Лики Богов. Война с чёрным драконом

— Да пущай подбивает, — не понимал Волот.

Вмиг стихнув, Баровит гневно зыркнул на брата, оттолкнув от себя, ушёл прочь. Проводив его взглядом, Волот подошёл к Ратмиру, сжал плечо.

— Ты как?

Вновь потерев пылающую челюсть, юноша покачал головой:

— Брат у тебя дюже вспыльчив… Странно, мне он при первой встрече спокойным показался. Всего три месяца с вами, а уже тумаков отхватил… Да всё, аки всегда – из-за девки. Переживает Баровит за сестру вашу… Я его понимаю, у самого пять сестёр.

— За нашу сестру? — удивился Бер, а потом, поняв, поторопился объяснить: — Нет, Умила – моя сестра, не его.

— Тебе он брат, а ей нет? — не понимая, как такое возможно, нахмурился Ратмир.

— Ну, мне он брат по духу, — замялся Волот, не зная, как объяснить их запутавшиеся семейные узы, — названный брат.

— Отчего тогда его Демировичем кличут? — забыв про боль, выдавил юноша.

— Он с малолетства обучался у моей матери, опосле у отца, — подбирая слова, объяснял Волот. — Так получилось, что с нами завсегда жил… Дружина, почитай, вся из Камула, все знают, что Баровит стараниями отца мого лучшим в ремесле нашем стал. Посему по-дружески Демировичем кличут, оттого, что отец его таковым воспитал, аки родное чадо… Понимаешь? А так все знают, что он Азарович… Мы Баровита родным считаем, посему братом зовём, а отец – сыном.

Округлив глаза, Ратмир не сразу смог сказать что-либо.

— А-а-а-а, — выдавил он, — ну, тогда ты зря про «пущай подбивает» сказал.

— Отчего?

— Оттого, что он сам их к ней подбивает, — похлопав удивлённого витязя по плечу, Ратмир улыбнулся. — Благодарю за помощь, могучий Бер. Да поговори ты с Баровитом, покамест он ещё кого-нибудь из-за Умилы не поколотил.

***

В вечерней дымке у берега залива мирно покачивались рыбацкие лодки. Низенькие дома, словно грибы на поляне, покрывали равнину. В воцарившейся тиши можно было различить голоса дружинников, задорные мелодии. Но всё это осталось позади, лишь тёмная гладь Золотого Рога пленила взор. Остановившись посреди небольшой поляны, Баровит опустился на сизую траву, провёл ладонями по колкой бахроме. Шумно выдохнув, сжал прохладные травинки, закрыл глаза. Гнев сотрясал душу, бил в виски. Баровит понимал, что не должен давать ему волю, не должен идти на поводу у слабостей. Но сделать с собой ничего не мог. Пытаясь успокоиться, витязь думал о возложенной учителем ответственности… о возложенных надеждах отца. Баровит не мог его подвести, не хотел. Нужно быть опорой, стеной, лучшим. Но как таковым стать, если гнев берёт верх над разумом, если чувства указывают свою волю? Сжав голову, чтобы она не разлетелась на части от обилия противоречивых мыслей, Баровит уставился на серебристую рябь залива.

Он не знал, сколько времени просидел, смотря в одну точку. Торопливые шаги разбили царящую тишь, приковали к себе внимание. Вскоре тяжёлые руки легли на плечи, родной голос коснулся слуха:

— Вот ты где.

— А? — вырвавшись из омута мыслей и чувств, прохрипел Зорька. — Ага.

— Объясни, что с тобой, — усаживаясь рядом, сказал Волот, не желая ходить вокруг да около.

— Кабы я сам знал, — скривился Баровит.

Сжав его плечо, Волот повернул друга к себе, заставив посмотреть в глаза.

— А ты попробуй. Всё, что на душе лежит, все думы. Знаешь ведь, что пойму тебя, не осужу да не посмеюсь.

— Умила, — начал Зорька и сразу запнулся. — Она всегда была дорога сердцу моему, да сейчас весь мир меркнет, лишь стоит ей в очи взглянуть. Сколько помню себя, она всегда рядом… ласковая, аки котёнок, сам знаешь. Завсегда обнимет, поцелует… Токмо теперича рук её боюсь, молнией ласка её стала.

— Отчего? — тихо, чтобы не спугнуть сбивающиеся мысли, спросил Волот.

— Не знаю, — вновь сжав виски, прохрипел друг. — В очи её смотрю – оторваться не могу, со стороны любуюсь – не нагляжусь. А коснётся руки моей, так дрожь плоть сотрясает… Не могу совладать с тем, посему лишь пугаю Умилу. Сторонится она меня, оттого душа плачет.

— Люба она тебе, — подытожил Волот, — не аки сестра, аки млада. Токмо она-то тебя другом знает, братом. Сможет ли Умила на любовь твою ответить?

— Даже думать о том не желаю, — сжавшись, прохрипел Зорька. — Что делать стану, коли Умила от меня отвернётся? Да как скажу ей о том? Навечно её потеряю, а так хоть сестрой рядом будет.

Волот заметно помрачнел, закрутился, поджав под себя ноги. Думая о чём-то, молча смотрел на поникшего друга.

— А коли ты ей по сердцу? — лукаво прищурившись, спросил он. — Коли сможешь в ней любовь разжечь? Поженитесь, чад народите. Будут они по хоромам нашим бегать, вуем меня кликать. Ох, отрадно оттого мне б было!

Посмотрев на улыбающегося Волота, словно на сказателя баек и небылиц, Баровит скривился.

— Брат, я руки её коснуться боюсь, какие чада? — ухмыльнулся он.

Навалившись на его плечи, Волот тряхнул друга, обнял.

— Малые, красивые – не в тебя, в Умилку – шустрые да весёлые! Станет им отец наш сказки на ночь сказывать, тебе дружину предаст да нянькаться будет. Умила пироги печь научится, будет по хозяйству хлопотать.

— М-м-м, — недоверчиво протянул Баровит, изогнув бровь, — ну а ты? Самому-то ведь скоро жениться.

— Тоже мне скоро, — отмахнулся Волот, — два лета как-никак. Ну а как срок придёт, женюсь. Там уж чада народятся, с твоими расти будут, все вместе, дружно, одной семьёй. Всё аки положено – бабы по дому хлопочут, старики – малых нянчат, а мы на охоту да в походы.

— Вот так просто? — ухмыльнулся друг. — Думаешь, семья сама по себе строится?

— Отчего нет? — пожал плечами Бер.

— Ну, Волот, — рассмеялся Баровит, — завсегда у тебя всё проще пареной репы.

— А у тебя завсегда сложней, — заметил Волот. — Иной раз лучше на поводу у сердца пойти, чем душу себе рвать. Покамест ты шаг первый не сделаешь, не узнаешь, напрасны твои сомнения были али нет… Полегчало тебе, брат?

— Полегчало, — кивнул Зорька.

— Отчего сразу мне не открылся?

— Оттого, что дурак, — улыбнулся Баровит, — думал, сам управлюсь.

— Забывать ты стал, что мою силу своей обратить можешь, лишь слово сказав.

— Помню о том, — обняв его, сказал Баровит, — тревожить тебя не хотел.

— Не хотел он, — фыркнул Волот, — а так всех встревожил, меня да Умилу… Ты найди слова для неё, брат, найди.

***

Утреннее солнце раскрасило шапки гор в розоватый цвет. На травинках бисером поблескивала роса. За спиной остался могучий град, отдаляясь всё сильней. Демир не оглядывался, крепче сжимая детские ладошки. Хотелось прибавить шаг, перейти на бег, но тогда дети за ним не поспеют. Оттого воевода сдерживал рвущие душу гнев и тревогу. Где-то там его ждал сын. Разлука казалась мукой, а смысла терпеть её Демир не видел. Несколько минут назад он с детьми зашёл к Дуне проведать сынишку. Она сказала, что волхв взял его себе на обучение. Но что-то не то было в её взгляде, что-то насторожило воеводу. Не раздумывая, он направился к Ведагору, разузнать всё получше. Путь казался бесконечно длинным, под сапогами жалобно скрипели камешки. Белые стены храма предстали взору. Перед святилищем бегали дети – те, что остались сиротами после великого мора. Рядом с храмом под берёзкой, растущей у озёрного блюдца, сидел мальчик.

— Старшой! — заголосили Волот с Умилой, выпустили отцовские руки и помчались к брату.

Мальчишка подскочил, бросился на встречу со всех ног. Детский радостный лепет разрушил былое согласие, отозвался эхом в горах. Дети обнимались, прыгали, радовались воссоединению.

— Тятька! — воскликнул Баровит, повисая на шее воеводы.

Демир крепко обнял его, расцеловал ввалившиеся щёки, потрепал темно-русые кудри. Мальчик сжал рубаху на его груди, посмотрел очень серьёзно, очень взросло.

— Тятенька, ты меня заберёшь?

— Я очень хочу забрать тебя домой, — признался Демир, — да надобно на то разрешение Ведагора.

— Почто? — певучий голос волхва возник за спиной. Ведагор вышел из своей обители, услышав детские возгласы. За его спиной столпились сироты, с любопытством наблюдая за гостями.

— Как же? — выпрямившись, спросил Демир. — Дуня сказала, что ты его забрал в ученики.

Ведагор слегка наклонил голову, рассматривая лица Демировых чад.

— А сказала ли она о том, что сама привела ко мне сына, да оставила с другими сиротами?

Демир побледнел, кулаки сжались добела, сердце пропустило удар. Предчувствие не обмануло.

— Тятенька, там матушка, — пролепетал Баровит, коснувшись воеводиной руки. — Можно мы пойдём к ней?

Демир взглянул в направлении детской руки и обомлел – на озёрной глади покачивалась белая лебедь.

— Ступайте, — прошептал витязь.

Дети побежали к лебеди, протянули к важной птице руки.

— Дозволь, отче, забрать мальчонку, — взмолился Демир.

Ведагор улыбнулся ему, положил руку на плечо. Сухая старческая рука давила с силой, словно каменная глыба.

— Вижу, что душа твоя чиста да наполнена любовью к тому чаду. Взрасти его добрым мужем, подари ему тепло семейного очага. А с даром его я помогу управиться. Приводи их ко мне время от времени. Всех троих, ибо вижу, что в твоих чадах тоже ведовская сила крепнет. Помогу тебе воевода, будь покоен.

— Благодарю тебя, мудрый батюшка. Чем могу твому храму помочь?

— Твоя жена даровала всему Камулу жизнь. То самый дорогой подарок, посему от твоей семьи ничего боле не надобно. Ступай, расти чад.

Стремление

Медовый запах исходил от цветущего сада, заливисто щебетали пташки. Высокий терем бросал спасительную тень, пряча детские головы от палящего солнца. Кареглазый мальчонка опасливо заозирался по сторонам, высматривая отца.

— Давай, — шепнул он.

— Все мы будем биты, — пискнул чернявый мальчуган, пытаясь напомнить братьям и сестре о важности послушания. Но остался неуслышанным…

Златовласая девочка сжала богато украшенные ножны, помогая брату вытянуть меч. Сероглазый малец, ухватился двумя руками за резную рукоять, потянул на себя. Блестящий клинок показался из ножен, удивлённые детские глаза отразились в его глади. От тяжести оружия мальчишка едва не разжал руки, но старший брат перехватил черен, не дав уронить отцовский меч.

— Чем это вы тут заняты? — низкий женский голос заставил детей сжаться.

Младшие – девчонка с чернявым мальчишкой – жалобно пискнули, отскочили от меча. Старшие оставались неподвижны, удерживая оружие. Они смотрели на женщину, понимая что наказание ждать не заставит, но и отпираться было поздно. В свете солнца её серые глаза казались расплавленным серебром, светло-русые косы венчали голову. Длинные ресницы бросали тень на чётко очерченные скулы, скрывая глубокий, леденящий душу взгляд. Тонкие губы изогнулись в ухмылке, она не спешила браниться.

— Нянь, ну меч такой добрый, — начал Волот, широко улыбаясь.

— Нам тятька не разрешает его брать, — сдался Баровит, — а ведь так хочется.

Богатырша рассмеялась, покачала головой, забирая у племянников меч.

— Ну, раз отец сказал не можно, значит не можно, — Родослава сжала ножны, прикрепила к своему поясу. Ухмыльнулась лукаво: — А вот на мои мечи посмотреть можно…

— Правда? — пролепетала хулиганистая четвёрка.

— Правда. Да токмо из моих рук…

***

Угольно-чёрные тучи тянулись по сапфировому небу, поглощая пламя зари, закрывая очертания луны. Сумрак нави заполонял округу, смолой цеплялся за сплетённые кроны, крыши дозорных башен. Факелы вспыхнули в Кийском остроге намного раньше, чем обычно. Дружинники готовились к грозе: крепче запирали стойла, уносили с улицы сёдла и сохнущую одежду. Воевода медленно вышел из своей избы, тяжело опустился на скамью. Каждый час с той ночи, что едва не оборвала его жизнь, Аким чувствовал, как силы иссякают. Он спал беспробудно весь день, но с наступлением вечера сон вновь оседал на веках. Что-то выпивало его, словно воду из кувшина, медленно. Прислонившись затылком к стене, воевода поднял взор – затянутое тучами небо нависало над ним так низко, что казалось, вот-вот рухнет, раздавит. Аким поднялся на непослушные ноги, отмахнувшись от чего-то, направился к башне. Лестница казалась бесконечной, тёмный коридор сжимал плечи, голова шла кругом. Кое-как выбравшись из башенного чрева, Аким вышел к дозорным. Рагдай протянул ему руку, подвёл к бойнице.

— Батый, ты бы отдохнул.

— Да, отче, — обеспокоенно пролепетал молодой стрелок, — полежал бы ещё малость. Экая хворь тебя одолела.

— От старости отлежаться не можно, — ухмыльнулся Аким, сжав деревянное обрамление бойницы. — Слава Богам, что даровали мне столь долгую жизнь.

— Отец твой восемьдесят пять лет прожил, — заметил Рагдай, — с него пример бери.

Проведя рукой по спутанной бороде, воевода посмотрел на своего помощника, улыбнувшись, похлопал по плечу.

— Отец мой, как пятьдесят пятое лето разменял, сразу в скит ушёл, — ухмыльнулся Аким, — службу воинскую оставил. А я нет… Воины до седин редко доживают, сынки, посему нечего мне у Макоши выпрашивать.

— Ты чего такие разговоры-то заводишь? — с тревогой в голосе заговорил Рагдай. — Куды собрался, Аким Абатурович? К тебе дочь спешит, сын из Византии плывёт.

— Думается, не моими желаниями веретено Макоши вьётся, — прохрипел богатырь. Помолчав, воевода погладил лысую голову Рагдая, словно потрепал пышную шевелюру. — Ты не вздумай, лохматый, по мне горевать. Передай братьям волю мою – не оплакивать меня, траур не носить, курган не возводить.

— Отче, — встрял юноша, — о чём ты?

— Цыц! — рявкнул Аким, ударив кулаком о стену. — Всю жизнь хранил я земли наши, люд тархтарский, веру славянскую, посему в этих краях навечно застыть желаю. Под песню радостную уложите меня на кострище, играйте да пойте, покамест не прогорит огонь. Опосле соберите прах мой да развейте в лесу. Кости уложите во вместилище да камнями укройте возле реки. Как приедут чада мои, соберитесь всей дружиной да решите, кого над собой главой поставите, кто о вас заботу на себя возьмёт.

— Батый, — прохрипел Рагдай, и голос его оборвался. — Как же мы без тебя…

— Ладно вы без меня, — рассмеялся Аким. — Славных воинов в вас взрастил я, не страшно в навь уйти теперича. Всё вы сможете, всё. Рагдай, ты славным станешь воеводой; коли братья тебя позовут – не отказывай. Дочь моя подсобит тебе, сын – словом мудрым одарит. Посему нечего грустить, каждому свой путь означен.

***

Музыка, смех, рассказы наперебой – пир разрастался подобно пламени, увлекая каждого дружинника в беззаботное время веселья. Костры разгоняли тени опускающегося вечера, пряная пена кваса стекала с пузатых кружек. Дружинники рассаживались по скамьям, рубили зажаренную баранью тушу, разливали по плошкам ароматную куриную похлёбку. Огибая мельницу, Баровит с Волотом услышали Радмилин голос, раздающий кому-то указания. Переглянувшись, витязи решили зайти в небольшое складское помещение.

— Ты сразу весь хлеб бери, дабы не бегать по сто раз, — негодовала лучница.

— Не унесём всё разом, — прохрипела Умила, прижав к груди два каравая.

Радмила схватила три хлеба, попыталась взять четвёртый, но румяная корка соскользнула с подушечек пальцев, ударилась о стол.

— Я ж говорила, — фыркнула подруга.

— Неужто вам помощь надобна? — ввалившись в тесное помещение, пробасил Волот.

Подпрыгнув от неожиданности, Радмила едва удержала хлеба.

— Тьфу ты, медвежара, напугал, — прошипела она.

Уложив караваи на место, Умила, в два шага приблизившись к витязям, с размаха ударила обоих кулаками в грудь.

— Где вас носило? — прохрипела она. — Я уж извелась вся, хотела идти искать.

— Да что им сделается? — закатила глаза Радмила. — Кто на них кинуться посмеет, на две громадины?

— Извелась? — удивился Баровит, потирая место удара.

— А как же? — нахмурилась Умила. — Ушли куда-то, не сказали ничего да пропали. Мы всё к пиру подготовили, вон, братья уж за столами сидят.

Улыбнувшись, Баровит сделал шаг к Умиле; лишь протянул к ней руку, как в хранилище ворвался Ратмир.

— Девки, вас токмо за смертью посылать, — возмутился он, но увидев Баровита, умолк. Помявшись, подошёл к Радмиле, ухватил со стола хлеб. — Давайте подсоблю, что ли.

— Подсоби, — улыбнулась Умила, протянув ему каравай.

Баровит развернулся, стремительно вышел прочь. Волот хотел было пойти за ним, но Радмила преградила ему путь, вручила три хлеба. Прислушавшись к доносящемуся гомону, лучница выглянула на улицу.

— Они там уже едят, что ли? — возмутилась она.

— Радмила, там две сотни мужиков голодных! — ухмыльнулся Ратмир, ухватывая очередной румяный бок. — Ты тут ещё покопайся малость да к пустым столам воротишься.

— Так чего же мы лясы точим? — ухватив дружинников под руки, воскликнула она. — Умилка, ты чего застряла?

Омуженка стояла на месте, пытаясь рассмотреть в крошечном оконце силуэт Баровита.

— Вы ступайте, — отмахнулась она, — я нагоню.

Радмила зашагала к пирующим соратникам, увлекая за собой друзей. Музыка становилась всё задорней, песни всё громче – веселье разрасталось в душах воинов.

Умила вышла следом за друзьями, тенью проскользнула вдоль мельницы, прошла мимо виноградников. Найти Баровита не составило труда, он стоял на небольшом холмике, всматриваясь в пламя вечерней зари.

— Отчего ко всем не идёшь? — спросила омуженка, подойдя ближе.

— А ты? — не оборачиваясь, буркнул витязь.

— Мне без тебя скучно.

— Что же Ратмир не развеселит тебя? — не удержавшись от колкости, бросил Зорька.

Умила молча поднялась на холм; помедлив, отвернулась, прижалась спиной к спине Баровита.

— Давно хотела поговорить с тобой, — начала девушка, пытаясь совладать с нарастающим волнением, — да боязно отчего-то было. Как посмотрю в очи твои, так думы путаются… Давай вот так поговорим.

— Давай, — улыбнулся заре Баровит.

— Как я в старшую дружину* вошла, ты опекать меня взялся, — затеребив косу, сказала Умила и обиженно добавила: — То задевало меня, мол, я слабая. А теперича ты сторонишься меня. Отчего? Что я сделала не так? Оттого болит сердечко, к тебе рвётся. Да стоит тебя коснуться, так ты шарахаешься, аки огня. Скажи, чем пред тобой виновата?

От её слов заколотило душу, ноющая боль расползлась по груди. Многих сил стоило перебороть себя, открыться.

— Нет в том твоей вины… Аки огня сторонюсь? Да. Ты огонь для меня – смотрю на тебя, да мир тускнеет; хочу дотронуться, да ты жаром опаляешь. Так не было раньше… Раньше ты была сестрой, озорной девчонкой, с коей кур гонял да по заборам лазал. А теперича…

— Что теперича? — прошептала Умила.

— Теперича ты красивая млада, да мне уж не десять лет, дабы с тобой в одной постели спать, от бабая оберегая.

Умила хихикнула детским воспоминаниям, повернулась к витязю.

— Баровит, — шепнула омуженка; тепло дыхания коснулось его шеи, погнав по телу дрожь. Опасливо обняв каменный торс, девушка прижалась к широкой спине. — Раз я пламя теперича, то не опалить, а лишь обогреть желаю. Не бойся меня.

Сердце бешено стучало; Баровит коснулся её рук, бережно сжал узкие, огрубевшие от сабель ладони. Прижимая их к себе, пытался продлить сладостный миг.

— Время идёт, — заговорила Умила, — мы уже не чада, а жизнь стала сложней, строже. Да одно осталось прежним – мне без тебя одиноко. Хоть уж не стращает меня бабай по ночам, не скрежещет зубами в тёмном углу, я всё так же хочу слышать твоё дыхание на соседнем лежаке. Не оставляй меня… прошу.

Не в силах больше выносить это, Баровит развернулся, единым порывом заключил её в объятия, прижал к груди, поцеловал волнистые волосы.

— Я никогда тебя не оставлю, — выпалил он, — никогда. Всегда рядом буду, коли сама не прогонишь.

Закрыв глаза, Умила крепче обняла его; словно сбросив камень с души, улыбнулась возвращению их дружбы.

— Давай, как раньше, по селу послоняемся, — предложил Баровит, неохотно разжимая объятия.

— Давай, — согласилась омуженка, обхватив его руку, — токмо пообещай мне кое-что.

— Что же?

— Не дерись боле с Ратмиром.

— Он тебе о том рассказал?

— Нет, ваши костяшки, — улыбнулась она. — У обоих сбиты, да сразу видно, что недавно.

— Не буду, — сдался Зорька, погладив её пальцы. — Как же ты с ним так быстро сдружилась? Токмо три месяца знаешь его.

Умила лукаво прищурилась, помолчала, улыбаясь.

— Я знаю Ратмира уже шесть лет.

— Откуда? — изумился Баровит, припоминая, когда же Умила могла остаться без их с Волотом присмотра.

— Помнишь, когда тятька стал тебя с Волотом в походы брать, меня он к стрыне Арине в Камбалу отправлял?

— Помню.

— Вот дед Ратмира по соседству жил. Стар он был совсем, посему Ратмир с сестрой младшей – Богданой – завсегда при нём были. Так вот познакомились, сдружились. Покамест стрынюшка не видела, мы с ним на мечах деревянных бились.

— А чего сразу не рассказала мне о том? — осознав всю полноту сложившейся картины, спросил Баровит.

— Так ты не спрашивал, — пожала плечами омуженка.

***

Туман опустился на Камбалу. Огромный шумный город с тысячами жителей – время остановилось в нём, застыло. Аким сидел на земле посреди собственного двора, рассматривая кружево на окнах. Поднявшись, подошёл ближе, провёл рукой по резьбе – дерево растрескалось, местами стёрлись белила. Припомнив, что жена давно просила зачистить кружево и выбелить его, Аким покачал головой, смерил взглядом высокий терем. Этот дом строил ещё его отец – добротный, просторный. Потом уже Аким пристроил к нему ещё две избы, сколотил хлев и новую баню. Уют и радость царили в родовом гнезде, мечтой согревали в суровых походах. Неспешно обойдя дом, Аким всмотрелся в белые башни детинца, выглядывающие из-за крыш домов и вуали тумана. Со времён возведения князем Радимом дворца эти стены с пузатыми башнями нарекли дворцовыми.

Желая пройтись по граду, войти в широкие врата детинца, воевода коснулся калитки, но она не поддалась. Незримый купол удерживал Акима, не давая вырваться из застывшего воспоминания. Вздохнув, богатырь направился к саду. Тишина. Совершенно не свойственное Камбалу явление, ни голосов, ни музыки, ни скрипа телег. Едва подойдя к саду, Аким увидел жену. Беляна стояла, словно статуя. Застыла, перетрясая половицу. Коснувшись румяной щеки, богатырь всмотрелся в милые черты, поцеловал холодные губы.

— Скоро уж вместе будем, душа моя, — шепнул он.

Отойдя от жены, Аким побрёл по саду, вышел к играющим детям. Демир опустил меч на Родославу, она же, присев, блокировала его клинок своим и вытянула ногу, атакуя колено брата. Ухмыльнувшись, отец приблизился к ним, рассматривая лукавые прищуры, сжатые губы, сбитые костяшки. Погладив головы, обнял детей, поцеловал виски.

Приблизившись к дому, Аким опустился напротив дочерей, сжал руку Арины, заправил за ушко непослушный локон.

— Как же на матушку похожа, — улыбнулся он, — краше всех молодок Катая. До сих пор жалею, что тебя за сапожника выдал… Да не мог я супротив воли твоей идти, видел, что люб тебе Егор.

Погладив русые локоны, отец поцеловал её лоб, посмотрел на оконца терема – этот дом теперь принадлежал Арине… уже двадцать лет. Вздохнув, Аким обнял младших дочерей – ещё не наречённые Милада и Росана восторженно наблюдали за мастерящей куклу сестрой.

Бережно погладив их щёки, пальчики, отец выпрямился во весь громадный рост. Последний раз окинув взором родовое гнездо, прогремел, не оборачиваясь:

— Думаешь, скверной колдовства свого сумеешь очернить мои воспоминания? Думаешь, обратившись чадами моими али женой, сумеешь напугать меня? Я прожил с ним не так много времени, аки хотел, да в сердце моём они столь глубоко, что подмену чую, едва в очи взглянув. Довольно рядиться, колдун, выходи, покажи себя!

Тени, что бросали стройные яблони, вытянулись, поползли друг к другу, образуя озерцо. Чернь уплотнялась, поднималась, приобретая человеческие черты. Худощавый, тщедушный старик предстал перед богатырём, глубокий капюшон скрывал его лик. Вытянув руку, колдун зашептал что-то, пробуждая застывшие воспоминания. Дети воеводы, словно куклы, повиновались воле старика, приближались к родителю. Каждую ночь Акиму приходилось биться с ними, за это время он понял, что колдун в безопасности лишь тогда, когда вселяется в родных богатыря. Не теряя времени, он подлетел к старику, с размаха ударил его в голову. Несчастный отлетел в забор, ударившись, рухнул на землю. Мир вокруг потускнел, закачался; соседние дворы, башни детинца, крыши торговых лавок – всё завертелось, закружилось, сливаясь в разноцветном вихре. Едва устояв на ногах, Аким подбежал к полуживому старцу, сорвав с него капюшон, ухватился за шею.