Лики Богов. Война с чёрным драконом

Тара Роси

Лики Богов. Война с чёрным драконом

Дракон

Плотная, непроглядная завеса звёздной пыли, оседая, тяжёлым одеялом легла на раскалённый шар, обволакивая его, словно перламутр песчинку в тесной раковине моллюска. Разрастаясь, каменея, кокон скрывал жар тяжёлой жемчужины, заточал её мощь в прожорливом чреве. Последняя искра раскалённого шара тонкой лентой легла на безжизненную твердь. Извиваясь, ворочаясь в пыли, старалась достать до материнского жара, но тщетно. Мелкие камни липли к огненному тельцу, чешуёй скрывая золотую кожу, превращая искру в иное существо. Становясь всё больше и больше, пожирая тлен умерших звёзд, оно поднялось над клубящимся хаосом, вскинуло могучую голову. Острые когти впились в землю, пламя вырвалось из пасти. От ударов хвоста затрещала кора кокона, рождая ущелья и горы, овраги и холмы. Жар дыхания существа впился в безжизненный холод пустоты, обращаясь серо-голубой дымкой, окружил кокон. Ткнувшись широкой мордой в рваные лоскуты облаков, существо зарычало, и рык его раскатился громом. Косая молния ударила в ветвистые рога гиганта, освещая рождение нового мира. Холодные капли сорвались с потемневшей бездны, застучали по извивающемуся красному телу, стекли по длинному хвосту, расползлись по сухой тверди. Могучими реками обратился нескончаемый ливень, морями разлился у лап существа. Неиссякаемый свет его широко распахнутых глаз озарил мир, обогрел, породил жизнь.

Свернувшись клубком, гигант залюбовался своим творением. Оно дышало вместе с ним, повиновалось его воле. Лишь стоило опуститься чешуйчатым векам, как наступала тьма, стоило существу дунуть – мир сковывал хлад, и лишь крошечной искры его пламени было достаточно, чтобы вновь зацвели луга. Он никогда не спит, он видит всё, и имя ему – Дракон. Величественное проявление Божественной силы, всемогущий змей, неиссякаемый источник мудрости, застыв в мотивах огромной картины, покрывающей стену императорского зала, по сей день вселял трепет в сердца смотрящих.

Дрожащей рукой убрав седую прядку с лица, император вновь всмотрелся в красно-коричневое тело дракона, в грозовые тучи над ним – трепетный, величественный момент рождения мира, коим видел его художник. Лучшие мастера Аримии* несколько лет создавали эту фреску, украшая тронный зал.

— Мой господин, — детский голос вырвал старца из раздумий, — вы не договорили.

Посмотрев на мальчика, сидящего подле каменных ступеней, ведущих к трону, Ши-цзун тепло улыбнулся. В этом ребёнке узнавались черты его сына, драгоценного, любимого чада, гордости и опоры. Мальчик сидел на шёлковой подушечке, едва касаясь пальчиками низенького столика. Занеся тонкую кисточку над пергаментом, он внимательно смотрел на деда, ожидая продолжения рассказа.

— Я говорил о том, что Дракон – есть символ доброго начала Ян* и нашего народа.

— Какой именно дракон? — изумился мальчик. — Их же так много.

— Да, Вэньшуну, много, — кивнул император, всматриваясь в озадаченное личико внука. — Но всё начинается с чего-то одного, кто-то должен стать первым или что-то. Сквозь облака должен пробиться первый луч солнца, чтобы вспыхнул рассвет; с первой капли начинается дождь; с первого бутона расцветает вишня. Так и Великий Дракон был первым, кто породил жизнь. Девять его сыновей управляют всем сущим, помогают Богам, откликаются на наши мольбы Напиши иероглиф Лун*.

Кивнув, мальчик старательно вывел первую линию, обмакнув кончик кисти в чернила, принялся за вторую. Император наблюдал за ним, и сердце сковывала грусть. Четыре года душу терзала боль, боль утраты. Попытка отвоевать у Тархтарии* свои земли обернулась смертью единственного сына, будущего императора, защитника Аримии. Ничто не могло сравниться с этой болью, и время отказывалось исцелять безутешного родителя. Выжившие ратники рассказывали императору, что сын его принял смерть от воина небывалой силы. Говорили, что он не был человеком, что всеми чертами напоминал Белых Богов, упоминания о которых сохранили древние тексты. Огромен, широкоплеч, бел лицом, неустрашим – этот воин не знал пощады, его не брали ни аримийские мечи, ни стрелы. Имя воина иглой впилось в сердце императора – Аким. Забрав жизнь наследника аримийского трона, Аким обратил войско в бегство, уселся у границ, подпирая бок старому императору, – очередная война с Тархтарией обернулась прахом. Ши-цзун потерял счёт этим войнам. Восемнадцать лет назад победа уже лежала в его руках. Тархтария воевала на два фронта – с ним и Византией. Казалось, вот-вот заветные земли перейдут во власть Аримии, но правитель Византии заключил с Тархтарским князем мир. Тогда Святозар-Солнце собрал все силы Тархтарии и разбил войска Ши-цзуна. Эта война истощила Аримию, отозвалась голодом и мором. Теперь, после повторного поражения, после смерти сына, император не спешил бросать всю мощь государства на несговорчивого соседа. Ши-цзун ждал, понимая, что это лишь начало великого горя.

Опасения мудрого правителя сбылись в полной мере: стоило аримийским княжествам восстановить силы, как вспыхнули восстания. Никто не хотел подчиняться старому императору, не имеющему наследника. Династии сталкивались лбами, топя в крови целые деревни. Подавляя мятеж за мятежом, Ши-цзун понимал, что скоро династии, устав понапрасну душить друг друга, объединятся против него. Нужна война, война с внешним противником, победоносная война, которая принесёт плодородные земли, славу императору. А ещё на войне можно будет показать войску внука, представить их будущего предводителя. Вновь посмотрев на ребёнка, Ши-цзун вздохнул – мальчик ещё мал, ему только исполнилось восемь, и ничем, кроме величественного имени, он не обладает. Но иного выбора у императора нет, и он должен всё продумать на этот раз.

— Повелитель, — пролепетал мальчик, — я написал иероглиф.

— Да, теперь всё верно, — одобрительно кивнул дед. — Ты прилежно занимался и можешь немного отдохнуть, прогуляться в саду, например.

Выпрямившись, мальчик поклонился императору, несмело взглянул в его глаза:

— А вы не желаете прогуляться со мной?

— Ах, как бы я хотел, — рассмеялся старик, — но у меня ещё есть дела. Стража, сопроводите принца.

Двое воинов, чеканя шаг, подошли к наследному принцу, низко поклонились. Вэньшуну улыбнулся деду и, не сумев ограничиться придворным этикетом в виде поклона, сжал морщинистую руку императора. Ши-цзун поцеловал мальчика в лоб – то, чего не позволял себе в молодости по отношению к сыну, сейчас рвалось из глубин души к внуку. Единственное, что осталось у старика, пусть и владыки обширных земель, но всё же живого человека, прошедшего через боль и страдания, желавшего дарить своё тепло тому, кто так этого желает.

Стражи распахнули массивные двери, учителя и няньки тут же отделились от стен, кланяясь, поспешили за наследным принцем. Оставшись в одиночестве, император окинул усталым взглядом великолепие зала – массивные колонны красными великанами тянулись к узорчатому потолку. В резном творении мастеров оживали древние легенды, яркими красками шелестели леса, журчали реки, золотые драконы вились по резным балкам, отражаясь в чёрном глянце мраморного пола. За каждой деталью крылась кропотливая работа человеческих рук, трепет души художника, уважение и любовь к истории аримийского народа. Ши-цзун помнил как, будучи отроком, восторженно часами рассматривал убранство этого зала, гладил широкие, но при этом очень хрупкие бока ваз, шёлк настенных полотен, хранящих застывшие в масляных красках мгновения прошлого. А через годы вот так же по этому залу ходил его сын, осторожно поднимаясь по ступенчатым мостикам к императорскому трону. Сердце вновь болезненно сжалось. Чем-то прогневав Богов, Ши-цзун не смог обрести спокойную старость. Застыв в нескончаемом противостоянии, он шёл дальше, не зная жалости ни к себе, ни к другим.

Массивные двери вновь отворились, явив обеспокоенное лицо слуги. Опустившись на колени, не смея поднять головы, он сомкнул перед лицом ладони, торопливо заговорил:

— Повелитель, генерал Мун велел доложить, что исполнил Вашу волю и доставил то, о чём Вы его просили.

— Пусть войдёт, — властно сказал Ши-цзун, умело скрывая волнение.

Мужчина спешно поднялся, заторопился к распахнутым дверям. Тревога сотрясала грудь императора, сердце учащённо билось от предвкушения долгожданной встречи. Закрыв глаза, император глубоко вдохнул, сжал расшитый край шёлкового одеяния. Длинный выдох. Время тянулось, испытывая терпение, даже эхо стихло, перестав доносить звук отдаляющихся шагов слуги. Тишина, ничего боле.

Первое, что почувствовал Ши-цзун – холод. Он касался лица, стекал на плечи, сковывал пальцы. Не смея поднять веки, император вслушался в тишину – ничего, лишь едва различимое шуршание тяжёлой ткани. Он здесь. Тот, кого искали самые преданные люди, искуснейшие воины, хитрейшие разведчики, теперь он здесь. Но грядущий разговор не для чужих ушей, а посему Ши-цзун ждал, оставаясь неподвижным. Глухой стук сомкнувшихся дверей возвестил о том, что император с гостем остались наедине. Открыв глаза, Ши-цзун всмотрелся в скрытую плащом фигуру. Глубокий капюшон скрывал лицо гостя, кисти утопали в широких рукавах.

— Этот генерал Мун очень умён, — прозвучал хриплый голос прибывшего, — даже не стал заходить в зал, отправил меня одного.

— Он знает, что ты не сделаешь мне ничего плохого, — безразлично сказал император.

— Конечно, — глухо рассмеялся гость, — упади волос с твоей головы, и моя жизнь оборвётся.

— Однако, — прищурившись, ухмыльнулся Ши-цзун, — тебе удалось избежать смерти тридцать лет назад И хоть мы с тобой старинные «друзья», это не даёт тебе права разговаривать со мной из недр капюшона.

Гость медленно поднял руки, потянувшись к лицу. Рукава сползли с предплечий, явив изображение извилистого тела чёрного дракона. Опустив капюшон, мужчина посмотрел на владыку. Ши-цзун много повидал на своём веку, добился уважения и почитания подданных, а закалённый битвами и болью утрат дух был непоколебим. Но даже ему, императору могущественной Аримии, было трудно выдерживать этот демонический, граничащий с безумием взгляд. Выцветшие глаза, настолько блёклые, что лишь слабый серо-коричневый оттенок позволял отличить радужку от белка. Потрескавшиеся тонкие губы изгибались в нескрываемой усмешке; костлявые пальцы то ли содрогались в нервной судороге, то ли выводили в воздухе тайные знаки.

— Простите, мой господин, — учтиво поклонился мужчина, являя плешь на темени, — за тридцать лет скитаний я отвык от общения и манер.

— Расскажи, Лунвэй, как тебе удалось бежать тогда? — спросил владыка. — Как ты один смог убить семерых лучших воинов моей стражи?

Проведя рукой по собранным в косу седым волосам, гость улыбнулся, вспоминая переломный момент прошлого.

— Я поработил их разум, заставил убить друг друга, — ответил Лунвэй и, почесав тонюсенькую бородку, добавил: — Но это отняло у меня все силы. Затерявшись в лесной глуши, я даже умер Странствовал меж мирами. Ты вёл столько сражений, что убиенные воины толпами шли к предкам, даже не понимая, что мертвы. Они стали лёгкой добычей для меня. Напитавшись силой этих душ, я вернулся обратно. Никто не знал о том, что я жив, никто не видел меня.

— Как же Мун нашёл тебя? — хмыкнул император, потерев морщинистый лоб.

— Духи сказали, что ты ищешь меня, что можешь дать мне то, чего хочу. Тогда я сам нашёл твоего генерала.

— Знаешь, зачем я послал за тобой? — подавшись вперёд, спросил Ши-цзун. Гость лишь пожал плечами в ответ, тогда владыка продолжил: — Я хочу, чтобы ты забрал душу одного человека. Тархтарского воина.

— Того, что убил твоего сына? — непринуждённо бросил колдун, изогнув широкую, пучками топорщащуюся бровь. — Ты слишком мудр, чтобы следовать за слепой местью.

— Святозар испустил дух месяц назад, — изменившимся голосом продолжил император, — его воевода, хоть и селён, но всё же стар. Он также стар, как и мы с тобой, но одно его имя вселяет в тархтарских воинов небывалую силу и веру в победу. Лиши их этой веры, Лунвэй.

— Может, это и подвластно мне, — пряча татуированные кисти под рукавами, заговорил колдун, — но что получу я взамен?

— Тебя же привели духи, — откинувшись на спинку трона, ухмыльнулся владыка, — сказали, что дам тебе чего захочешь. Так проси.

Блёклые глаза заискрились безумием, кривая улыбка исказила худощавое лицо. Сделав два шага к ступенчатым мостикам, ведущим к трону, колдун зашептал:

— Пусти меня к пирамидам, позволь мне делать с ними что захочу.

— К усыпальницам Белых Богов? — искренне удивился правитель. — Ты веришь в россказни полоумных старцев? Веришь в то, что там лежат останки северных мудрецов, даровавших нашему народу ремёсла?

— Какая разница, во что я верю? — скривился Лунвэй. — Отдай мне их и забудь про меня ещё на тридцать лет.

— Эти земли уже восемнадцать лет принадлежат Тархтарии

— Но ты же намерен не только вернуть все утраченные земли, но и захватить новые, — перебил его колдун, скалясь от предвкушения.

Ши-цзун провёл рукой по длинным усам, задумчиво сжал ухоженную бороду.

— Сможешь убить тархтарского воеводу, получишь свои пирамиды. Делай там что хочешь, хоть живи в них.

— Мне нужна капля крови твоего врага, — улыбаясь, прохрипел колдун.

_________________________________________

Аримия* - Китай.

Ян* - иероглиф, обозначающий разделение двух противоположных свойств.

Великая Тархтария* - земля Тарха и Тары – огромная страна в Азии, охватывающая территории Западной и Восточной Сибири, Дальнего Востока, Средней Азии, нынешних Монголии, Китая, большей части Индии и др. стран, части Северной Америки, современных Аляски и Калифорнии.

Лун* - дракон.

Граница

Топот копыт тонул в вязкой земляной жиже. Взмыленный конь мчался по заросшему полю, вырывая клочья прошлогодней травы. Смоляная грива развивалась по ветру, солнечные лучи скользили по покатым бокам. Широкие ладони сжимали поводья, всадник пригибался к конской шее, шептал что-то еле слышно. Вот-вот должны показаться угрюмые стены острога, суровые башни с узкими бойницами. Времени было мало. О его визите в острог никто не мог знать. Но отчего тогда чувство преследования не оставляло могучего воина? Не оставляло ни на минуту, заставляя гнать коня во весь опор.

Тень промелькнула в боковом зрении, канула и возникла вновь. Всадник выпрямился в седле, натянул поводья, замедляя бег. Чёрный ворон кружил над ним. Тень широких крыльев скользила по сухой траве, становясь всё больше и больше. Птица грациозно опустилась на валун, поскребла когтями. Всадник натянул поводья, заставив коня остановиться. Скакун был рад небольшой передышке. Воин смотрел на ворона, хмурил косматые брови. Ворон наклонил голову, приоткрыл клюв, словно смеясь над всадником.

— Каркун? — пробасил воин.

Ворон расправил крылья, отчего стал казаться громадным, затанцевал на камне, заговорил:

— Каркун – мудрая птица, мудрррая!

Всадник нервно сглотнул, тыльной стороной кисти вытер пот с висков.

— Не говори ей, что видел меня, — прохрипел воин.

— Я нашёл тебя, Велибор, — танцевал ворон, клацая когтями по камню. — Каркун – мудрая птица.

Велибор сорвал с руки перчатку, бросил в ворона:

— Лети отседова, навье отродье!

Каркун поднялся в воздух, издавая звуки, похожие на смех. Покрутился над всадником и спикировал, точно коршун. Уклонившись, Велибор почувствовал касание крыла к шее и боль – ворон вырвал несколько седеющих волос.

— Ах, ты, Лешего сын! — гаркнул Велибор. — Не смей обо мне Роде сказать!

Ворон поднялся ввысь и канул в небе, оставив лишь смоляное перо в конской гриве. Велибор понимал, что если ворон здесь, то и ОНА рядом. Сжав перо, воин выругался, сунул его в седельную суму и выслал коня вперёд. Времени мало.

***

— Шире шаг, резче удар! — гремел громовой глас воеводы. — Олех, думаешь, раз ты лучник, меч тебе без надобности? Что ты машешь им, аки палкой?!

— Да, батый*! — гаркнул дружинник, выбрасывая клинок в воображаемого противника. Исходя потом, он пытался придать атаке скорость, чувствуя на себе испепеляющий взор воеводы.

Этот взгляд чувствовали все, уважали, любили и страшились. Стараясь изо всех сил, дружинники оттачивали мастерство, не зная усталости.

— Довольно, — вздохнул воевода, — разбиться по парам.

Поднявшись с бревна, неохотно покинув тень раскидистых елей, он подошёл к подопечным. Воевода казался огромным – выше любого из дружинников на две головы, непомерно широк в плечах. Поседевшие волосы широкими волнами поблёскивали в лучах солнца, длинные усы переходили в бороду, скрывающую шею. Этот витязь уж встретил своё шестьдесят восьмое лето, но меча из рук не выпустил. Устрашающий врагов, почитаемый соратниками, возвеличенный бесчисленными сражениями, ставший любимцем тархтарских былин – Аким Абатурович. Ученики смотрели на него с нескрываемым восхищением, ловили каждый его взгляд, каждый жест. Попасть в дружину Акима-Горы мечтал каждый, но вот пройти испытания могли лишь единицы. Уперев широченные кулаки в бока, Аким кивнул. Скрежет мечей о щиты, позвякивание кольчуг вновь пронзили воздух. Воевода наблюдал за каждым, подмечал любую мелочь.

— Батый, — голос за спиной отвлёк Акима от жаркой схватки.

— Чего тебе? — пробурчал он, не оборачиваясь.

— Всадник приближается к острогу, знамени у него нет.

— Один? — вздохнул воевода.

— Да, батый.

— Тогда чего ты донимаешь меня? — взмахнул руками Аким. — Один в острог не полезет с дурными намереньями, а коли полезет, то не в лоб в свете дня. Впускай давай!

Дружинник бросился к вратам, навалился с сослуживцами на засовы. Массивные створки медленно отворились, впуская путника. Вороной конь ворвался на широкую площадь, поднимая клубы пыли. Тяжело дыша, скакун замер, повинуясь хозяину. Спешившись, путник стремительно направился к воеводе, попутно сбрасывая капюшон улепленного грязью плаща.

— Велибор, — широко улыбнулся Аким, раскрывая объятия. Этого человека он очень хорошо знал и очень давно не видел, отчего встреча была ещё приятнее.

Светловолосый воин обнял воеводу, похлопал по широкой спине. Отстранившись, смерил Акима взглядом:

— Лета проходят, батый, а я всё так же чувствую себя дитём малым рядом с тобой.

— Ха! — ухмыльнулся Аким, глядя сверху вниз. — Во власах твоих уж серебро блестит, скоро, аки я, седым станешь, какое ж ты дитя? Проведать меня решил? Похвально. Рад я тебе, Велибор.

— Из Кинсая* к тебе прибыл, торговые лодьи сопровождал. Вот, оставил дружину там, а сам решил до тебя добраться, посмотреть, жив ли ты.

Аким вновь рассмеялся, ударив гостя по плечу. Обернувшись к подопечным, махнул старшему дружиннику:

— Рагдай, погоняй-ка их аки следует, до седьмого пота!

— Как скажешь, батый! Покамест земля из-под ног не уйдёт, — ухмыльнулся тот, проведя шершавой ладонью по лысой голове.

Аким сжал плечо гостя, пригласительным жестом указал на избу вдали:

— Идём, расскажешь, что в мире творится. Демира давно видел?

— В Византии сын твой, — пригладив усы, ответил Велибор.

— Как в Византии?

— Ну, сперва он с лодьями торговыми в Тархтарию Вольную* отбыл. Да как оказалось, вовремя очень, ибо кочевники измучили уж земли те…

— Ох, ну что за напасть на земли Вольные? — фыркнул Аким, взмахнув руками. — Без малого четыре лета назад гнали мы погань кочевую с Тагуровых степей. Крови сколько пролили, младой крови!

Велибор, вспомнив минувшие битвы, лукаво прищурился:

— Ага, токмо младую кровь Маренушка* не испугала. Вспомни, батый, как старшой внук твой на воеводу ногайского* кинулся. До сих пор понять не могу, то глупость им двигала али храбрость да преданность заветам предков?

Аким передернул плечами, нахмурился, окунувшись в тревоги пережитого. Взглянув на ухмыляющегося ученика, ударил по плечу, отчего тот невольно подался вперёд.

— Дабы щенку, едва шестнадцатое лето разменявшему, на чужого воеводу броситься, одной глупости мало, — рассмеялся старый витязь. — Ты вспомни, Велибор, Влуцек ведь стал с ордой* своей Кушаньские* селения грабить, мало было ему злата Тагуровского. Ждали мы того? Нет. Посему в дозорах молодчиков оставили, кои токмо в дружину старшую вошли. Им бы струсить от одного токмо вида ногайских ордынцев, а Баровит возьми да грудью за мирян встань. Как же то глупостью назвать?

— Мда, — почесав бороду, кивнул Велибор, — там уж меньшой брат к нему подоспел, остальные тревогу забили… Помню, Демир на звук рога со всех ног мчался.

— Не он один, — буркнул Аким. — Покамест ты молод, иное ценишь. Себя показать стремишься, о братьях тревожишься. Опосле в дружину лучших воинов набираешь, младых учишь. А теперича знаешь, чего боюсь?

— Кто? Ты? — не веря, ухмыльнулся гость.

— Каждый боится чего-то. Я страшусь того, что земли эти без защиты останутся. Уйду я в Навь*, кто на место моё встанет? Посему полжизни смену себе готовил. Вот ты – мой ученик – воеводой Тангута* стал, постоишь за земли те. Сын мой Камул хранит, дочь названная – Родушка ненаглядная – по всем землям Тарха да Тары* прошла, сколько бед от мирян отвела. Вы отрада моя, мой покой. А дальше что? Рода была здесь прошлым летом, в Аркону направляясь, заглянула мимоходом. Красна*, величава, сила в руках её та же, да токмо мелкой сетью по ланитам* морщинки тянутся, серебро в косах проблёскивает. То же серебро в твоих власах вижу, думается мне, Демир не лучше вашего сохранился. Кто ж заместо вас встанет? Кто, Велибор? Верю, что старшой сын Демиров, тот самый бесстрашный али, аки ты сказал, глупый щенок, взрастет в витязя, коий возвеличит имя своё пуще мого. Во внуков своих верю – защитят землю родимую. А вот тебе за себя оставить некого. Так оно, Велибор?

— Мне Боги сыновей не дали, — нахмурился гость, — в дочерях моих витязей не узрели. А ученик у меня толковый есть – Злат. Ему Тангут вверю.

Остановившись у крылечка избы, Велибор задумался, помялся, словно не решаясь спросить о чём-то.

— Про Роду я тебе опосле расскажу, — догадался Аким, — ты сперва про Демира доскажи.

— А, да, — улыбнулся воевода Тангута, — так вот, вчера в Кинсай вольные* купцы прибыли, рассказали, что сын твой с лодьями торговыми в Кушанию прибыл, мимоходом подсобил князю Тагуру кочевников прогнать да остался чуток погостить. А туда уж вскоре приплыл посол византийский с мольбой императорской. Досаждают их землям арабы, спасу нет. Вот Демир, то ли не сумев мимо беды людской пройти, то ли поразмыслив, что греческое злато лишним камулской* дружине не будет, отплыл в Византию.

— Во дела. А догадается ли чадо драгоценное к отцу родному на пути обратном наведаться? — усмехнулся воевода. — Чай, три лета уж не виделись.

— Велю дружиннику свому в остроге у Невера* его дождаться, наказ твой передать, — кивнул Велибор.

Аким лишь улыбнулся в ответ, толкнув дверь, пропустил гостя в своё жилище.

***

Широченной тропой, мерцая в солнечном свете, раскинулся пролив, проложив тысячам кораблей путь из Русского моря в Мраморное. На его берегах развернулись малые селения, грады и крепости с грозными башнями. Но самым величественным творением человеческих рук был Константинополь. Звон колоколов, музыка и голоса наполняли неприступную крепость; корабли разных мастей заходили в порт, свозя в богатейший город всевозможные товары. А за пределами Константинополя пёстрым покрывалом развернулись луга и деревушки, плодородные поля, сочные пастбища. Благословенная земля, прекрасная природа, многим был лаком этот край, а посему беда не проходила мимо.

Восстания, мятежи, бунты, словно свирепый шторм, рвали спокойную жизнь Византии. Тяжёлая рука императорского войска унимала пыл стремящихся к власти, затягивала путы желавших независимости. Гражданские войны отнимали силы, плодили врагов. Несколько лет мира могли бы укрепить власть императора, но злые соседи, чуя ослабление империи, мучали эти земли дерзкими набегами, нескончаемой ненавистью. Разместив большие силы на границах империи, Василий – владыка благословенной земли – оставил менее защищённым сердце страны, уповая на неприступность крепостей. Беда всегда находит брешь, вот и сейчас тысячи мирян всматривались в рвущийся в небо дым – ничего не останется после арабов, ни домов, ни полей, ни скота.

Сколько ещё эти ненасытные воины будут осаждать город? Сколько измучают народа, не успевшего укрыться за стенами крепостей? Ходили слухи, что император отправил посла к тархтарам – варварам* с обширных земель, непобедимым воинам, безжалостным завоевателям.

Люди боялись. Боялись, что, прогнав одних, обретут гнев других. Тархтары всегда требовали высокой платы, торговых привилегий и нередко напоследок венчали своё отбытие грабежами. Хотя, как повезёт. Те, что жили южнее, грабили всегда; те, что на севере, между Аримией и Ледяным морем, – принимали награду и уплывали, не задерживаясь понапрасну. Но разве ж успеет посол добраться до тех холодных краёв? Нет, снова приведёт малотархтарское* войско, снова князь их – Заремир Святозарович – отпустит дружинников погулять по византийским землям. Страх сжимал сердца уставших от войн людей, холодил кровь, порождал отчаяние. Лишь взывая к Христу, греки обретали надежду под расписными сводами храмов. И Спаситель слышал их, волею своей направляя на помощь надёжного союзника.