Лики Богов. Война с чёрным драконом

Оттолкнувшись от крыши, лучник обрушился на голову араба, повергая его на землю. Сам же, удержавшись на ногах, лишь прочертил коленом по махровой траве; развернулся и выпустил стрелу в шею соперника. Пальцы поддели сжатое в ладони древко, вложили в лук, ещё одно и ещё, и ещё. Стрелы глухо вонзились в щиты, один из противников с рыком отбросил щит – наконечники, пробив барьер, впились в его предплечье. Остервенелый воин бросился на худощавого тархтарина, желая отомстить за соратников. Лучник прогнулся, проскользнул под арабской саблей, резко выпрямившись, петлёй накинул лук на его шею, выхватив из ножен сакс, вонзил клинок под стальной панцирь. Скупой блеск заставил тархтарина пригнуться, спрятаться за хрипящим противником; резкий удар рукоятью в плечо отбросил в сторону. Рухнув на землю, лучник всмотрелся в искажённое гневом лицо соперника. Араб, ухмыляясь, подходил ближе – от удара капюшон слетел с головы стрелка, открыв миловидное девичье лицо и сплетённые на затылке косы. Её оружие осталось в теле сражённого противника, а значит, победа араба будет быстрой. Облизнув губы, мужчина снял с пояса кнут, решив, что эта дива станет трофеем их отряда.

— Баровит! — крикнула Радмила, увернувшись от длинного языка кнута. Выпрямившись, попыталась найти укрытие, но плетёный ремень вновь преградил ей путь. — Зорька, Лешего сын, подсоби малость!

Отбросив от себя свирепеющего противника, Баровит сделал шаг в сторону Радмилы, но арабы вновь набросились на него. Сабли заскрежетали по кольчуге, по выставленному в блоке мечу. Араб ловко выудил из-за рукава узкий нож, с силой вонзил его в кольчужное кольцо. Рыкнув, витязь локтем ударил араба в переносицу, заставив отступить на время. Зацепив перекрестьем* клинок соперника, Баровит резко выкрутил оружие из его рук. Кулаком поразив челюсть безоружного, отвёл атаку второго араба, растирающего по лицу кровь. С силой отбросив его от себя, Баровит поспешил к Радмиле.

Кожаная плеть со свистом ударилась о каменную стену винодельни, вырвав мох из трещин. Арабу надоело вихляние жертвы, но и убивать её не хотелось – рано. Вновь размахнувшись кнутом, атаковал её ноги – Радмила подпрыгнула, подавшись навстречу, приземлилась на хвост кнута и резко выбросила в глаза противника сжатые в ладони камушки и песок. Мгновения замешательства хватило лучнице, чтобы подлететь к мёртвому арабу и вытащить из его тела сакс. Стальной звон раздался за спиной, дрожью отозвавшись в теле. Отпрянув от убитого, Радмила развернулась – Баровит остановил занесённый над ней меч, ногой оттолкнув араба, снёс ему голову.

— Обернись! — не своим голосом закричала лучница, видя, как трое воинов заходят со спины.

От её крика шелестящая стена виноградника ожила, нависла над арабами, заставив с ужасом отстраниться. Спелые ягоды повалились на землю, покатились под ноги воинов. Резные листья заскользили по кольчуге и шлему, являя свирепый лик Волота. Покрытый рунами клинок, возникнув из ниоткуда, впился в шею противника. Баровит, не упуская времени, обезглавил второго. Единственный выживший бросился к телегам, но тут же замер, рухнув на землю, заколотил ногами. Радмила удивлённо посмотрела в направлении выстрела – Умила, опустив лук, приближалась к ней.

— Ты чего орёшь, аки резаная? — ухмыльнулась она.

— Чего так долго? — поднимаясь, буркнула лучница.

Отряхиваясь от сучков и листьев, Волот посмотрел на девушек, перевёл взгляд на Баровита:

— Знаешь, что в бочках?

Баровит, ощупывая рану, пожал плечами. Поморщившись от боли, направился к телегам.

— Ты на Лешего похож, аки никогда раньше, — прохрипел он, взглянув на Волота.

— Смейся, смейся, — пробурчал Волот, — кабы не Радмилка, я бы не понял, где вы, не поспел бы.

— Я бы сам управился, — махнул в ответ Баровит, — их мало было.

— Их мало было, — передразнил Волот, убирая меч в ножны.

Бочки оказались плотно закрыты, но желания откупорить крышки не возникло – приторно-сладкий, тошнотворный запах пробивался сквозь малейшие трещинки, бил в нос, сжимал горло. Сделав пару шагов назад, Волот скривился, скрестив руки на груди:

— Они поганок, что ли, наварили?

— Али крыс замочили, — зажав нос, предположила Радмила.

— М-да, смердит чудовищно, — задумчиво пробурчал Баровит, всматриваясь в арки акведука вдали, — явно не для себя берегли. Воду отравить захотели…

Вмиг запрыгнув на телегу, Умила всмотрелась в сторону селения, вскинула лук:

— Кто-то идёт сюда.

Радмила вынула из тула* пучок стрел, подошла к подруге:

— С чего то взяла?

— Блеск видала.

Прищурившись, Радмила всмотрелась в полуразрушенные строения, шелестящие виноградники – в одном из окон мелькнула тень. Тугая тетива изгнала древко, отчего мелкая дрожь пробежала по луку, защекотала облачённую в перчатку кисть. Глухо впившись в деревянную раму, стрела явила красное оперение, столь же яркое, как и пламя в глазах хозяйки.

— Не стреляйте, свои! — послышался отдалённый голос.

Из-за укрытий медленно вышли трое дружинников, посмеиваясь, подняли руки. Признав боевых товарищей, омуженки* опустили луки. Волот покачал головой, подошёл ближе:

— Ждан, ты бы хоть крикнул, что ли, чего подкрадываешься?

— А я знал, что вы то? — фыркнул черноволосый витязь.

— Из дали не видать, кто тут возле телег крутится, — вступился Ивар.

— А чего вас токмо четверо? — нахмурился Вятко.

— Валдай с отрядом не добрался покамест, — вздохнул Волот, непроизвольно посмотрев в сторону поваленной им лозы.

— Где батый? — вклинилась Умила, вложив лук в налучье.

— Где остальные? — спокойно спросил Баровит.

Обернувшись, Ждан указал на деревеньку вдали:

— Там.

— Ратмир с ним? — обеспокоенно спросила Умила.

От этого имени веко Баровита нервно дёрнулось, гнев ударил в грудь, пробежал по рукам – слишком часто этот малец из Камбалу* вился возле Умилы, слишком тепло она ему улыбалась, слишком много дарила заботы.

— Он с Годуном. Они к мельнице пошли, осмотреться, — отмахнулся Ивар, — а батый с Баяном подались куда-то.

Омуженка в один шаг поравнялась с дружинником, ножны сабель тихо звякнули об кольчугу, солнечный зайчик пробежал по золотой вязи её шлема. Уставившись в глаза соратника, прошипела:

— Вдвоём?

— Ага, — выдавил Ивар, пожалев о сказанном.

— Не тревожься, Демировна, — вступился Вятко, — они управятся, к тому же их Годун, случись чего, стрелами прикроет.

Умила обернулась к Волоту, жестом позвала за собой:

— Идём, надобно тятьке подсобить.

Но Волот не спешил за ней, лишь задумчиво приглаживал бороду, время от времени поглядывая в сторону акведука.

— Отец управится, — выдал он. — А вот сколько там арабов?

— Много, — осёк Баровит, предчувствуя дурную затею Волота. — Батый велел его дожидаться, а не на рожон лезть.

— Ты посмотри, брат, — ткнув на арки, рыкнул Волот, — они люд травить собрались. Они не ведают, что мы здесь, не ждут удара в спину. Ивар верно сказал – из дали не понять, кто тех кляч ведёт, не сразу приметят нас…

— Мы с Радмилкой вдоль виноградников прошли, видали их, — перебил Баровит. — Их десятки там. Издали не приметят, так мы тоже издали не сделаем ничего. Ну, ударим по ним из луков, а толку? Нас окружат да перебьют.

— Значит, ждать отца станем? — надулся Волот, вновь сцепив руки на груди.

— Не станем, — неожиданно для всех ответил Баровит. — Телеги до лагеря не доехали, стало быть, вскоре их хватятся, стало быть, отрядец малый сюда наведается. Возьмём языка, Ждан с ним потолкует малость, узнает, как да где их силы расположились. Ударим туда, где тонко, ударим тихо. К тому времени уж Валдай до нас доберётся да батый подоспеет.

— А ты голова, — ухмыльнулся в усы Волот. — Стало быть схоронимся?

— Ага, — кивнул Баровит, осторожно отстранив руку от раны. Взглянув на окровавленную ладонь, недовольно покачал головой. — Радмила, помоги рану перевязать.

***

Уютные домики жались друг к другу, подставляя каменные бока под солнечные лучи. Напротив развернулись хозяйственные строения и фруктовый сад. Казалось, в этом умиротворённом месте не было ничего дурного, ничего, что могло бы таить опасность. Из маленьких окон доносился стук утвари, деловитый говор – всё то, что сопутствует мирному течению дел. Лишь две тени порождением иных миров проскользнули за стволами айвы. Прислушиваясь, принюхиваясь, словно звери на охоте, они подкрались к самому шумному дому. Солнечный свет коснулся непрошеных гостей, заскользил по кружеву кольчуг.

— Арабский говор, не иначе, — шепнул один, — напрасно ты, батый, Ждана отправил, он бы растолковал нам всё.

— Покамест я токмо твой говор слышу, — прошипел воевода, выглядывая из-за укрытия.

— А вдруг там миряне, батый, — не унимался Баян, — вломимся, настращаем всех.

Демир вновь скрылся за стеной, недовольно взглянул на подопечного:

— Покамест мы шли, отседова три телеги гружёных уехало в сопровождении отрядца воинского. Неужто сам того не видел?

— Так, может засолку императорскому войску повезли, — пожал плечами дружинник, отчего сразу получил удар в плечо.

— Рот закрой да за мной ступай.

Проскользнув к двери, Демир, не церемонясь, снёс её с петель. Дверь с грохотом рухнула на земляной пол, заставив присутствующих вздрогнуть. Пятеро арабских воинов недоумевающе уставились на тархтар, вмиг опомнившись, выхватили из ножен сабли. Демир резко увёл в сторону арабский клинок, яблоком* рукояти ударил потерявшего равновесие противника в висок. Провернув меч, с силой отразил атаку второго, отчего вражеская сабля глухо впилась в стоящую у стены бочку; секунды замешательства хватило воеводе для решающего выпада. Вызволив из содрогающегося тела меч, Демир направился в глубь комнаты к скалящимся арабам.

Встревоженные голоса и торопливые шаги донеслись со стороны двора почти сразу, как дружинники вошли в дом. Прижавшись к стене, Баян ждал гостей, прикрывая спину воеводы. Первый же ворвавшийся в дом воин лишился головы, остальные замерли, не решаясь войти. Баян вышел на свет, являя себя соперникам. Поняв, что противник только один, арабы ухмыльнулись, сжав оружие, подались к дружиннику. Баян увернулся от сабли, отвёл вторую, резко пригнувшись, пропустил над собой секиру, не разгибаясь выбросил меч в живот соперника, под панцирь. Мгновенно отскочив, перекувырнулся, из-за чего раненый им воин получил от соратника удар секирой в ногу. Под нечеловеческий крик Баян в прыжке отрубил голову опешившему от своего промаха арабу. Оставался лишь один противник; выхватив вторую саблю, он ринулся на тархтарина.

Быстрый и ловкий, вращая изогнутые клинки, араб заставлял Баяна пятиться, успевая лишь отражать атаки. Выхватив сакс, дружинник блокировал саблю, мечом отвёл вторую и резко ударил ногой в грудь. Араб лишь скривился, сделав шаг назад; рыкнув, Баян приготовился к новому натиску, как вдруг из окна показалась облачённая в кольчугу рука, ухватила араба за пояс и с силой впечатала в стену. Дружинник, мгновенно подскочив к оглушённому противнику, вонзил меч в горло. Обмякшее тело повалилось на землю, являя хмурый лик Демира.

— Все у тебя? — пробурчал он, потерев густые усы.

— Не знаю, вроде как, — пожал плечами Баян.

Воевода отошёл от окна, указал куда-то в угол комнаты:

— Они тут варили чего-то, судя по виду да запаху – отрава.

Дружинник взглянул в угол комнаты – в большом кипящем чане, перегнувшись через край, лежало тело убитого воина.

— Фу, батый, — отпрянув от окна, скривился Баян, — ты хоть вытащил бы его оттуда.

— Пущай потомится малость, — буркнул Демир, выйдя из дома, и замер. Отдалённые звуки то ли шагов, то ли падения коснулись слуха. Воевода жестом велел молчать и следовать за ним.

Выглянув из-за дома, тархтары оцепенели – пятеро арабов лежали на земле, сражённые стрелами. Осторожно перебежав к изгороди, Демир выглянул из-за составленных бочек, что-то заставило его улыбнуться и вытянуться во весь немалый рост. Баян поравнялся с ним – их стрелки, ухмыляясь, сидели на крыше конюшни.

— Я же говорил, что прикрою вас, — спрыгнув, гаркнул Годун. — А ещё мы с мельницы Валдая заприметили, я их не пересчитывал, да вроде как все.

Указав на земляную насыпь, на виднеющиеся виноградники, Демир пробасил:

— Пойдём к Константинополю, я туда Ждана отправил, коли всё сложится, он с остальными встретится. Пошли кого-нибудь навстречу Валдаю, скажи…

— Уже, — хлопнув воеводу по плечу, ухмыльнулся Годун, — знал, что за телегами следовать захочешь. Посему самого проворного дружинника – Ратмира – направил к Валдаю, наказал к крепости поспешать.

— Тогда чего ждём? — кивнул Демир, направляясь к огибающей вал тропке.

***

Маленькое селение, раскинувшееся недалеко от величественного Константинополя – уютное, спокойное местечко – сегодня, казалось, вымерло. Выбитые двери и окна, разорённые дворы, тела мирян и арабских захватчиков – не знающий пощады лик войны; лишь кудахтанье кур и фырчанье скота тенью мирной жизни изредка нарушали гробовую тишину. Мелкая дрожь пробежала по земле, утонула в густой траве – две сотни воинов спешно приближались к деревне, плевав на скрытность и осторожность. Во главе дружины вышагивал широкоплечий воин, его аккуратно подстриженная бородка поблёскивала рыжинкой в солнечном свете, спину укрывал массивный щит, в ножнах покачивался меч. Лучник, постоянно вырывающийся вперёд, казался по сравнению с ним совсем мальчишкой – светловолосый, голубоглазый, закутанный в плащ, ему было не больше восемнадцати лет, а пушащиеся усики лишь подчёркивали его молодость. Хмуря брови, он внимательно всматривался в кажущиеся пустыми дома, крепче сжимал лук и пучок стрел в ладони.

— Ратмир, — пробасил старший дружинник, — не торопись, а то запнёшься.

— А ты, Валдай, смотрю, к батыю не торопишься, — огрызнулся юноша, покосившись на мельницу.

— Нагоним.

Ратмир явно нервничал, едва не переходя на бег, петлял меж дворов, ведя дружину короткой дорогой. Вскоре показались земляной вал и тропка, бегущая к виноградникам. Ускорив шаг, Валдай поспешил за провожатым, озираясь по сторонам – тихо, слишком тихо. Едва не врезавшись в спину застывшего Ратмира, старший дружинник тихо выругался.

— Мелкая ты собачонка, чего встал? Никак притомился?

Ратмир молчал, рассматривая с вершины насыпи брошенные телеги.

— Три гружёные телеги с впряжёнными лошадьми без хозяев да посреди дороги.

— Давай осмотримся, — буркнул Валдай, подав знак стрелкам.

Войско растеклось серебристой кляксой, стрелки, вложили в луки стрелы, растянулись вдоль насыпи. Ратмир закрутился вокруг телег, закашлялся, подойдя ближе к бочкам.

— Следы крови на траве, — просипел он.

— Угу, — кивнул старший дружинник. Указав в сторону винограда, добавил: — Волоком тащили. Пятеро за мной, остальные здесь будьте.

Приблизившись к густой поросли, воины заметили брешь – грубо выломанная лоза, растоптанные ягоды и листья. Первым в раскуроченную брешь вбежал Ратмир, за что получил подзатыльник от Валдая:

— Куда ты вперёд батьки…

Нарекания застряли в груди старшего дружинника, лишь стоило ему завернуть за виноградник. Окровавленные тела арабов лежали друг на друге возле винодельни.

— Валдай, иди сюда, — окликнул один из дружинников.

Воин указал на сплетённые стебли винограда; приблизившись, Валдай рассмотрел за резными листьями тела арабов. Разорвав шуршащее плетение, Валдай подошёл вплотную к мертвецам, присев, присмотрелся к ним, столкнул одно тело, потом второе. Вытянув обломки стрел и оперения, почесал бородку:

— Красное оперение Радмилы, Умилино белое да серое Годунских стрелков – значит, все живы. Куда ж они опосле направились?

— Валдай, — раздался голос Ратмира.

Закатив глаза, старший дружинник выпрямился, ломая виноград, направился к неугомонному подопечному. Но поравнявшись с Ратмиром, Валдай удивлённо вскинул брови, скрестил на груди руки. Привязанный к столбу воин предстал перед ним. Ратмир сжал подбородок несчастного, задрал окровавленное лицо, всмотрелся в шею.

— Пытали, опосле перерезали горло, — выдал юноша.

— Похоже на то, — кивнул Валдай.

— О чём же его вопрошали?

— Известно о чём, — фыркнул старший, направляясь к дружине, — знать хотели, где его войско, сколько их.

— Думаешь, он рассказал? — не унимался Ратмир.

— Не так сильно его мучали, убили быстро – значит, рассказал.

— А как мы узнаем, куда они пошли?

— Никак. Направимся к крепости, может, приметим их, — пробурчал Валдай и, махнув дружине, скомандовал: — За мной да побыстрей.

— Незаметно? – прищурившись, вклинился Ратмир.

— Двумя сотнями незаметно не получится, — ухмыльнулся старший.

________________________________

Налучье* - футляр для ношения и хранения лука.

Ористэ* - пожалуйста по-гречески.

Перекрестье* (огниво, крыж) – часть рукояти меча, полукруглые или прямоугольные расширения или накладки в средней части крестовины, расположенные перпендикулярно к ней.

Тул* - колчан - сумка-чехол, в которой носились стрелы.

Омуженка* - женщина-воин.

Камбалу* - центр Катайского края Великой Тархтарии.

яблоко* – эфес меча, навершие (головка рукояти).

Битва

— Ах, ты гадёныш! Гнилое отродье! — басистый голос вселял страх. Крепкая хватка мертвецки сомкнулась на руке, отчего запястье и плечо онемели.

Перед взором предстал серый сарай и страх тут же перерос в панику. Мальчик закричал что есть сил, но в ответ получил лишь крепкий подзатыльник. Мужчина тряхнул плачущего ребенка, отворил скрипучую дверь.

— Ты – проклятье на весь наш род, — прошипел мужик, — нечего тебе с живыми существами жить. Живи тут с тенями да мертвяками, кои к тебе хаживают.

— Нет, не надо! — взвизгнул мальчик.

Но мучитель не слышал мольбы, не смотрел в заплаканные детские очи. Он лишь с силой швырнул мальчика в чернь сарая, с размаха захлопнул дверь.

Тьма поглотила всё сущее, стёрла очертания. Боль разрасталась по телу, жгла колени и ладошки, окутывала голову. Холод и сырость впивались в детское тельце, терзали плоть, обгладывали кости. Запахи преющей соломы и мышиного помёта сдавливали горло, жгли ноздри.

— Матушка, — растирая по лицу слёзы и кровь, позвал мальчик, — матушка – Аделя… Где же ты?

Никто не откликнулся. Мальчик был совершенно один. Лишь холод, страх и нестерпимая вонь.

— Матушка! —вновь позвал мальчик.

— Я здесь, медвежонок, — нежный голос возник у самого уха, холодная ладонь коснулась плеча, — я с тобой. Не плач, родимый…

— Родимый, — нежный голос отгонял сон, руки скользили по волосам. — Баровит, проснись.

Витязь неохотно открыл глаза, перевернулся на спину, отчего болью отозвалась свежая рана. Растерев глаза, Баровит приподнялся, ещё не до конца осознавая реальность. Перед ним сидела Умила, улыбаясь его заспанному виду. Ветер трепал золотистые прядки, голубые глаза смотрели с нежностью. Любуясь ею, Баровит не замечал дружинных братьев и, тем более, хрипящего пленника, привязанного к лозе. Умила протянула Баровиту флягу:

— Нам пора.

Приятная прохлада коснулась губ, живительная влага обволакивала горло, смывая смрад сна… горечь воспоминаний. Лишь запах, отвратительная вонь, казалось, всё ещё тянул из прошлого свои щупальца.

***

Зловонное зелье было готово, оставалось дождаться ещё шести телег, как назло запропастившихся где-то. Не желая находиться рядом со смердящими бочками, полководец направился к своему шатру, велев подопечным дождаться отряд, который не так давно отбыл на поиски пропавших телег. Жуткая вонь била в нос, жгла горло, как ни старались воины укрыться куфиями*. Отойдя подальше, арабы улеглись на пригретую солнцем траву, ожидание было как раз кстати – можно отдохнуть после изнурительного труда. Цокот копыт, поскрипывание колёс пробились сквозь сонное марево, но не заставили утомившихся мужчин подняться. Шаги соратников не вызывали тревоги, лишь предвещали возню. Острая боль сковала шеи, заточив крики в груди. Угасающие взоры заскользили по враждебному миру – две девушки, переодетые в арабскую броню, приближались к раненым. Те, что не умерли сразу, ухватились за рукояти мечей, но острые сабли не дали обнажить клинки.

Умила закрыла лицо куфией, кивнула Радмиле. Лучница привязала к стреле красную ленту и выстрелила в направлении фруктового сада. Из-за телеги вышли трое дружинников, закрыв лица арабскими платками, поравнялись с омуженками. Умила, озираясь по сторонам, быстро вытащила из шей убитых стрелы, укрыла застывшие лица куфиями.

— Ждан, видишь шатёр? — шепнула она. — Как пить дать главы ихнего.

— Баровит не велел нападать сразу, велел смуту посеять, — шикнул витязь, — а посему смешаемся с войском. Я драку затею, вы – подхватите.

— Я с Умилой пойду, — шепнул один из стрелков, — Ивар с Радмилой.

— Нет, — осёк Ждан, — по одному разойдёмся.

— Подсобить, случись чего, не сможем, — нахмурилась Умила.

— Тогда недалеко разойдёмся, — вклинилась Радмила, толкая подругу к лагерю, — поспешим. Времени-то мало, вскоре Зорька, аки из ларца, выскочит, давай ему подготовим раздолье.

— Верно, — кивнул Ждан, — язык сказал, что основные силы у крепости, лишь глава ихний с отрядом здесь у акведука, издали за осадой следит.

Дружинники неспешно направились к арабам, присматривая себе «компанию». Ждан выбрал группу, делящую награбленное; Умила уверенно зашагала к коням и охранявшим их двум воинам, явно давно уснувшим, прислонившись к столбам. Радмила заприметила крутящихся у котелка арабов и решила, что именно её участие им сейчас необходимо. Неожиданно проникшись заботой, Вятко бросился на помощь троим воинам, устанавливающим шатёр. Встав на колени, Ивар стал старательно разгребать траву, словно ища что-то.

Приблизившись к копающимся среди упряжи и монет арабам, Ждан отстегнул от пояса меч, вытянув перед собой, заговорил по-арабски:

— Смотрите, что у меня.

Оторвавшись от своего занятия, мужчины уставились на поблёскивающие камни, украшающие ножны, на серебряное шитьё и латунные накладки.

— Откуда у тебя он? — восхищённо выдал араб, проведя рукой по ножнам.

— В бою у грека отнял, — ухмыльнулся Ждан, передавая меч «приятелю».

Тот медленно вытянул из ножен меч, всмотрелся в стальную гладь клинка. Соратники, навалившись на его плечи, уставились на находку. Один из них, почесав смоляную бороду, нахмурился, недоверчиво взглянул на скрытое платком лицо «сослуживца».

— Это не греческий меч, — возразил он. — Греки не вырезают на рукояти солнце, и письмена у них не такие. Они вообще не режут на клинке ничего. Сталь отменная, работа искусная, я такие у тархтар видел.

— Отдай меч, — буркнул Ждан, хватаясь за черен.

Араб, что держал меч, уставился на него, всмотревшись в голубые глаза, хотел крикнуть во всё горло, но мощный удар кулаком поразил челюсть, выбив зубы.

— Это моё! — закричал Ждан, ударив яблоком рукояти «знатока».

Сражённый в висок, араб замертво повалился на землю. Трое соратников поспешили унять разбушевавшегося воина, но были отброшены.

— Они себе нашу добычу по тюкам прячут! — орал Ждан, колотя арабов.

Воины сорвались с мест, с возмущёнными криками бросились на «хитрых» сослуживцев. Услышав шум, Вятко понял, что пора действовать. Запнувшись о кол, выпустил верёвку, схватился за «ушибленную» ногу. Плотная ткань завалилась, потянув за собой остальных. С криком к Вятко подлетел араб, ухватился за плечо. Вырванный из земли кол вонзился в его глаз, заставив замолчать. Выхватив из ножен меч, тархтарин бросился на опешивших «соратников».

Остановившись в нескольких шагах от коней, Умила закрыла глаза. Жар клубком свернулся в груди, медленно растёкся по венам. Вытянув руку, омуженка направила ведовскую силу к мирно жующим траву скакунам. Кони зафырчали, чувствуя чужеродное прикосновение; оно рождало страх, тревогу, разрасталось в мускулистых телах. Животные забили копытами, встали на дыбы, толкая друг друга, пугая ещё сильнее. Проснувшись, арабы бросились успокаивать коней, пытаясь ухватить под уздцы. Воспользовавшись суетой, Умила подошла ближе, выхватив саблю, обезглавила одного, затем рассекла шею второго. В три взмаха омуженка перерубила поводья, освобождая взбесившуюся скотину. Вытянув руку, она вновь подчинила коней своей воле, направила прямиком на шатёр полководца.

Радмила подошла к костру, деловито поправила палкой угли. Один из арабов что-то сказал ей, на что лучница не обратила внимание. Чужая речь вновь коснулась слуха, но смысл сказанного был непонятен. Араб подошёл вплотную к несмышлёному «соратнику», грубо пихнул в плечо. Удержав равновесие, Радмила зыркнула исподлобья, отстранилась от костра. Воин, бубня что-то, начал помешивать похлёбку. Шум раздался со стороны перебирающих добычу сослуживцев, голос Ждана был хорошо узнаваем, но чудные слова не несли никакого смысла. Заваруха отвлекла внимание Радмилиных «приятелей»; резко выпрямившись, лучница ударила ногой по котелку. Кипящий навар опрокинулся на араба, отчего тот взвыл. Не дав остальным опомниться, Радмила выхватила сакс, полоснула одного по шее, второму вонзила клинок в подреберье.