Матрешки

Татьяна Осина

Матрешки

ПРОЛОГ. АЭРОПОРТ

Телефон: 03:17. Москва. Здесь, на табло: 01:17.

Лера продолжала считать время «домашним». Как будто это удержит её в прежней жизни. Пока вокруг: шуршат чемоданы, хрипят объявления на чужом языке. Запах аэропорта: кофе, пластик, холодный металл, чужие сладкие духи.

Она стояла у стеклянной стены, у выходов. Смотрела на встречающих. Букеты. Картонки с фамилиями. Объятия. Нормальная картинка. За которую можно держаться, когда внутри дрожит что-то маленькое, стыдное: «А вдруг я ошиблась».

В руке — паспорт. В другой — телефон. Открыт чат: «Работа. EU. Быстрый старт». Сообщение от «Карины HR» с улыбающимся смайлом: «Лера, вы большая молодец, что решились. На месте вас встретят. Главное — держите телефон включённым и не выходите из зоны прилёта».

Координатор. Слово из нормальной жизни. Из тех статей, что Лера читала ночами, откладывая на билет: «главное — легальный договор», «главное — проверяйте агентство».

Она проверяла. Гуглила. Видела одинаковые фразы. Думала: ну и что, люди копируют. Ей нужно было верить. На вере держалось всё. Билет. Мамино молчаливое «ну попробуй». Долг за обучение, который «вернётся из первой зарплаты».

Телефон завибрировал. Сообщение.

Координатор Ева:

Лера, вы где именно? Опишите ориентир. Мы рядом.

Лера ответила, глядя на вывеску: «Baggage Claim / Выход». Пальцы влажные, хотя в зале прохладно.

Координатор Ева:

Отлично. Станьте у стойки информации. Будет женщина в сером пальто. Не разговаривайте с посторонними. Это важно для вашей же безопасности.

«Безопасность» звучало почти смешно. Но стало легче: значит, схема настоящая. Ждут.

Женщина в сером пальто появилась уверенно. Не оглядывалась. Держала телефон экраном вниз.

— Лера? — по-русски. Голос спокойный, без акцента.

— Да. Я… да.

— Ева. Пойдём. Тут не стоим.

Ева выглядела старше, чем в переписке. Сухое лицо, аккуратный хвост, пальто серое, обувь удобная. Не улыбалась. Это внушало доверие.

— Как долетела?

— Нормально. Пересадка задержалась.

Ева кивнула, протянула руку:

— Паспорт, пожалуйста. Надо оформить регистрацию.

Лера замедлила на полсекунды. Внутри — волна осторожности. Но потом — другой голос, который она тренировала: «не позорься. это нормально».

Она отдала паспорт.

Ева убрала его в тонкую папку. Безразлично.

— Телефон заряд есть?

— Семьдесят два процента.

— Хорошо. Слушай. Сейчас выйдем. Там машина. В машине не включай геолокацию. Не выкладывай сторис. Есть люди, которые охотятся на приезжих. Поняла?

«Люди, которые охотятся». Лера хотела спросить, но Ева уже шла. Пришлось идти рядом.

Они прошли мимо обмена валют, мимо кофейни, через стеклянные двери — наружу.

На улице было темнее. Парковка светилась жёлтыми фонарями. Машины вдоль тротуара. Ева шла быстро. Лера не отставала, чемодан цеплялся за швы асфальта.

— Сестре напиши, что долетела, — сказала Ева неожиданно. — Пусть не волнуется. Потом телефоны переведём на местные симки.

— Переведём?

— Да. Так удобнее. И дешевле.

Лера остановилась, достала телефон. В семейном чате — сообщения от сестры. Короткие, тревожные.

«Ты как?»

«Я не сплю. Напиши…»

«Лер…»

Лера нажала на микрофон. Голосовое.

— Май… я долетела. Всё нормально. Меня встретили. Сейчас еду в… — запнулась. Не знала, куда. — В общежитие, наверное. Устроюсь — напишу. Не психуй. Люблю.

Отправила. Галочки серые. «Дойдёт позже». Сунула телефон в карман.

Ева остановилась у тёмного минивэна. Внутри — тусклый свет. За рулём мужчина лет сорока пяти. Обычное лицо, которое не запомнить.

Ева открыла дверь.

— Садись сюда. Чемодан рядом. Быстро.

Лера забралась внутрь. Запах: дешёвый освежитель, резина, влажная ткань, чуждая усталость. На соседнем сиденье — чужая сумка. Она не первая.

— Привет, — сказал водитель по-русски. Спокойно. Без улыбки. — Далеко не поедем.

— А… куда? — вырвалось у Леры.

Ева закрыла дверь, села рядом, слишком близко.

— Сначала в офис. Подпишем бумажки. Потом жильё. Не переживай, это стандарт.

«Офис». Опять нормальное слово.

Машина тронулась. Фонари поплыли по стеклу. В отражении — её бледное лицо, слишком большие глаза. Она снова достала телефон: не ответила ли Майя?

Экран мигнул. Сеть пропала. «Нет обслуживания».

— Бывает, — сказала Ева, увидев её взгляд. — Тут на выезде глушит.

Лера попыталась улыбнуться.

— У меня… сестра нервная.

— Сестра успокоится, когда ты зарплату получишь, — сказал водитель, не оборачиваясь.

Ева протянула руку:

— Дай телефон. Я проверю симку. Скажу, где купить местную. Тут есть нюансы. Лучше я.

Прозвучало как забота. Почти как старшая.

Лера отдала телефон.

Ева положила его на колени, наклонилась, быстро нажала. Лера увидела, как её голосовое в чате с сестрой подсветилось, будто его выделили. Потом экран потух — Ева нажала кнопку сбоку.

— Всё, — сказала Ева. — Потом отдаём.

Машина набирала скорость. Аэропорт остался позади. Вывески стали редкими, язык — непонятным. Дорога уходила в темноту.

Лера сжала ремень безопасности. Будто ремень мог удержать не тело, а реальность.

— Сколько ехать? — спросила она.

— Недолго, — ответила Ева. — Ты же взрослая девочка. Всё будет хорошо.

Лера кивнула. Потому что взрослые девочки не задают много вопросов. Не паникуют в чужой машине на чужой дороге.

Она закрыла глаза на секунду. И внутри что‑то щёлкнуло. Как замок.

Когда Лера снова открыла глаза, она уже не помнила, когда в последний раз держала в руках свой паспорт.

А в Москве Майя нажала на голосовое сообщение сестры. Вместо голоса — короткий сухой скрип. Будто пальцем провели по микрофону.

Затем — тишина.

ГЛАВА 1. ВАКАНСИЯ

За две недели до вылета, в ту самую глухую, липкую от бессонницы ночь, когда цифры долга на экране начинали пульсировать в такт вискам, а лицо матери в памяти казалось высеченным из одного сплошного усталого сожаления, Лера поймала взглядом всплывающее объявление.

Оно выглядело не просто прилично — оно сияло глянцевой, отполированной до блеска нормальностью, как страница дорогого журнала, случайно затесавшаяся в помойный поток грубых предложений. «Администратор/хостес в премиальную сеть отелей ЕС». Далее — чёткий, гипнотизирующий перечень: «перелёт и трансфер оплачиваются», «полный пакет проживания и питания предоставляется», «легальный контракт с медицинской страховкой», «полное сопровождение и помощь в оформлении документов от проверенного агентства». Внизу — лаконичный, современного вида логотип, сочетание синего и серебристого, и телефон. Не просто номер, а фраза: «Горячая линия для кандидатов. Отвечаем24/7».

Она позвонила сразу, не думая, подчиняясь импульсу отчаяния, смешанного с последней надеждой. И ей ответили мгновенно. Без гудков, без ожидания, будто на том конце провода дежурили специально для неё.

Голос «Карины HR» был идеальным. Ровным, тёплым, но не слащавым, профессионально-сочувствующим, как у хорошего терапевта или менеджера премиум-банка. Он звучал с такой незыблемой уверенностью в фактах и процедурах, что все робкие вопросы Леры — «а где именно находится ваш офис, можно адрес?», «а можно ознакомиться с проектом договора заранее?», «а почему такой срочный набор?» — начинали казаться ей самой нелепыми, дилетантскими, почти оскорбительными для этого безупречного порядка.

Карина парировала каждую реплику мягко, но не оставляя ни малейшей щели для сомнений. «В Европе, Лера, ценится скорость и эффективность, бюрократия там сведена к минимуму — мы действуем по их правилам». «Сначала стандартное собеседование и анкетирование для визовой поддержки, контракт всегда подписывается уже на месте, в присутствии европейского партнёра — это и безопаснее для вас, и быстрее». «Места действительно разбирают активно, но ваш профиль нам очень интересен, мы готовы вас бронировать». Каждое слово было кирпичиком, аккуратно укладывающимся в стену, отгораживающую Леру от хаоса её жизни.

Встреча в «офисе» стала первым микроскопическим сдвигом в этой идеальной картине. Офисом это называлось с большой натяжкой. Комнатка на третьем этаже бизнес-центра, чья былая респектабельность теперь проступала пятнами на потолке и поскрипывающим линолеумом. Два стола, старая кофе-машина с подтёком, стопки папок с непонятными шифрами вместо названий. Лера, зайдя, отметила всё сразу, остро, как животное: отсутствие вывески на двери, просто номер 307; доносящийся из коридора ссору на повышенных тонах; девушку, дремлющую у пустого столика, которая на вопрос об агентстве только пожала плечами: «Там часто меняются, не знаю я».

Но рядом уже ждала Карина — живое воплощение телефонной уверенности, в строгом жакете, с планшетом в руках. И Лера, чувствуя подколенную дрожь, сознательно выбрала, на что смотреть. Она ухватилась за распечатанный список необходимых документов, отпечатанный на хорошей бумаге. За печать, стоящую на её анкете, — пусть и не очень понятную. За безапелляционные, лишённые тени колебаний фразы Карины, которые заглушали шепот инстинкта.

В конце, когда формальности были почти улажены, Карина, откинувшись на спинку кресла, произнесла ключевую, отлитую из стали фразу. Она говорила не как продавец, а как инвестор, делающий выгодное вложение:

— Вы должны понимать, Лера, что наша компания не просто трудоустраивает. Мы инвестируем. Инвестируем в ваше будущее, в ваш старт в новой стране. Поэтому существует небольшой, полностью возвратный депозит. Он покрывает предварительное оформление рабочих виз, административные издержки нашего европейского партнёра и обязательный краткий курс «Стандартов сервиса и коммуникации в международной среде». Без этого портфолио вас просто не допустят до работы. Не волнуйтесь, — она сделала паузу, позволяя слову «депозит» повисеть в воздухе, очистившись от дурных ассоциаций, — вся сумма будет полностью возвращена вам после получения первой полноценной зарплаты. Это стандартная гарантийная практика.

Слово «депозит» действительно прозвучало солидно, почти респектабельно. Оно не имело ничего общего с ростовщическим «долгом» или криминальным «залогом». Это было деловое условие. Лера, кивая, подписала бумагу об ознакомлении с условиями. Она оставила на столе копии своего паспорта, внутреннего и заграничного, чувствуя, как они становятся не просто документами, а разменной монетой. В тот момент она думала так: это всего лишь первый, внешний, самый очевидный слой. Раз под ним — печати, списки, деловой тон, значит, и все последующие слои окажутся такими же прочными, такими же нормальными. Нужно просто пройти вглубь, и там найдётся обещанная твёрдая почва.

ГЛАВА 2. ДЕПОЗИТ

Сумма, которую требовалось собрать, не была астрономической, но для Леры, чьи финансовые резервы давно превратились в выжженную солончаковую пустыню, она казалась горой. И эту гору она начала взбираться быстро, нервно, оставляя на склонах клочья самоуважения и ожоги стыда. Деньги добывались «быстро и грязно», как она сама мысленно окрестила этот процесс, превратившийся в череду унизительных транзакций.

Сначала — подруга детства, Аня, с которой уже два года не виделись, но которая всё ещё отвечала на сообщения. Разговор был неловким, напичканным паузами и извинениями со стороны Леры. Аня перевела половину суммы, сказав: «Только, чур, верни. Сама в ипотеке». Эти слова, «в ипотеке», прозвучали как упрёк нормальности, которую Лера теряла. Потом — старый ноутбук, верный спутник студенческих лет. Его продали на авито за треть реальной стоимости парню с бегающими глазами, который торговался до последнего, ковыряясь в корпусе грязным ногтем. Расставание с ним было похоже на предательство. Наконец — кредитная карта, та самая, которую она клялась использовать только на случай апокалипсиса. Апокалипсис наступил в тихой, будничной форме. Она вывела последний лимит, слушая в телефоне голос робота, поздравляющий с «успешной операцией», и чувствуя, как холодная пластиковая полоска кэшбека жжёт пальцы.

И сквозь весь этот хаос, как ровный, немерцающий луч маяка, светилась переписка с Кариной. Её сообщения приходили не слишком часто, ровно с той периодичностью, чтобы напомнить о себе, но не вызвать ощущение назойливости. «Как вы, Лера? Всё движется?» — писала она утром. «Держу для вас место, отбиваюсь от других кандидатов», — сообщала вечером. Каждый раз Лера, читая это, ощущала не давление, а избранность. Её не грабили — ей оказывали доверие. Её не заманивали в ловушку — её бережно вели сквозь бюрократические дебри. Чувство собственной значимости, тщательно взращённое Кариной, было лучшим анестетиком для приглушения боли от расставаний и унизительных просьб.

Лексикон их общения постепенно обогащался новыми, солидными терминами. Появился «координатор на месте» — Ева. Упомянули «куратора по адаптации». Закрепилось слово «трансфер». Лера не представляла их лиц, не знала, как они выглядят и где находятся прямо сейчас. Но в этом был свой странный, извращённый смысл: у большого, отлаженного механизма много шестерёнок. Ты не должен видеть их все, ты просто должен доверять слаженному ходу. Когда же у Леры, уже почти собравшей сумму, дрогнули нервы, и она робко спросила в чате: «А можно заранее адрес общежития или отеля прислать? Хотя бы город и улицу? Хочется немного ознакомиться», — ответ Карины был образцом спокойной, разумной строгости.

«Лера, я прекрасно вас понимаю, но, к сожалению, это противоречит правилам безопасности наших европейских партнёров. Адрес проживания и точные координаты всегда сообщаются только по прибытии, непосредственно куратору на месте. У нас, к большому сожалению, были прецеденты, когда девушки, ещё находясь в пути, публиковали в соцсетях геометки или адреса. Это привлекало внимание недобросовестных лиц. В итоге — кражи, конфликты. Мы просто не можем рисковать вашим благополучием и репутацией принимающей стороны». Объяснение было выверенным, как удар скальпелем. Оно апеллировало не к абстрактным угрозам, а к бытовому, понятному страху перед кражами. И что важнее всего — оно звучало по-отцовски заботливо. Их не скрывали от неё — её берегли от мира.

Последнее испытание случилось за день до вылета. Сообщение от Карины было, как всегда, лаконичным и деловым: «Лера, для завершения оформления и для бухгалтерии, которая будет делать вам возврат депозита, нужна одна формальность. Скиньте, пожалуйста, фото лицевой стороны вашей банковской карты (с номером и именем). Это необходимо для привязки платёжного инструмента к вашему личному делу».

Что-то внутри Леры, какой-то древний, спавший до поры инстинкт, вдруг взвыл сиреной. Сердце ёкнуло и упало куда-то в пятки. Руки похолодели. Это была уже не бюрократия, это пахло ловушкой. Впервые за всё время общения её ответ прозвучал резко, почти грубо, отливаясь в телефоне кричащими заглавными буквами без смайлов: «НЕТ. ФОТО КАРТЫ НИКОМУ НЕ ПЕРЕДАЮ. ЭТО ПОДОЗРИТЕЛЬНО».

Она ждала гнева, оправданий, давления. Но получила нечто иное. Почти мгновенно пришёл ответ. «Лера, СПАСИБО. Вы абсолютно правы. Так и нужно относиться к любой просьбе передать реквизиты. Я вас ХВАЛЮ. Вы умница, что проявили бдительность. В нашей компании это только приветствуется». Текст дышал таким искренним, почти радостным одобрением, что Лера физически ощутила, как волна жгучего стыда за свою резкость сменилась тёплым, расслабляющим потоком облегчения. Она не сорвалась. Она прошла. Она доказала, что не наивная дурочка, а разумный, осторожный человек. Карина тут же, не дав опомниться, предложила «альтернативный, ещё более простой вариант»: «Тогда всё решим на месте, в личном присутствии. Возврат депозита вам оформят наличными, в евро, сразу после подписания основных документов. Это даже удобнее, не нужно ждать банковских переводов».

Облегчение было сладким и всепоглощающим. Оно окончательно похоронило последние сомнения. Её не обманывали — с ней общались как со взрослой, равной, прошли проверку на вшивость и выдержали её.

Ночь перед вылетом была не сном, а долгим, методичным ритуалом самоубеждения. Она раскладывала вещи в чемодан не просто аккуратно, а с почти религиозной тщательностью, сглаживая каждую складочку, сворачивая носки в тугие рулоны, располагая предметы слоями: нижнее бельё, футболки, джинсы, тёплый свитер. Порядок в этой прямоугольной сумке из полиэстера был последним бастионом, последней иллюзией контроля над жизнью, которая уже выскальзывала из рук. Она взяла минимум, руководствуясь рациональными соображениями из списка «что взять за границу», но в боковой карман, на самое дно, положила маленькую, потёртую бумажную иконку Казанской Божьей Матери — не потому что верила, а потому что эту иконку когда-то, в детстве, вложила ей в ладонь бабушка. Это была не вера, а память. Частица «дома», который она покидала.

Перед самым выходом, когда такси уже ждало внизу, Лера замерла перед зеркалом в прихожей. В тусклом свете коридорной лампы её отражение казалось чужим: слишком большие глаза на бледном лице, поджатые губы, напряжённая линия плеч. Она вдохнула поглубже, выпрямилась и, глядя прямо в эти чужие глаза, тихо, но чётко проговорила вслух, как мантру, как заклинание, которое должно было скрепить хрупкий каркас её решимости:

— Я взрослая. Я всё контролирую. Я всё контролирую. Я всё контролирую.

Повторила три раза. Потом выключила свет, взяла чемодан и вышла из квартиры, не оглядываясь, щёлкая замком с той же окончательностью, с какой, как ей казалось, закрывает прошлую главу своей жизни.

ГЛАВА 3. ТРАНСФЕР

Время после того, как аэропорт растворился в чёрной воде ночи, перестало быть линейным. Может быть, прошло двадцать минут. Может, целый час. В салоне минивэна, пропитанном запахом резины, старого винила и чужих тел, минуты растягивались в тягучую, липкую бесконечность. За окном мелькал гипнотизирующий, однообразный кадр: жёлтый размытый круг фонаря, полоска мокрого, отливающего масляной радугой асфальта, тёмный силуэт какого-то куста или столба, снова фонарь. Редкие вывески промелькали незнакомыми, рублеными буквами и исчезли, не оставив в памяти ни названия, ни смысла. Мир сузился до размеров этого движущегося ящика, до спинки переднего сиденья, до профиля Евы, который был неподвижен, как изваяние.

Тишина внутри давила на барабанные перепонки, становясь всё более звонкой. Чтобы заглушить этот внутренний гул, чтобы убедиться, что она всё ещё может издавать звуки, Лера заговорила. Голос её прозвучал хрипловато, неуверенно, будто она давно не пользовалась им.

— А… у вас много девочек сейчас работает? — спросила она, стараясь вложить в вопрос лёгкое, деловое любопытство. Не панику, а просто интерес новой коллеги. — Я имею в виду, приезжающих?

Ева повернула голову. В полумраке её лицо было похоже на маску из плохо освещённого мрамора. Пауза перед ответом затянулась настолько, что Лера уже начала думать, не расслышали ли её.

— Разные приезжают, — наконец произнесла Ева. Голос её был ровным, лишённым интонации, как голос навигатора. — Кто-то на сезон, кто-то подольше. Ты не первая и не последняя. Главное — слушай, что тебе говорят. И делать, что говорят. Всё остальное — лишнее.

Фраза «лишнее» повисла в воздухе твёрдым, холодным шариком. В ней не было открытой угрозы, но была безжалостная, железная определённость. Здесь есть порядок. Ты — часть этого порядка. Твоё мнение, твои вопросы, твои «а почему» — это лишнее. Лера почувствовала, как по спине пробежал холодный, точечный, как иголки, озноб. Она инстинктивно потянулась рукой к карману куртки, к тому самому карману, где всегда лежал телефон — её якорь, её связь с миром, её карта и компас. Пальцы нащупали только шов ткани.

Пустота.

Она замерла, рука так и осталась висеть у кармана, в неуклюжей, застывшей позе. Этот жест — жест потерянного человека, ищущего свою пропажу, — был слишком красноречив.

Ева заметила. Она заметала всё. Её взгляд скользнул по замершей руке, и она сказала, не меняя тона, будто констатировала погоду:

— Не ищи. Я же сказала — на месте отдадим. Он тебе сейчас всё равно без пользы. Сети нет, карты не работают. Ты только нервы себе потратишь.

Это прозвучало не как объяснение, а как приговор. Лера медленно опустила руку, сжала ладонь в кулак, чувствуя, как ногти впиваются в кожу. Она смотрела в окно, но теперь видела не дорогу, а своё бледное, искажённое тенью тревоги отражение в тёмном стекле.

Машина, наконец, свернула, замедлила ход и остановилась. Мотор заглох, и внезапно наступившая тишина оглушила. За окном было невзрачное, двухэтажное здание из серого силикатного кирпича. Ни вывески, ни номера, ни света в окнах первого этажа. Просто прямоугольная коробка с единственной металлической дверью, выкрашенной в тёмно-зелёный цвет. Над дверью, под небольшим козырьком, тускло светился красный огонёк глазка камеры наблюдения. Это место не было «офисом». Оно могло быть чем угодно: заброшенным складом, полулегальной мастерской, пунктом приёма вторсырья. Оно категорически отказывалось быть тем, что обещали.

— Вышли, — скомандовала Ева, уже открывая свою дверь. Холодный ночной воздух ворвался внутрь, заставляя Леру вздрогнуть.

Она выбралась из машины, её ноги одеревенели от долгого сидения. Чемодан водитель вытащил из багажника и поставил рядом на асфальт без единого слова. Дверь минивэна захлопнулась, и он тут же тронулся с места, исчезнув в темноте, как будто его и не было. Лера осталась стоять одна с Евой перед этой немой, серой громадой.

Ева подошла к двери, набрала код на неприметной панельке. Раздался щелчок, и она, надавив плечом, толкнула дверь внутрь.

— Заходи. Не задерживайся на улице.

Внутри пахло резко и химически: дешёвое моющее средство с ароматом лимона, пыль, сырость и ещё что-то — сладковатый, неприятный запах старого пластика. Было тепло, душно. Коридор был узким, освещённым одной люминесцентной лампой, мерцавшей с раздражающим гудением. В конце коридора виднелась дверь, из-под которой струилась узкая полоска света.

Ева прошла прямо к ней и вошла без стука. Лера, волоча чемодан, последовала за ней.

Комната была маленькой, почти квадратной. Один стол, два стула, шкаф-купе с глухими дверцами. Ни картин, ни растений, ни даже календаря на стене. За столом сидела женщина лет пятидесяти, в больших очках в пластиковой оправе. Она что-то писала в толстой папке, и звук её пера, скребущего по бумаге, был единственным звуком в комнате. Она не подняла головы, когда они вошли, не выразила никакого интереса. Она просто продолжала писать, будто их появление было запланированной, рутинной частью её рабочего дня, не более значимой, чем подписание накладной.

Ева молча подошла к столу и положила перед женщиной паспорт Леры. Не протянула, не вручила. Положила. Как кладут пропуск на сканер, как кладут товар на ленту. Безликий предмет, необходимый для процедуры.

Женщина наконец оторвалась от бумаг. Она взглянула на разворот паспорта, потом подняла глаза на Леру. Её взгляд был таким же безличным, как взгляд кассира в супермаркете.

— Фамилия? — спросила она. Голос был сухим, без тембра.

— Соколова, — прошептала Лера. — Елена.

— Елена Соколова, — повторила женщина, сверяясь с чем-то в своей папке. — Паспорт есть?

Этот вопрос, заданный в тот момент, когда её паспорт лежал прямо перед вопросящей, показался Лере абсурдным. Но она лишь кивнула, не в силах вымолвить слово.

Женщина открыла папку, вытащила стопку бумаг, скреплённых степлером, и развернула её к Лере.

— Здесь ознакомиться. Здесь, здесь и здесь — подпись и дата. Галочки напротив пунктов 3, 7 и 14. Быстро, у нас нет целый день.

Лера наклонилась над бумагами. Шрифт был мелким, плотным. Язык — сухим, канцелярским, полным сложных оборотов. Глаза разбегались. Она успевала выхватывать только отдельные, всплывающие из текста, как острые скалы из тумана, слова: «…обязательства Стороны Б…», «…штрафные санкции в случае неисполнения…», «…полностью подчиняется внутреннему распорядку объекта…», «…несанкционированное использование средств связи…», «…материальная ответственность за утерю…».