За кулисами

Лира Оскольская

За кулисами

Глава 1. Чёрное Солнце

Лето. Фестиваль дышал.

К вечеру третьего дня поле за городом превратилось в живой организм, огромный, жаркий, пульсирующий басами. Три сцены работали без перерыва с полудня. Главная сцена, северная и южная поляны, музыка лилась отовсюду, наслаивалась, смешивалась в воздухе с пылью, дымом от фуд-кортов и запахом разогретого асфальта. Двадцать тысяч человек двигались между сценами тёмной рекой, и со смотровой вышки за кулисами это выглядело как миграция огромного племени, объединённого одним ритмом.

«Фестиваль Чёрное Солнце» был молодым фестивалем, ему шёл всего второй год, но он уже уверенно откусывал место у гигантов вроде «Нашествия» и «Улетай». Организаторы делали ставку на эклектику: на одной сцене могла звучать лёгкая рок-группа, а через час пост-хардкор или готик-рок. Публика это ценила. Билеты разлетелись за месяц. Рок-фестиваль — это не просто концерт под открытым небом. Это особый мир со своими законами, ритуалами и племенным укладом. Тридцать с лишним групп за три дня лайнап, от которого рябит в глазах. От гаражных команд, играющих в час дня перед полусотней зевак, до хедлайнеров, чьи имена печатают на афишах жирным шрифтом.

Люди едут сюда за драйвом. За тем моментом, когда гитарный рифф ударяет в грудь, и ты чувствуешь его не ушами, а телом. За адреналином, который плещется в крови, как дешёвое пиво в пластиковом стакане. За чувством единства — когда двадцать тысяч чужих людей вдруг становятся одним организмом, дышащим в такт бас-бочке. Фестиваль- это всегда алкоголь. Много алкоголя. Пиво течёт рекой, что-то покрепче разливают тайком, и к вечеру третьего дня даже самые стойкие начинают плавать в дымке хмельного угара. Запах разлитого спиртного смешивается с пылью, потом и сладковатым дымом вейпов. Кто-то уже спит в палатке в кемпинге. Кто-то только просыпается. Шум стоит такой, что закладывает уши даже за километр от сцены. И среди этого хаоса музыка. Она единственное, что имеет значение. Ради неё терпят духоту, давку, очереди к биотуалетам и трёхчасовые пробки на выезде с парковки. Ради этих нескольких часов у сцены, когда весь мир сжимается до пятачка света и звука.

А сейчас солнце медленно оседало за кромкой леса, красило небо в грязно-оранжевый и сиреневый. Основной лайнап вечера ещё только разогревался, но толпа у главной сцены уже стояла плечом к плечу. В воздухе висела та особенная предвечерняя духота, когда адреналин ещё смешан с дневной усталостью, но первые огни прожекторов уже зажигают кровь.

За кулисами ритм был другим. Здесь не было романтики фестиваля, только чёткая, нервная, почти военная логика. Лабиринт из брезентовых палаток, фургонов, кофров с аппаратурой и бесконечных кабелей под ногами. Техники с переговорными устройствами перекрикивались на своём птичьем языке. Волонтёры в синих футболках с надписью «Staff» сновали туда-сюда с бутылками воды и полотенцами. Где-то настраивали барабаны, и глухой ритм бас-бочки долбил в грудь, как второе сердце.

Палатки артистов стояли в два ряда, образуя узкий коридор. У каждой группы своя: каркас из алюминиевых трубок, плотный брезент, внутри раскладные стулья, зеркало с лампочками по периметру, столик с райдером. Кто-то повесил гирлянду. Кто-то курил, прислонившись к стойке. Из одной палатки доносился смех, из другой обрывки фонограммы, которую прогоняли перед выходом.

Рядом с палаткой молодой панк-группы, игравшей в самом начале дня, двое парней чинили стойку барабанной тарелки. Один из них совсем молодой, с ирокезом, выкрашенным в кислотно-зелёный, смотрел на проходящих мимо хедлайнеров с той смесью восторга и зависти, которую Лира хорошо помнила по себе. Лет пять назад она сама точно так же провожала взглядом музыкантов, чьи песни знала наизусть. Тогда ей казалось, что они живут в какой-то другой реальности. Теперь она знала правду. Реальность была той же. Просто цена ошибки стала выше.

У палатки с табличкой «Предел»было тихо.

Лира стояла у входа, скрестив руки на груди, и смотрела на сцену. Точнее сквозь неё. За шесть лет на сцене она научилась отключаться от шума перед выходом. Техники знали: если Лира у входа и молчит, то лучше не трогать. Она собиралась. Как натянутая тетива. Ей было двадцать восемь. Высокая, с прямой, почти танцевальной осанкой, она двигалась с той особой плавностью, которая выдаёт годы классической хореографии. Черты лица острые, чуть асимметричные, с высокими скулами и твёрдой линией подбородка запоминались сразу. Она была «красивой» в журнальном смысле. Слишком серьёзной, слишком строгой, слишком неудобной. Но на сцене это работало иначе: свет ловил её лицо, и оно становилось другим завораживающим, почти нечеловеческим.

Волосы пепельно-русые, длинные, ниже лопаток, сегодня были собраны в высокий тугой хвост, открывающий шею и линию челюсти. На висках тонкие серебряные цепочки, которые она вплела сама перед выходом. Макияж графичный: идеальная стрелка, почти архитектурная, и тени цвета мокрого асфальта. Никакого глиттера, никаких страз. Она не носила ни того, ни другого.

Одежда её обычный сценический выбор: белая рубашка из плотного шёлка, заправленная в узкие брюки с высокой талией. На запястьях несколько серебряных браслетов разной толщины. На безымянном пальце левой руки широкое кольцо с чёрным ониксом. Единственная цветная деталь подвеска на длинной цепочке: тёмно-синий сапфир, почти чёрный, но вспыхивающий глубокой синью, когда на него падал свет. Она походила не на рок-певицу в привычном понимании, а на архитектора или дизайнера из модного бюро, которая случайно оказалась на фестивале и вот-вот выйдет на сцену, чтобы объяснить залу что-то важное. Спокойное, собранное, дорогое. Лёд.

— Десять минут, — бросил Рома, её басист, выныривая из палатки с бутылкой воды.

Лира кивнула, не оборачиваясь. Рома был её ровесником, невысоким, кряжистым, с вечно взлохмаченной бородой и руками, которые помнили не только бас-гитару, но и годы работы на стройке до того, как музыка стала профессией. Он был единственным в группе, кто мог говорить с Лирой без оглядки на её настроение, потому что знал её двенадцать лет, с училища, с тех времён, когда она ещё не была «Снежной сталью», а просто Лирой из Мытищ.

Из палатки донесся звук настраиваемой гитары Игорь, их молчаливый гитарист, уже проверял строй. Он всегда делал это перед выходом, даже если инструмент был настроен идеально. Это был его ритуал. За восемь лет совместной работы Лира слышала от него больше гитарных риффов, чем слов. Игорь говорил только по делу, никогда не повышал голоса и совершенно не выносил, когда кто-то трогал его инструменты без спроса. Но стоило ему взять в руки гитару, как он становился совершенно другим человеком уверенным, техничным, почти агрессивным.

Рядом с ним, сидя на складном стуле и размахивая палочками, словно дирижёрской палочкой, Кир обсуждал с кем-то по телефону вчерашний концерт. Кир барабанщик, вечно небрежный, вечно что-то теряющий, вечно опаздывающий. Но когда он садился за установку, происходило нечто странное. Руки, которые за минуту до этого не могли удержать ложку, начинали двигаться с идеальной точностью. Он был душой группы, тем, кто мог разрядить любую атмосферу одной шуткой.

— Ты как? — спросил Рома, подходя ближе.

— В норме.

— Врёшь.

Лира скосила на него взгляд и чуть дёрнула уголком губ — это могло сойти за улыбку. Рома хмыкнул.

— Опять из-за этих? — он кивнул в сторону соседней палатки.

Палатка «Пепельные шипы»стояла через три шага. Такая же брезентовая, такая же стандартная. Но вокруг неё будто воздух был гуще. Там не смеялись, не прогоняли фонограмму. Там царила та особенная, почти ритуальная тишина, которую создают люди, привыкшие к вниманию и не нуждающиеся в суете.

— Мне всё равно, — сказала Лира.

— Ага. Конечно. Ты поэтому уже десять минут смотришь в их сторону.

Лира перевела взгляд на сцену. Рома хмыкнул ещё раз и ушёл обратно в палатку.Она действительно смотрела. Но не на палатку. На него. И опять вспомнила тот вечер до мельчайших деталей. До скрипа снега под ботинками, до запаха разогретого виски в пластиковом стакане.

Фестиваль «Northern Fire» в Хельсинки, три года назад. Февраль, минус пятнадцать, но площадка крытая, огромный павильон, бывший склад, переоборудованный под концерты. «Предел» тогда только набирал обороты: первый альбом, первый европейский тур, первые полные залы. Лире было двадцать пять, и она ещё не научилась держать лицо в любой ситуации. «Пепельные Шипы» выступали перед ними. У них уже был хит, который крутили по радио, и Влад, судя по всему, чувствовал себя королём. Когда Лира зашла за кулисы замёрзшая, в чужом пуховике поверх сценического платья, с мокрыми после снега волосами, он стоял у райдера с бутылкой пива и лениво болтал со своим барабанщиком. Заметил её сразу. Оглядел с ног до головы, медленно, демонстративно, с той самой ухмылкой, которая потом будет преследовать её годами.

— О, а это у нас кто? — сказал он громко, на русском, не заботясь, что вокруг финские техники. — Солистка «Предела»? Как тебя там... Арфа? Лира! Слышал, слышал. У вас там такая нежная музыка. Под неё, наверное, хорошо трахаться.

Барабанщик хохотнул. Лира замерла.

— Что, прости? — переспросила она тихо.

Влад шагнул ближе. Совсем близко, она чувствовала запах пива и мускуса, или сандала, тяжёлого и сладкого.

— Я говорю, красивая ты. И голос красивый. Может, после концерта пересечёмся? Обсудим... аранжировки. — Он усмехнулся последнему слову, явно вкладывая в него что-то совсем не музыкальное.

Лира не ударила его. Не закричала. Она просто посмотрела ему в глаза холодно, как умела уже тогда, и сказала:

— Ещё раз подойдёшь ко мне ближе чем на метр, я тебе микрофон в глотку засуну. Услышишь, как он звучит без усилителя.

И ушла. Влад ничего не ответил. Но когда она обернулась, он смотрел ей вслед. Ухмылки уже не было. С тех пор они не разговаривали, за исключением колкостей в интервью и тех случаев, когда менеджеры вынуждали их пересекаться. Он больше никогда не пытался «позаигрывать». Но каждый раз, когда они оказывались на одном фестивале, он смотрел. Всегда смотрел. Как будто ждал чего-то. А она так и не простила ему той первой фразы. «Под неё, наверное, хорошо трахаться». Три слова, которые превратили её в лёд в его присутствии. И она не собиралась таять.

Теперь Влад стоял у входа в свою палатку, прислонившись плечом к алюминиевой стойке, и разговаривал со своим гитаристом. Точнее говорил гитарист. Влад слушал, кивая в нужных местах, но взгляд его блуждал по закулисью. И время от времени возвращался к ней.

Он был другим. Если Лиру сравнивали с архитектором или ледяным клинком, то Влад был похож на персонажа из викторианского романа, который случайно провалился в двадцать первый век и решил, что здесь ему нравится. Высокий, чуть выше неё, с широкими плечами и узкими бёдрами фигура танцовщика. Черты лица тонкие, почти женственные, но с жёсткой линией челюсти, которая не давала им скатиться в слащавость. Волосы тёмные, густые, слегка вьющиеся у кончиков, спускались до плеч и были небрежно откинуты назад. Одна прядь постоянно падала на лицо, и он то и дело убирал её движением головы.

Одевался он так, как одеваются люди, которым всё равно, что о них подумают, но которые точно знают, что выглядят хорошо. Сегодня чёрные брюки-кюлоты, заправленные в высокие сапоги с серебряной пряжкой. Кожаный жилет на голое тело, под ним ничего, только тонкая цепочка с кулоном в виде шипа, лежащая прямо на груди. На левом предплечье татуировка, которая начиналась у запястья и уходила под жилет: переплетение терновых веток, выполненное в стиле старинной гравюры. Пальцы длинные, нервные, постоянно двигались: он то постукивал по бедру, то крутил серебряное кольцо на указательном. Если Лира была льдом, то Влад был тлеющим углём. Не открытое пламя, но то, что может вспыхнуть в любой момент.

— Ты опять на него смотришь, — раздалось над ухом.

Лира вздрогнула. Рома вернулся.

— Я не...

— Смотришь, смотришь. Он, кстати, тоже.

Лира промолчала. Правда заключалась в том, что она действительно смотрела. Не потому, что он ей нравился. А потому, что он единственный на этой сцене был ей ровней. И она это знала. И он это знал. И от этого воздух между ними всегда был наэлектризован до треска. Группы шли друг за другом в лайнапе уже пару лет «Предел» и «Пепельные Шипы», симфо-метал и готик-метал, два флагмана одного направления, два полюса одной сцены. Журналисты обожали вопрос: «Кто круче?» Фанаты устраивали священные войны в соцсетях. Менеджеры лейблов потирали руки конкуренция продавала билеты.

Сама Лира никогда не искала этого противостояния. Оно возникло само из совпадений: похожий жанр, перекрывающаяся аудитория, гастрольные графики, пересекающиеся на одних и тех же площадках. Они сталкивались лбами на каждом втором фестивале, и каждый раз это было похоже на негласную дуэль. Кто лучше? Кто громче? Кто соберёт больше толпы?

Сначала Лиру это забавляло. Потом раздражало. Теперь она сама не понимала, что чувствует. Что-то среднее между усталостью и любопытством. Влад, в отличие от неё, игру, кажется, обожал. Он всегда отвечал на провокации журналистов с той особой, ленивой самоуверенностью, которая бесила Лиру больше всего. «Предел? Отличная группа. У них прекрасные аранжировки. И солистка красивая». Последнюю фразу он всегда произносил с лёгкой улыбкой, глядя прямо в камеру, и именно её вырезали для заголовков. Лира знала: он делает это специально. Подчёркивает, что она «красивая», а не «талантливая». Мелкая шпилька, завёрнутая в комплимент. Она никогда не отвечала тем же. Просто игнорировала вопросы о нём. Это бесило его, кажется, ещё больше.

Когда Лира пошла на сцену, дорогу преградил Влад.

Он вышел из своей палатки в тот самый момент, когда она проходила мимо. Не случайно. Она видела, как он ждал. Он стоял, прислонившись плечом к кофру с аппаратурой, и смотрел на неё с той самой ленивой улыбкой, которая заставляла её сжимать зубы.

— Лира, — сказал он, когда она поравнялась с ним.

Она остановилась. Не потому, что хотела. Потому что ноги сами замерли.

— Что?

— Удачи на концерте.

Голос был спокойным, даже вежливым. Но в глазах — та самая искра, которую она научилась распознавать за три года. Он что-то задумал.

— Спасибо, — ответила она холодно.

— Не за что. — Он сделал паузу. — Просто хотел сказать, что мы сегодня тоже постараемся. А то знаешь, журналисты опять начнут сравнивать.

Лира посмотрела ему в глаза.

— Тебя это волнует?

— Меня? — он улыбнулся шире. — Нет. Но тебя ведь волнует, правда?

Она не ответила. Просто обошла его и пошла дальше. Но его слова застряли где-то внутри, как заноза. Потому что он был прав. Её это волновало. Не сравнение. А то, что он всегда находил способ задеть её. А он усмехнулся и пошёл к себе.

— «Предел», ваш выход! — крикнул координатор, пробегая по коридору. — Лира, на сцену!

Она глубоко вдохнула и пошла вперёд. Плечи расправлены, голова поднята, шаг ровный, как метроном. Проходя мимо палатки «Пепельных шипов», она не повернула головы. Но кожей почувствовала его взгляд. Влад проводил её глазами. Всю дорогу до ступенек.

Свет ударил в лицо, когда она вышла на сцену. Толпа взорвалась, несколько тысяч человек, слившихся в один тёмный организм, ревели, свистели, хлопали. Лира подняла руку, и шум стал тише. Не намного. Достаточно, чтобы взять микрофон.

Первые аккорды ударили мощно Игорь вступил со своим гитарным риффом, Кир подхватил на барабанах, Рома добавил бас, и вся конструкция зазвучала единым целым. Симфо-метал в их исполнении был не просто музыкой он был архитектурой. Многослойные аранжировки, клавишные партии, сплетающиеся с гитарными риффами, ритм-секция, которая держала всю конструкцию, как стальной каркас. И над всем этим - её голос.

Лира пела с закрытыми глазами. Первая песня боевик, гимн, от которого толпа пошла волной. Вторая более тёмная, с долгим вступлением и взрывным припевом. На третьей она открыла глаза. Он стоял за кулисами. В тени, так, чтобы не быть на виду у публики, но идеально видимым с её точки на сцене. Руки в карманах. Поза расслабленная, но взгляд сосредоточенный, острый, впитывающий.

Лира чуть не сбилась. Это длилось долю секунды, микроскопическая заминка перед высокой нотой, которую никто, кроме неё, не заметил. Но Влад заметил. Она поняла это по тому, как дрогнул угол его губ. «Чёрт бы тебя побрал», — подумала она и взяла ноту. Чисто. Идеально. Назло.

Толпа взревела. Она продолжила петь, но теперь каждая нота была острее, жёстче, будто она вкладывала в голос всю свою злость, всё раздражение, всю усталость. За спиной работали её ребята Игорь, сосредоточенный и точный, Кир, который отбивал ритм с той лёгкостью, которая даётся только годами практики, Рома, держащий всю конструкцию.

Последняя песня сета была медленной, почти акустической. Лира специально поставила её в конце, когда зал уже разогрет, когда усталость смешалась с адреналином, когда голос начинает чуть-чуть садиться, появляется та самая хрипотца, которая делает балладу живой.

Она пела о том, что потеряла. О том, что так и не нашла. О том, что однажды ушло и не вернулось. Зал затих. Несколько тысяч человек слушали, затаив дыхание. Она не смотрела на него. Но знала, что он стоит там же, в тени. И слушает. Когда песня закончилась, она опустила микрофон и поклонилась. Толпа взорвалась аплодисментами. Кто-то кричал «Браво!», кто-то свистел, кто-то плакал , она видела слёзы в первых рядах.

Лира улыбнулась. Не для камер. Для себя. Она сделала то, ради чего приехала. После выступления она возвращалась в палатку на автопилоте. Адреналин ещё гудел в крови, но мысли уже переключились на воду, на отдых, на двадцать минут тишины.

У палатки «Пепельных шипов» она услышала смех. Не его. Её. Молодой, звонкий, почти щенячий. Лира повернула голову и остановилась. Девушка стояла у входа в палатку Влада. Совсем юная, лет двадцать, может, двадцать один. Русые волосы растрепались от духоты, в глазах плескался восторг пополам со страхом. Она мяла в руках край футболки с логотипом Ashen Thorns— чёрный шип на сером фоне и говорила слишком быстро, проглатывая слова.

А Влад...

Влад стоял рядом с ней. И он смотрел не на неё. На Лиру. Он ждал её. Знал, что она пройдёт мимо. И подготовил сцену. Их взгляды встретились. И Лира увидела, как в его глазах мелькнуло что-то острое, озорное. То, что она уже видела сегодня перед сценой. Только теперь он довёл игру до конца. Он положил руку на талию девушки и притянул её к себе. Медленно. Не сводя глаз с Лиры. Фанатка замерла. Охнула. Но не отстранилась — застыла, потрясённая внезапной близостью кумира, не в силах поверить в происходящее. Её щёки вспыхнули, дыхание сбилось, а пальцы, всё ещё сжимавшие край футболки, побелели от напряжения. Лира смотрела на них. Лицо её оставалось спокойным. Только бровь чуть приподнялась на миллиметр, не больше.

«Серьёзно?»

Она не сказала этого вслух. Но Влад услышал. Он улыбнулся той самой ленивой, самоуверенной улыбкой, которая преследовала Лиру в каждом втором интервью.

«Смотри, — говорила эта улыбка. — Меня обожают. Я купаюсь в этом. А ты кто такая?»

«Ты просто жалкий», — подумала Лира.

Она выдержала паузу. Ровно столько, чтобы он понял: она видела. Она оценила. И она не впечатлена. Потом отвернулась и пошла в свою палатку. За спиной раздался его смех , негромкий, довольный. И звонкий голос фанатки: «Я не могу поверить, это правда вы...» Лира не обернулась.

Она задёрнула полог палатки и села на складной стул.

Рома, уже перебиравший струны на басу, поднял глаза.

— Что случилось?

— Ничего.

— Ты злая.

— Я не злая. Я уставшая.

Но Рома был прав. Она была злая. Не на девушку. Не на Влада даже. А на себя за то, что ей вообще есть до этого дело.

За стенкой слышался гул голосов. Соседняя палатка готовилась к выходу. Кир заглянул внутрь, сияя.

— Лир! Ты сегодня была... я даже слов не нахожу! Зал просто лёг!

Она улыбнулась ему — искренне, хотя внутри всё ещё бурлило раздражение.

— Спасибо, Кир.

— Я серьёзно! Я таких эмоций давно не видел. Ты как будто... — он задумался, подбирая слово, — как будто кому-то что-то доказывала.

Лира промолчала. Кир был слишком проницателен для человека, который вечно терял ключи.

— Ладно, — сказал он, не дожидаясь ответа. — Я пойду воды принесу. Тебе принести?

— Да.

Он исчез так же внезапно, как появился.

Рома смотрел на Лиру тем самым взглядом, который она ненавидела — спокойным, терпеливым.

— Не смотри на меня так, — сказала она.

— А как надо?

— Никак.

Он вздохнул, но ничего не сказал.

Через полчаса на сцену вышли «Пепельные шипы».

Лира не собиралась смотреть. Она собиралась переодеться, собрать вещи и уехать в отель. Но что-то удержало её за кулисами. Она встала в тени, там же, где недавно стоял он, и стала смотреть.

Влад был другим на сцене. Не таким, как в жизни. Не таким, как в интервью. На сцене он переставал быть человеком и становился чем-то иным сгустком харизмы, энергии, тёмного обаяния. Он не бегал, не прыгал, не крушил стойки. Он двигался медленно, почти лениво, но каждый жест был точным, как у хищника. Голос перетекал из низкого баритона в хриплый рык и обратно.

И Лира ненавидела то, как хорошо он это делает. А толпа сходила с ума.

На третьей песне он повернул голову и нашёл её взглядом. В той самой тени, где она стояла. И на мгновение, на одно короткое, как удар сердца, мгновение его лицо изменилось. Исчезла сценическая маска. Осталось что-то другое. Что-то, что Лира не успела разобрать. Она ушла, не дожидаясь конца сета.

Позже, уже в отеле, она будет вспоминать этот вечер и думать, что бы случилось, если бы она подошла к нему тогда. Если бы сказала: «Хватит». Если бы спросила: «Чего ты хочешь на самом деле?» Но она не подошла. Она ушла в отель. Приняла душ. Легла спать.

А через несколько часов в дверь её номера постучали.

Глава 2. Серое утро.

4: 37 . К этому часу фестиваль уже перестал быть фестивалем. Он стал мусорной кучей площадью в несколько гектаров где двадцать тысяч человек оставили после себя горы пластика, раздавленные стаканчики, окурки, чьи-то потерянные кроссовки, чью-то зубную щётку у биотуалета, чей-то мобильник с разбитым экраном, лежащий в луже пролитого энергетика. Воздух пах мочой, пивной кислятиной, потом и прелой травой. Где-то вдалеке, у южного выезда, уже выстраивалась очередь из машин, те, кто не спал в палатках, торопились уехать, пока не начались трёхчасовые пробки.

Поле разбирали. Техперсонал в синих жилетках с надписью «Staff» таскал кофры, сматывал кабели, складывал фермы. Волонтёры с мешками для мусора ползли по полю, как муравьи, подбирая то, что не успели убрать ночью. Солнце ещё не взошло, небо было серым, низким, с тяжёлыми облаками, которые обещали дождь к обеду. Над землёй стелился туман легкий, не густой, но достаточный, чтобы в трёх метрах силуэты расплывались в молочную дымку.

Уборщица из местного ЖКХ, которую организаторы наняли на три дня за четыре тысячи рублей, шла вдоль ряда складских кофров за сценой. Ей было пятьдесят два, спина болела, ноги гудели, а в носу стоял запах вчерашнего перегара - собственного. Она тащила за собой чёрный мешок, уже наполовину полный, и бормотала под нос, подбирая бутылки. Пиво. Водка. Чья-то недопитая бутылка текилы с отбитым горлышком.

У третьего кофра, с усилителями «Пепельных Шипов», - она остановилась. Что-то было не так. Сначала она подумала, что это манекен. Или кукла. Или кто-то из фанаток, кто перепил и уснул за кофрами, чтобы никто не видел. Такие случаи бывали, девчонки, наглотавшись таблеток или выпив слишком много, отключались где попало, и их потом будили охранники. Наталья Петровна уже собиралась пройти мимо, уже даже рот открыла, чтобы крикнуть: «Эй, живая?», — но тут туман чуть расступился, и она увидела ногу.

Белую. В чёрном чулке, с ажурной подвязкой выше колена. Ботинок на высокой платформе -один - лежал в полуметре, будто слетел. Второй на ноге.

Наталья Петровна сделала шаг ближе. И увидела лицо.

Девушка лежала на спине, голова откинута назад, русые волосы распластались по земле, как водоросли после отлива. Глаза были открыты широко, неестественно широко, будто она смотрела на что-то ужасное в момент смерти. Рот полуоткрыт. На подбородке засохшая струйка крови, смешавшаяся с тушью. Под левым глазом размазанный чёрный след, как от слезы.