Не для меня Дон разольётся… Во имя Отечества

Ближе к осени серьезно продвинувшаяся вперед линия фронта опять стабилизировалась. Солдаты в который уж раз зарывались в землю на новых позициях, строили блиндажи, расчищали сектора обстрелов, натягивали колючую проволоку. Противник особой активности тоже не проявлял. Случались иногда ленивые перестрелки да регулярные ночные поиски разведчиков. Сначала перед дивизией стояли австрийцы, потом их сменили немцы. Лишь однажды, после летних боев, Степан и его товарищи попали в достаточно серьезный переплет. Отряженные для взятия «языка» охотники соседнего 25-го Смоленского пехотного полка на нейтральной полосе неожиданно столкнулись с немецкими разведчиками. В темноте не разобрались, выстрелили раз-другой, швырнули гранаты, и пошло-поехало. В штаб артиллерийской бригады полетело тревожное донесение: «Противник наступает на участке 3-й роты!» Оттуда последовал приказ немедленно поддержать пехоту огнем из всех орудий. Ну а поскольку вероятные цели были давно пристреляны, то помехой скоротечному бою не стала и ночная тьма.

Германская артиллерия тоже не заставила себя ждать, и вскоре сонный лес заполнился гулким грохотом вражеских разрывов. Пронзительно пела шрапнель, вонзаясь в стволы деревьев. Лишь по счастливой случайности никто из находившихся там не пострадал. Но тут прошел слух о возможном применении противником, наряду с обычными, еще и химических снарядов. А это было уже гораздо серьезнее. Степан, у которого при одном только воспоминании о «Выступе Мартини» сразу запершило в горле, спешно проверил собственный противогаз и вместе с остальными товарищами приготовился поджечь заблаговременно приготовленный хворост. При прохождении газового облака горячий воздух от разведенных костров поднимал ядовитую пелену над землей, что позволяло солдатам оставаться вне зоны поражения. Ездовые же тем временем отводили в тыл обозных лошадей, надев им на морды смоченные в воде торбы. Вот вам и русская смекалка!

– Сейчас хоть маски ничего пошли, – невнятно пробурчал незаметно превратившийся в серое слоноподобное чудовище записной весельчак Брагин. – А в начале войны что было? Курам на смех! Все по отдельности. Жестяная коробка с угольным порошком и патрубком с респиратором, очки-консервы и, внимание, особая прищепка для зажимания носа! Пока все соберешь да приладишь, а австрийцы не ждут. Да и в этой дышать трудно. Тьфу, зараза!

К счастью, тревога оказалась ложной. Ни газов, ни штыковой атаки в расположении полка так и не дождались. Стрельба, постепенно затихая, продолжалась до самого рассвета…

7

Между тем, пока Степан мок и мерз в окопах у села Смолява, судьба его в очередной раз готовилась совершить поистине головокружительный кульбит. Невольным виновником этого, как ни странно, стал все тот же лейтенант Пиньоли. Казалось бы, где Италия и где Россия? Но – тем не менее. Как выяснилось, лейтенант отнюдь не забыл своего старого боевого товарища, пусть и отправившегося на далекую родину. И даже написал письмо в итальянскую миссию при Ставке русского Верховного главнокомандующего. Обязанности которого, как известно, в конце 1915 года возложил на себя не кто иной, как император и самодержец всероссийский Николай II. Да и в самой итальянской миссии произошли серьезные кадровые перестановки. Весной 1916 года прежнего представителя – полковника Марсенго – сменил другой полковник (позднее – генерал-адъютант), граф Ромеи Лонгена. Русские офицеры, впрочем, памятуя о бессмертной трагедии Шекспира, звали его попросту Ромео.

Новый глава миссии и получил письмо Пиньоли, в котором тот просил установить точное местонахождение бывшего военнослужащего вспомогательных частей итальянской армии Степана Воинцева. Завязалась долгая и нудная переписка с различными армейскими, корпусными и дивизионными штабами. В конечном итоге Степана отыскали и в торжественной обстановке вручили ему письмо из Италии. И он даже успел написать растрогавшемуся лейтенанту обстоятельный ответ. Мол, жив, здоров, воюю, с приложением непременных «кланяюсь» и «спешу сообщить». И завертелось.

Без сомнения, вся эта эпистолярная эпопея запомнилась и самому графу Ромеи. По крайней мере, он крепко держал ее в голове, когда 7 октября 1916 года, в сопровождении подполковника Ориго и капитана Альбертини, прибыл в расположение 64-й пехотной дивизии 18-го армейского корпуса, входившего в состав 8-й армии русского Юго-Западного фронта. Высокопоставленных визитеров встретил временно исполняющий обязанности начальника генерал-майор Снесарев – будущий известный теоретик и геополитик. Встреча прошла на самом высшем уровне (то есть – выпито было немало)! Граф Ромеи изъявил желание посетить передовую линию, где и попал под обстрел на наблюдательном пункте, что привело темпераментного (и не вполне трезвого) итальянца в полный восторг. Дальнейший банкет, впрочем, решили продолжить в более безопасном месте.

64-я дивизия в то время занимала позиции в Лесистых Карпатах. Естественно, за столом речь просто не могла не зайти и о специфике ведения горной войны. Союзники на все лады расхваливали своих доблестных альпийских стрелков.

– Да, – подытожил внимательно слушавший начальник дивизии, – в нашей армии таких специализированных частей нет. А иметь их было бы полезно. Не всегда же на равнине приходится воевать. Как сейчас, например. А наши гвардейские егеря только по плацу маршировать и привыкли. Какие уж там горы! Чего уж тогда о матушке-пехоте говорить? Ей и вовсе тяжеловато приходится. А ведь могли бы на штурм перевалов специальных горных стрелков послать. Но где их взять? Ведь, повторюсь, ни соответствующего опыта, ни подходящих инструкторов у нас не имеется.

– Ну, это дело поправимое, – пожал плечами Ромеи. – Особенно насчет опыта. У вас, по-моему, в 11-й армии, служит, по крайней мере, один человек, успевший повоевать и в Доломитовых Альпах вместе с нашими горными батальонами «Валь-Чизоне» и «Валь-Кордеволе».

– Из эмигрантов, что ли?

– Да нет, обычный солдат. Попал в австрийский плен где-то здесь, в Карпатах, и был впоследствии освобожден нашими альпийцами после вступления Италии в войну. А потом вернулся домой.

– Хм. Любопытно…

Головы во время ужина Снесарев до конца не терял и потому полученную от итальянцев информацию запомнил. Тем более что вскоре она ему пригодилась. Два дня спустя 64-я дивизия сменила соседнюю, 78-ю, на позициях в районе знаменитого «Орлиного гнезда» – узкого горного выступа, глубоко вдававшегося в расположение австрийских войск и позволявшего держать под постоянным обстрелом занятый противником город Кирлибаба. Гребень этот, несколько высокопарно, величали еще и «перстом, указующим на Вену». Чего уж поделать. Любили наши военачальники громкие слова! Если же говорить серьезно, то «Орлиное гнездо» представляло собой очередной «Выступ Мартини». Только в больших масштабах. Естественно, как и в Доломитах, австрийцы не могли смириться с его существованием. Обложив выступ почти со всех сторон, они беспрерывно подвергали его артиллерийскому обстрелу. С остальными позициями дивизии «Орлиное гнездо» соединялось лишь посредством узкой скальной перемычки, поэтому постоянно существовала опасность полной изоляции находившегося там 2-го батальона 253-го Перекопского пехотного полка. Оттого и приравнивался он чуть ли не к гарнизону осажденной крепости!

Туда и решил направить генерал Снесарев затребованного по его срочному запросу нижнего чина Степана Воинцева. Пускай опытом делится, раз толк в горной войне знает! Для того же вызов на новое место службы оказался совершенно неожиданным. Только-только начал привыкать к очередным боевым товарищам и тут – на тебе. Но ничего не попишешь. Солдат – существо подневольное. Куда пошлют – туда и идет. Сборы тоже оказались недолгими. Да и какое имущество на войне? Вещмешок увязал, ложку за обмотку засунул – и готов. Скатку и ту по причине дождливой погоды носить не надо. Шинель и так пригодится.

От Смолявы до Брязы расстояние не столь и большое. Поэтому в расположении 253-го пехотного полка Степан очутился достаточно быстро. И опять попал, что называется, как пресловутый кур в пресловутые щи. Или ощип. Тут уж кому как нравится. 19 октября, после полудня, австрийцы подвергли «Орлиное гнездо» сокрушительному артиллерийскому обстрелу. Сила огня была настолько велика, что двое солдат, не выдержав, сошли с ума. Даже Степан, уже побывавший в серьезных переделках и многое повидавший на войне, и тот было решил, будто пришел его последний час. Пихты и ели, вырванные с корнем, подбрасывались вверх и приземлялись на собственные кроны. Кругом разлетались огромные камни и валуны, блиндажи и окопы ровнялись с землей. Оставалось лишь лежать, бессильно закрыв голову руками, сотрясаясь от близких разрывов и горячо шептать любые пришедшие на ум молитвы. Казалось, что ничто живое не сможет уцелеть в этом аду. Тем не менее собственные потери 2-го батальона оказались на удивление невелики – всего двое убитых и пятнадцать раненых.

– Н-да, хорошо же здесь гостей встречают! – нашел в себе силы пошутить Степан, отряхивая всю засыпанную землей гимнастерку.

Еще более ожесточенную атаку гарнизону «крепости» довелось пережить 23 октября. Тут уж австрийцы одним обстрелом, начатым в восемь утра, не ограничились и ринулись на штурм. С превеликим трудом его удалось отбить, однако передовую линию окопов пришлось оставить. Все равно она в буквальном смысле слова была перепахана вражескими снарядами и завалена трупами – своими и чужими. А австрийская канонада не стихала. Противник явно готовился к повторному натиску. Его артиллеристы предусмотрительно держали под губительным огнем вышеупомянутую перемычку, соединявшую «Орлиное гнездо» с дивизией, не давая перебросить по ней никаких подкреплений.

Вторая атака последовала в полдень, третья – в три часа. Она оказалась самой тяжелой. Штыковая докатилась почти до самого штаба батальона. Прикрывавшая его 8-я рота погибла вся, но позиций не оставила. Полуразрушенные окопы многократно переходили из рук в руки и все же к вечеру остались за русскими. От усталости оставшиеся в живых защитники выступа еле держались на ногах. А тут еще из штаба корпуса поступил приказ – немедленно контратаковать! По счастью, командир батальона штабс-капитан Гавриленко не поспешил бездумно его выполнять. Находясь на месте, он прекрасно видел, что угроза далеко еще не миновала и все продолжает висеть буквально на волоске. Людям требовался отдых, батальону – пополнение, а главное – необходимо было в спешном порядке расчистить и привести в порядок засыпанные землей окопы. Будущее показало правоту штабс-капитана. Контратака, при поддержке заградительного огня дивизионной артиллерии, состоялась на следующий день и сразу же принесла ощутимые плоды. Австрийцев, морально сломленных неудачными штурмами, удалось и вовсе отбросить подальше от «гнезда».

Не забывал своих подчиненных и генерал Снесарев. 20 и 26 октября он вместе с начальником штаба дивизии полковником Соллогубом лично посетил выступ, наградил отличившихся, побеседовал с солдатами. Недаром те сочинили о своем комдиве простую и несколько бесхитростную песню: «Пусть враги на скалах диких! Нам не страшен пушек рев. Ведь для подвигов великих с нами вождь наш Снесарев!» Поговорил он и со Степаном, однако быстро понял, что кроме самых общих положений, тот ничего о службе на высокогорье не знает. Да и странно было бы ожидать иного от рядового солдата. Тем более – простого подносчика снарядов! Невзирая на столь разочаровывающий результат, генерал по-прежнему имел на прикомандированного нижнего чина определенные виды. Тем более что в начале декабря подходил к концу срок временного исполнения Снесаревым обязанностей начальника 64-й пехотной дивизии.

Однако до этого его подчиненным предстояло провести еще одну боевую операцию. 15 ноября, в 11.00, после артиллерийской подготовки, они пошли на штурм высоты 1307, занятой противником. И вновь повторилась та же история, что и у французов на Хартмансвиллеркопфе или, позднее, у итальянцев на Раушкофеле. Взять-то высоту взяли, но удержать ее не смогли. К тому же начал накрапывать мелкий дождь. Повторную атаку решили перенести на следующий день, заодно изменив и ее цели. Теперь дивизии предстояло штурмовать и непременно занять высоты 1318 и «Голый пуп». Примечательное название!

Утром 16 ноября слегка подморозило и в воздухе после вчерашнего дождя повис густой туман. От промозглой сырости, словно разлитой повсюду, Степана бил постоянный озноб, казалось, пробиравший до самых костей. Стоя в окопе, он то и дело дул на красные, озябшие ладони, сдвинув винтовку к плечу или в сгиб локтя. Изо рта клубами вырывался пар. Ничего не изменилось и после сигнала ротного. Солдаты полезли на бруствер вяло, недружно, поминутно чертыхаясь и оскальзываясь на покрытых инеем камнях. От былой молодецкой удали не осталось и следа. Да и устали они порядком.

Поняв, что атака грозит провалиться, вперед устремился сам начальник штаба дивизии полковник Соллогуб. Однако его вскоре ранили в голову, и наступательный дух русских окончательно угас. Они вернулись в свои окопы, так и не сумев закрепиться на захваченном было «Голом пупе». Но он же голый! Шутка, конечно. Если же говорить серьезно, то даже за столь невнятный результат генерал-майор Снесарев оказался удостоен очередной награды – III степени ордена Святого великомученика и Победоносца Георгия. Офицерского Георгиевского креста, короче говоря. Солдатам же, по большому счету, кресты достались деревянные…

8

Между тем подошел к концу и срок временного исполнения генералом Снесаревым обязанностей начальника 64-й пехотной дивизии. 9 декабря он сдал все дела своему преемнику, неделю спустя тепло распрощался с подчиненными и на следующий день выехал в Каменец-Подольск. Следовало подумать и о следующем назначении. Впрочем, относительно него у генерала имелись кое-какие задумки. Оттого и взял он Степана с собой в Петроград.

В столицу империи оба (в компании еще и с генеральским денщиком Яшкой) прибыли на поезде 23 декабря 1916 года. Первым делом Снесарев, разумеется, отдохнул в кругу семьи, которую уже не видел порядком времени, и лишь потом занялся своими служебными делами. Сказать по правде, после боев в Карпатах и бесед с представителями итальянской военной миссии у него окончательно оформилась идея о необходимости создания в русской армии специализированного горного подразделения. Типа пресловутого «Альпийского корпуса» у немцев и итальянцев. Для подкрепления своих доводов генерал и взял Степана с собой. В качестве своеобразного живого свидетеля, так сказать. Одновременно Снесарев рассчитывал, что создать, а затем и возглавить новое соединение поручат именно ему. Однако в Генштабе к данной затее отнеслись без особого восторга, ограничившись только расплывчатыми фразами, за которыми явно проступал решительный отказ.

Генералу-то что? Нет – так нет. Взял под козырек и отправился домой, нового назначения ждать. А Степану? Ясное дело, что ему придется в окопы возвращаться, но вот куда? В 7-ю пехотную дивизию или 64-ю? А может, лучше сразу в родную – 14-ю? С котлового-то довольствия его везде пока сняли.

С такими невеселыми мыслями Воинцев и направился в местное воинское присутствие, невольно ощупывая в кармане сопроводительные бумаги, составленные генералом Снесаревым. И тут его неожиданно окликнули:

– Стефано! Руссо!

Обернувшись, Степан, к своему немалому изумлению, увидел приближавшегося к нему, широко раскинув руки, Амфитеатрова.

– Узнал? – тем временем пророкотал «Московский Фауст» и оглушительно расхохотался. – Не зря же говорят, что только гора с горой не сходятся. А я, брат, тоже на Родину вернулся. Хоть в Италии и хорошо, а дома лучше. Ну а тебя какими судьбами в Питер занесло?

– Да вот, за новым направлением иду.

И Степан в двух словах рассказал журналисту о своих приключениях.

– Тю! А ты что? Растерялся?

– Да не то чтобы. Просто не знаю, куда на этот раз служить пошлют.

– Ты, братец, главное, не спеши. Попробуем твоему горю помочь…

И Амфитеатров опять «порадел». Еще в 1911 году, в бытность редактором и фактически руководителем журнала «Современник», он привлек к сотрудничеству, а потом и подружился с известным всей тогдашней читающей России поэтом Сашей Черным (в миру – Александром Гликбергом). Оба в определенной степени были близки к масонским кругам. Хотя почему, собственно, близки? Едва очутившись за границей, находившийся в оппозиции к царскому правительству Александр Амфитеатров не преминул вступить в парижскую ложу «Космос». Саша Черный стал масоном гораздо позднее. Тем не менее многие считают, что именно благодаря покровительству 2-го брата-наставника московской ложи «Возрождение» князя Оболенского поэту удалось перевестись из штаба 5-й армии сначала в госпиталь дворцового ведомства в Гатчине, а затем и в расположенный в Пскове 18-й полевой запасный госпиталь. Там он исполнял обязанности палатного надзирателя. Водил Черный дружбу и с главным врачом госпиталя коллежским советником Држевецким. Так что совсем неудивительно, что свое очередное назначение Степан получил именно в Псков. «Тук-тук»! – как любили говаривать «вольные каменщики».

К новому месту службы Воинцев прибыл в самый канун Рождественского сочельника. В госпитале ему сообщили, что ни главного врача, ни палатного надзирателя Гликберга здесь нет, однако подсказали адрес, по которому их можно было найти. Путь к незнакомому дому проходил вдоль скованной льдом реки Псковы. В рано потемневшем небе блистали яркие декабрьские звезды. Свистел холодный, пронизывающий ветер. Степан, поневоле замедлив шаг, даже залюбовался окружающей природой. Настоящая ночь накануне Рождества!

Дом «тети Вали» оказался довольно вместительным особняком. Едва войдя внутрь, предварительно обстучав снег с сапог, Степан сразу же услышал возбужденный гул множества голосов и увидел сваленную в передней целую кучу шуб и шапок. Осознав, что нечаянно нагрянул на самое натуральное торжество, солдат смутился и постарался было выйти вон. Однако хозяева и гости, по преимуществу – фрондирующая интеллигенция, не позволили ему это сделать. Многие из них все еще исповедовали трогательную идею полного единения с простым народом. А тут такая оказия! Оттого представителя этого самого народа протянули сквозь зал, в котором возвышалась украшенная игрушками и сверкающими огнями елка, и усадили за накрытый традиционными рождественскими кушаньями стол. Главное место на нем занимали кутья с маком и узвар из сушеных груш. Хватало и иных блюд и напитков. В том числе и запрещенного по случаю «сухого закона» вина. Поэтому неудивительно, что обстановка за столом вскоре стала веселой и непринужденной.

Поэт и по совместительству палатный надзиратель Саша Черный оказался худощавым, несколько нескладным человеком лет под сорок, с ироничным выражением лица и почти сплошь посеребренными ранней сединой висками. По-видимому, пребывал он в хорошем настроении. По крайней мере, много шутил и смеялся. Ну и охотно поддерживал разговор на самые возвышенные темы. Похоже, прошедшие два с половиной года страшной войны так и не смогли до конца убить некоторых прекраснодушных мечтаний поэта. Вот и сейчас, хлопнув пару рюмок мадеры, он оседлал своего излюбленного конька.

– Вы знаете, как ни избито это звучит, но надо нести искру просвещения в простой русский народ. Приобщать к искусству, литературе. Вот, например, у нас в госпитале священник отец Василий читает раненым Гоголя. И это просто замечательно! Но ведь одним Николаем Васильевичем наша литература отнюдь не ограничивается. Можно же и что-нибудь поактуальнее солдатам давать. Чехова там или Максима Горького. Вот вы на передовой о них хоть краем уха слышали? – заинтересованно обратился Черный к Степану.

– О ком? – чуть не поперхнулся узваром тот.

– Ну, о Чехове. Или Максиме Горьком.

– Про первого, честно признаться, не слыхал. А вот Максима Горького в окопах прекрасно знают. Здорово же нам от него достается!

– От кого? От Максима Горького?!

– Ну да. Так у нас разрыв шрапнели называется.

– Ой, молодцы! Складно придумали! – рассмеялся поэт. – Знал бы Алексей Максимович, как чтут его полемический талант на фронте! Раньше голоса писателей к набатному колоколу приравнивали, а теперь, получается, к артиллерийскому разрыву. Прогресс на месте не стоит!

– Какой еще Алексей Максимович?

– Ну, Пешков. Так его на самом деле зовут. А Максим Горький – это псевдоним.

– Понятно. Сложно все у вас тут…

– Где? В тылу?

– Да.

– Так и на передовой, по-моему, не легче. К войне-то как там у вас относятся? По-прежнему – «до победного конца»?

– Нет, – отрицательно мотнул головой несколько расслабившийся Степан. – Скажу вам как на духу, ваша милость. Заканчивать надо. Устал народ. Как бы чего не вышло.

– Вот, вот! – опять оживился Черный. – Я об этом давно говорю. К чему эта кровь, страдания? Взяли бы все да разом крикнули: «Не хотим больше воевать!»

– Так как же такое крикнешь? – криво усмехнулся Степан. – На это, чай, военно-полевой суд существует.

– Нет-нет! Вы меня не поняли. Я имею в виду всех, кто на фронте гибнет. И наших, и немцев, и австрийцев. Надо, чтобы они все разом крикнули! Одновременно. Тогда и войне конец придет.

– Звучит, конечно, хорошо, но явно несбыточно…

Сама пирушка закончилась только под утро. А потом опять потянулись обычные служебные будни. По ходатайству уведомленного Амфитеатровым Саши Черного Степана зачислили санитаром все в тот же 18-й полевой запасный госпиталь, занимавший помещение древних Поганкиных палат. Вообще в Пскове все словно дышало исконной русской стариной. А вот сама новая служба, вопреки ожиданиям, давалась Степану довольно непросто. Как выяснилось, он не мог спокойно смотреть на постоянные страдания, пусть и совершенно незнакомых людей. Да и хороши обязанности для здорового мужика – подкладные судна из-под раненых вытягивать! Нет, этим пусть лучше недоучившиеся студенты занимаются! Которым до дрожи на фронт попасть не хочется! Оттого и старался Степан побольше на работы по хозяйственному снабжению напрашиваться. Мясо, молоко и масло у окрестных крестьян получать, извозом заниматься.

Ситуация усугубилась 2 февраля, когда главного врача госпиталя доктора Држевецкого перевели в управление военных сообщений штаба Северного фронта. Сашу Черного тот вскоре тоже перетащил за собой. Степан остался в окружении почти чужих людей и поневоле затосковал. Между тем, в стране назревали серьезные события. Вскоре по воле случая в их эпицентре оказался и Псков с его окрестностями.

К началу 1917 года династия Романовых перестала устраивать практически всех. Да и сам Николай II, если взглянуть правде в лицо, был откровенно слабым правителем. Все его царствование представляло собой бесконечную череду уступок и компромиссов. Приняв от отца Россию крепкой и самодержавной, новый император собственными руками ограничил свою власть, согласившись на созыв Государственной думы и создав, таким образом, самое натуральное гнездо оппозиционных настроений и демагогических высказываний. Потом поставил страну в полную зависимость от иностранных займов и кредитов, что неминуемо повлекло за собой ее участие в Первой мировой войне. Ну и, наконец, пресловутая «Распутинская история». Сейчас понятно, что одиозный «старец» отнюдь не обладал тем демоническим влиянием, которое ему тогда приписывали. Возможно, он просто лечил наследника престола от обострения приступов гемофилии. Вполне возможно. Однако именем Распутина ловко воспользовалась оппозиция и либеральная общественность всех мастей. И надо было быть поистине слепым человеком, чтобы не увидеть возможных последствий и не принять никаких мер. В конечном итоге популярность монархии резко пошла на спад.

Была ли у Николая II возможность избежать негативного развития событий? Да и не одна. Последний такой шанс, по-моему, был упущен летом 1914 года, сразу после вступления России в войну. Тогда обществом на короткий миг овладело неслыханное единение. Даже лидеры оппозиционных партий изъявили желание сотрудничать с правительством вплоть до полной победы над врагом. Вот на волне того всеобщего энтузиазма и следовало бы Государственную думу распустить на неопределенный срок. А во всей стране немедленно ввести военное положение. Но для столь решительного шага надо быть Наполеоном, а не Николаем II! Ведь тот не осмелился даже нарушить «нормального» течения жизни в России! И это в годину вражеского нашествия! Ведь очутившийся в схожем положении СССР только ценой неимоверного напряжения и жесткой централизации всех отраслей промышленности смог выиграть долгую и кровопролитную войну с Германией. Николай же II, напротив, отдал многие военные заказы в руки частных лиц. А те нередко задерживали их исполнение, да и цену ломили неимоверную.

Более того, вконец потеряв голову от шальных денег, нажитых на поставках в армию, буржуазия на полном серьезе вознамерилась сама поучаствовать в управлении государством. Но для этого требовалось свергнуть императора. Конечно, это мечтали сделать многие. В том числе и всевозможные оппозиционные и полуподпольные партии. Но у тех было мало возможностей. Чего не скажешь о заговорщиках из числа «думцев», за спинами которых явственно маячили крупные финансовые воротилы. Ну а когда на свою сторону удалось склонить еще и верхушку высшего армейского командования, дело и вовсе пошло как по маслу!