твоих документов и распределение на объект.

Лера молча поставила чемодан у ног, не в силах отвести взгляд от соседки. Та девушка была живым воплощением чего-то неправильного, сломанного. И это «что-то» теперь висело и в воздухе этой комнаты.

Ева подошла к столу и положила на него телефон Леры. Он лег на линолеум с тихим, безжизненным стуком. Она не протянула его хозяйке, не вручила. Просто положила, как кладут инструмент, которым пока пользоваться не будут.

— Сейчас важный организационный момент, — начала Ева, и её голос вновь приобрёл тот наставительный, учительский тон. — Мы активируем для тебя местную сим-карту. Внесу в память все необходимые контакты: мой, координатора на объекте, экстренной службы. Чтобы ты не терялась и не переплачивала за бешеный роуминг. У нас тут всё для людей.

Лера, услышав про телефон, инстинктивно шагнула вперёд, протянув руку. В этом жесте была вся её тоска по связи, по островку безопасности. Но Ева легким движением ладони прикрыла лежащий аппарат, мягко, но недвусмысленно отодвинув его дальше по столу, ближе к себе.

— Нет-нет, не торопись. Не обижайся, — сказала она, и в её голосе прозвучала та же слащавая, фальшивая забота, что была у Карины. — У нас тут правило, золотое правило для новеньких. Первые сутки — связь только через координатора. То есть через меня. Это в твоих же интересах. Чтобы ты не накрутила себя, не набрала родным всякого с перепугу, не попала на удочку мошенников. Здесь, к сожалению, было много случаев… всякого. Девушки паниковали, их обманывали, страдали и они, и репутация проекта. Поэтому — дисциплина. Сначала дисциплина, потом свобода.

Лера застыла с протянутой рукой. Эти слова, произнесённые таким разумным, почти материнским тоном, били прямо в её последний оплот — в рациональность. Она попыталась схватиться за неё, как утопающий за соломинку. Первые сутки. Адаптационный период. У них, наверное, протокол такой. В больницах тоже сначала ограничивают. Это для моего же блага.

Но пока её мозг судорожно строил эти шаткие мостки объяснений, её тело уже всё поняло. Оно отреагировало раньше. В груди возникла пустота — ледяная, бездонная, как космос. Под ложечкой засосало холодной тошнотой. Ладони стали влажными, а в ушах зазвенел тонкий, высокий звон. Разум ещё бормотал утешительные сказки, но каждая клетка уже кричала об опасности.

И тогда, нарушая гнетущую тишину, раздался голос. Тихий, плоский, без интонации. Он принадлежал девушке на соседней кровати. Она не поднимала головы, смотря на свои босые ноги, и говорила так, словно обращалась к стене:

— Не спорь. Не пытайся. Только хуже будет.

Эта фраза не была сочувствием. Не была предупреждением. Это было констатацией факта. Сухим, безэмоциональным отчётом о пройденном опыте, выстраданном и усвоенном до автоматизма. В этих нескольких словах заключалась целая вселенная боли, страха и сломленной воли.

Ева ничего не ответила на это. Она лишь бросила на говорящую короткий, оценивающий взгляд, в котором промелькнуло что-то вроде удовлетворения. Хорошая девочка. Усвоила правила. Затем она развернулась и направилась к двери.

— Отдохни, приведи себя в порядок. Утром зайду, — сказала она Лере уже на пороге.

Дверь закрылась. Раздался щелчок. Не громкий, не зловещий скрежет, а именно приличный, негромкий щелчок защёлкивающегося замка. Звук был настолько обыденным, что от этого становилось ещё страшнее. Это была не тюрьма с решётками, а просто комната с закрывающейся на ключ дверью. «Для вашей же безопасности».

Лера стояла посреди комнаты, не в силах пошевелиться. Потом, медленно, как во сне, она подошла к двери. Рука сама потянулась к ручке — холодной, железной. Она нажала вниз. Ручка не поддалась. Не дрогнула. Она была мертва. Лера нажала сильнее, потянула на себя. Ничего. Только глухой стук механизма о корпус.

— Тут… дверь закрыта? — выдавила она, всё ещё не глядя на соседку. Голос её прозвучал чужо, тонко, как у потерявшегося ребёнка.

— Да, — последовал тот же плоский, безжизненный ответ. — На ночь всегда закрывают. Говорят, для безопасности. Чтобы никто чужой не зашёл.

Ирония этих слов висела в воздухе густым, удушливым смогом. Чтобы никто чужой не зашёл. Но главное — чтобы свой не вышел.

Лера, наконец, оторвалась от двери и опустилась на край своей кровати. Пружины жалобно заскрипели под её весом. Она уставилась на телефон, лежащий на столе в двух метрах от неё. Он был так близко и так бесконечно далеко. И в этот миг, впервые за весь этот долгий, кошмарный день, её мысли вырвались за пределы работы, денег, долга, карьеры. Они устремились туда, где было тепло и безопасно. К сестре.

Она с жуткой, болезненной чёткостью представила себе Майю. Представила, как та сейчас, наверное, в своей московской квартире, в тревоге берёт в руки телефон. Как она снова и снова нажимает на то самое голосовое сообщение. Как прикладывает аппарат к уху, вслушиваясь в каждый шорох, в каждую интонацию. Как её собственное дыхание замирает, когда вместо привычного, живого голоса сестры она слышит лишь тот короткий, сухой скрип — звук пальца по микрофону, звук обрыва, звук пустоты. А потом — тишину. Всепоглощающую, звенящую тишину.

Лера сжала руки в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя красные, болезненные полумесяцы. Она сидела на краю чужой кровати, в запертой комнате, в незнакомой стране, и единственное, что у неё сейчас было по-настоящему своё, — это эта картина. Картина сестры, которая слушает тишину. И эта тишина кричала громче любого звука.

ГЛАВА 5. СУТКИ ТИШИНЫ

В Москве Майя проснулась от собственного внутреннего толчка — резкого, как удар под сердце — ещё за полчаса до будильника. Так просыпаются те, чьё тело давно живёт в состоянии перманентной тревоги, натянутое, как струна, готовое сорвать сон при малейшем внутреннем движении. Темнота за окном была густой, непроглядной, предрассветной. Первым делом, ещё не отдышавшись, она потянулась к телефону, лежавшему на тумбочке. Холодный экран ослепил её в темноте. Она открыла чат с Лерой, и сердце её на секунду ёкнуло смутной надеждой: там висело голосовое. Короткое, длиной в двадцать три секунды.

«Меня встретили».

Майя нажала на него, прижала телефон к уху так крепко, что почувствовала боль в ушной раковине. Слова были обычными, даже обнадёживающими. Но она слушала не слова. Она слушала то, что было между ними. Тишину. Ту самую, звенящую, плотную паузу перед фразой «В общежитие, наверное». Она слушала голос: он был чуть выше обычного, чуть тоньше, с той самой лёгкой дрожью в конце слов, которую Лера всегда пыталась скрыть, когда врала или боялась. Она слушала фоновый шум — не гул аэропорта, а какой-то другой, приглушённый, металлический гул, возможно, из салона машины. И ещё один звук — короткий, сухой скрип в самом конце, будто микрофоном провели по ткани. Или его резко закрыли ладонью.

Она прослушала сообщение второй раз. Потом третий. Каждый раз её пальцы сжимали корпус телефона всё сильнее, а в груди нарастал холодный, тяжёлый ком. Она знала голос сестры как свой собственный. И этот голос, каким бы спокойным он ни старался казаться, звучал отчуждённо, как будто Лера говорила не с ней, а в пустоту, под чью-то диктовку, сквозь слой страха. «Май… я долетела». Этот обрывок имени, «Май» вместо привычного «Мая» — будто она запнулась, будто её перебили. «Люблю». Это слово прозвучало как прощание, а не как обещание писать позже.

К обеду её тревога переросла в панику, холодную, методичную и всепоглощающую. Она начала звонить. Сначала — на тот самый «горячий» номер, с которого писала «Карина HR». Абонент недоступен. Глухие гудки, переводящие в никуда. Она пробовала снова и снова, пока палец не онемел. Потом — на общий номер «агентства», найденный в том самом объявлении. Автоответчик на чужом языке с акцентом, предлагающий оставить сообщение. Она кричала в трубку по-русски, по-английски, её голос срывался, но в ответ была лишь тишина, а затем короткие гудки. Она набрала телефон той самой комнаты в бизнес-центре. Девушка, которая подняла трубку, сказала устало: «Тут сейчас стоматология. Никакого агентства не знаем».

Майя схватила ключи и выскочила из квартиры. Она ехала в тот бизнес-центр на другом конце города, нарушая все правила, не видя света светофоров, её ладони скользили по рулю от пота. Она ворвалась в знакомый коридор, поднялась на третий этаж. Дверь под номером 307 была закрыта. Но это была уже не та дверь. На ней красовалась свежая, аккуратная табличка с логотипом компании, занимающейся установкой пластиковых окон. Майя стояла и смотрела на неё, не в силах пошевелить. Потом постучала в соседний офис. Молодой человек в очках, выглянув, пожал плечами:

— Эти? Да они вчера съехали. Вечером всё вынесли. Приехал фургон, быстро всё погрузили. Я думал, вы их, новых, ждёте? Окна ставить.

Съехали. Вчера вечером. Как только Лера оказалась в самолёте. Майя опустилась на холодный пол в коридоре, прислонившись спиной к стене, и не могла вздохнуть. Всё было спланировано. Всё было конвейером. Лера была не сотрудником, а грузом, который нужно было принять и отправить дальше, а контору-отправитель — ликвидировать.

В полиции её ждал новый круг ада. Дежурный офицер, мужчина лет пятидесяти с усталым, абсолютно бесстрастным лицом, слушал её, уставившись в монитор. Он задавал вопросы, написанные, казалось, в каком-то универсальном сценарии для всех потерявшихся.

— Взрослая девушка, вы говорите? Двадцать четыре года? Может, решила погулять. Отдохнуть от семьи. Бывает.

— Она не такая! Она мне сообщение прислала, там что-то не то! — Майя пыталась показать ему телефон.

— Голосовое сообщение, — он протянул слово, как будто это была детская шалость. — Может, связь плохая была. Может, сестра ваша просто не хочет сейчас на связь выходить. Уверены, что не поссорились?

Каждое его слово было иглой, впускающей воздух в её панику, сдувающей её до состояния «истеричной родственницы». Майя чувствовала, как внутри всё закипает, как крик подступает к горлу острым, солёным комом. Но она сжала кулаки так, что ногти впились в кожу, и заставила себя говорить тихо, чётко, подавляя дрожь в голосе. Она знала: стоит ей закричать, заплакать, и она мгновенно превратится в «психичку», а её слова — в бред. Она видела, как его взгляд теряет и без того мизерный интерес, когда она не может назвать точный адрес «работы» за границей, когда говорит про «депозит» и исчезнувшее агентство. Для него это была ещё одна история о наивной дуре, клюнувшей на красивую рекламу, и её надоедливой родне.

— Заявление примете. Но имейте в виду, взрослого человека без признаков насильственного исчезновения на территории другого государства… Поиски могут затянуться. Рекомендую связаться с её друзьями, может, с кем уехала, — он протянул ей бланк, даже не глядя в глаза.

Вечером, в пустой, оглушающе тихой квартире, Майя села за компьютер. Отчаяние сменилось ледяной, хищной решимостью. Если система не видит Леру, значит, нужно смотреть туда, куда система не хочет смотреть. Она открыла новости, статьи, форумы. Она глотала всё подряд: сводки, аналитику, криминальные хроники, истории мигрантов. Её глаза, воспалённые от бессонницы и слёз, бегали по строчкам, выискивая хоть какую-то зацепку, хоть отдалённое сходство.

И тогда она наткнулась на статью. Не кричащую сенсацию, а сухой, аналитический отчёт одной правозащитной организации. В нём говорилось о современных формах рабства. Цифры, холодные и чудовищные, выпрыгнули с экрана и впились ей в сознание. Около 50 миллионов человек по всему миру. В 2021 году. Оценки ООН, Международной организации труда, Walk Free Foundation. Это не было древней историей. Это происходило сейчас. И дальше — разбивка. Значительная часть — принудительный труд в частном секторе: на стройках, в сельском хозяйстве, на фабриках, в сфере услуг. Отдельный, огромный пласт — коммерческая сексуальная эксплуатация. И там, в этой категории, цифра, от которой кровь стыла в жилах: большинство жертв — женщины и девочки.

Майя перечитала абзац дважды. Потом ещё раз. Мир вокруг поплыл, звуки улицы за окном стихли. Эти сухие строчки, эти бесстрастные проценты и цифры вдруг сложились в одну простую, чудовищно ясную картину. Её Лера, её сестра с высшим образованием, мечтавшая о карьере, взявшая кредит на обучение, аккуратная, умная, осторожная Лера — не была исключением. Не была неудачницей, попавшей в редкую, диковинную ловушку. Она была… статистикой. Одной строчкой в этих миллионах. Одной единицей в отлаженной, чудовищной машине, которая перемалывала жизни в деньги. Исчезновение агентства, замок на двери, отобранный телефон, голосовое со скрипом — всё это были не сбои, не случайности. Это были винтики. Винтики системы.

Майя откинулась на спинку стула, и её накрыла не паника, а странная, леденящая пустота. Теперь она знала врага в лицо. Но этот враг был не человеком, не бандой, а гидраой, тенью, безличным механизмом, против которого её крик, её заявление в полиции, её слёзы были абсолютно бессильны. Лера не «потерялась». Её украли. И мир, с его отчетами и статистикой, давно знал, что такое воровство людей существует. Просто до этого момента это знание было для Майи просто словами на экране. Теперь это была пропасть, в которую провалилась её сестра.

ГЛАВА 6. КОМНАТА БЕЗ ЧАСОВ

Утро не пришло с рассветом, с полосой света из‑под шторы. Оно пришло со звуком. Глухим, отдалённым, как удар в корпус корабля. Где‑то в коридоре, за толщей стены и двери, хлопнула одна дверь. Потом, через неравный промежуток, вторая — резче, с металлическим отзвуком. И следом, ворвавшись в хрупкую тишину комнаты, пополз по стенам низкий, неразборчивый гул мужского голоса. Он не был ни криком, ни разговором. Это было бормотание, ворчание, передававшееся по самой структуре здания, как вибрация по трубе, — безличное, властное, чужеродное.

Лера открыла глаза. Первые две секунды были пустотой, слепым, животным поиском ориентиров. Потолок был низким, шершавым, с трещиной, расходившейся от угла, как молния на чёрном небе. Воздух был сухим, пыльным, с привкусом старой штукатурки и чего‑то химического — может, моющего средства, а может, лекарства. Она медленно повернула голову. На подоконнике, в косом утреннем свете, проступала грязная, желтоватая полоска — след от оторванной наклейки, оставшийся словно шрам. Мир не собрался обратно. Он так и остался чужим.

Девочка с соседней кровати — Аня — уже не спала. Она сидела, скорчившись, подтянув колени к подбородку, и бесцельно наматывала на пальцы тонкую чёрную резинку для волос. Движения её были монотонными, гипнотическими, как будто это простое действие удерживало её от чего‑то большего. Её глаза, пустые и без фокуса, смотрели в стену напротив.

Тишина в комнате была иной, не ночной. Она была напряжённой, выжидающей, полной неозвученных вопросов. Лера сглотнула ком в горле. Её собственный голос прозвучал хрипло, непривычно громко в этой немоте.

— Как тебя зовут? — спросила она, почти шёпотом, будто боялась разбудить что‑то ещё.

Девочка медленно перевела на неё взгляд. Не испуганный, не враждебный — просто отстранённый, будто Лера была частью обстановки, вроде той же трещины на потолке.

— Аня, — сказала она. И произнесла это так, будто имя было просто биркой, случайным набором звуков, не имеющим отношения к той, кто была раньше.

— Давно ты… тут? — Лера не знала, как точнее сформулировать. «Тут» — это было не место, а состояние.

Аня снова отвела глаза к стене, её пальцы замерли на резинке. Она словно считала что‑то про себя.

— Два дня. Может, три. — Она сделала паузу, и губы её дрогнули в подобии чего‑то, что могло бы быть улыбкой, если бы не было таким печальным. — Тут время… оно не такое. Оно тянется. Или пролетает. Не поймёшь. Часов нет. Окно не открывается. Как будто всё в… аквариуме.

Лера провела ладонью по простыне. Ткань была чистой, даже пахло хлоркой, но на ощупь — холодной, жёсткой, безличной. Больничной. Она откинула одеяло, и холодный воздух комнаты обдал её кожу мурашками. Она подошла к окну, задев ногой свой чемодан, всё ещё стоявший нераспакованным у кровати, как памятник её прежней жизни.

Окно было грязным, с тонкой паутиной трещин в углу стекла. Она потянула за ручку, чтобы приоткрыть створку и вдохнуть настоящего воздуха. Но ручка не поддалась. Она просто болталась в пальцах, мертвая. Лера присмотрелась. Сама ручка была на месте, но механизм, видимо, заблокирован или сломан. А вокруг, на раме, остались свежие, светлые следы от шурупов — будто крепления недавно выкрутили намеренно, чтобы лишить её даже этой возможности. Она прижалась лбом к холодному стеклу, пытаясь разглядеть мир снаружи.

Внизу была узкая, асфальтированная парковка, огороженная высоким забором с колючей проволокой поверху. Машин было мало. Одна — тот самый тёмный минивэн, теперь при дневном свете выглядевший потрёпанным и грязным. Рядом — невзрачная легковушка серого цвета. В ней кто‑то сидел. Лера различила слабый огонёк сигареты, который то разгорался яркой точкой, когда человек затягивался, то тускнел до тлеющего уголька. Он не выходил курить. Он просто сидел и ждал. Дежурный. Страж.

Дверь в комнату открылась резко, без стука. Ева вошла так, будто у неё был точно отмеренный маршрут и график, который нельзя нарушить ни на секунду. В её руках был тонкий пластиковый пакет из супермаркета. Она положила его на стол с лёгким шуршанием.

— Завтрак, — объявила она, не глядя ни на одну из них. — У вас полчаса. Потом — собеседование с руководителем объекта. Приведите себя в порядок.

Лера подошла к столу и заглянула в пакет. Внутри лежали две сдобные булочки в целлофане, уже слегка помятые, два маленьких пластиковых стаканчика с йогуртом самого дешёвого вида и две бутылки воды без газа. Это был не завтрак. Это был рацион. Расчётленная, минимальная подачка для поддержания сил. Так кормят не гостей, не сотрудников на испытательном сроке. Так кормят тех, кто находится на содержании. На попечении. В неволе. Холодная ясность этого понимания ударила её сильнее, чем любой крик.

Она подняла голову и посмотрела прямо на Еву. Голос её, к собственному удивлению, звучал ровно, почти спокойно, хотя внутри всё сжалось в ледяной ком.

— Где мой паспорт? — спросила Лера, тщательно выговаривая каждое слово.

Ева даже бровью не повела. Её лицо оставалось невозмутимым маской, будто этот вопрос она слышала тысячу раз.

— В сейфе. В администрации. Как и у всех здесь, — ответила она, делая ударение на слове «всех», чтобы подчеркнуть нормальность процедуры. — Не нервничай попусту. Ты же не в тюрьме. У нас всё по правилам.

— Тогда отдайте его мне, — настаивала Лера, чувствуя, как по спине ползёт холодный пот. — Он мой. Он мне нужен.

Ева наконец выразила что‑то на лице. Она чуть приподняла брови, и в её взгляде мелькнуло снисходительное, почти жалостливое удивление, будто Лера произнесла что‑то детски наивное, вроде «хочу на луну».

— Паспорт — это большая ответственность, Лера. Твои документы ещё в процессе окончательного оформления. Мы не можем просто так отдать тебе оригиналы. Мы тебя здесь не бросим, не переживай. Мы отвечаем за тебя. — Она сделала паузу, давая словам просочиться в сознание. — А вот ты, одна, без нас, без документов, в чужой стране… Можешь очень легко потеряться. Надолго. Нам же тебя потом искать. Так что это для твоей же пользы.

Лера открыла рот, чтобы возразить, чтобы крикнуть, что это её право, её личность в этой синей книжечке. Но в этот момент она боковым зрением увидела, как Аня, сидящая на кровати, резко, почти судорожно, втянула воздух. Это был не вздох, а короткий, предостерегающий выдох — звук, полный такого немого ужаса и опыта, что слова застряли у Леры в горле, превратившись в тот самый беззвучный, давящий ком. Она сглотнула его, чувствуя, как он обжигает пищевод. Молча, опустив глаза, она взяла из пакета булку. Она была безвкусной, как вата.

— И телефон? — спросила она уже тише, почти покорно, откусывая кусок. — Когда я получу свой телефон?

Ева наблюдала за ней, и в углах её рта дрогнуло что‑то вроде удовлетворения.

— Телефон будет сразу после встречи с руководителем, — отрезала она. Тон был окончательным. — Если, конечно, будешь вести себя нормально и адекватно. Всё зависит от тебя.

Слово «нормально» прозвучало не как обычное слово, а как условие негласного контракта. Как единственная доступная валюта в этом новом мире. Нормальное поведение покупало поблажки. Ненормальное — влекло последствия, о которых можно было только догадываться.