Подруга дочери. Ветер перемен

– Переоденьтесь во что-то… попроще, – говорит отец Кати, когда мы приезжаем домой. Его голос звучит спокойно, но я чувствую в нём нотки заботы. – На песке будете сидеть. И ветерок с моря прохладный, возьмите кофту.

Я киваю и убегаю в свою комнату, голова закипает от собственных мыслей. Что надеть? Шорты? Лёгкое платье? Останавливаю выбор на джинсовых шортах и свободной белой блузке. Накидываю тонкую вязаную кофту. Волосы собираю в высокий хвост, чтобы они не мешали.

Смотрюсь в зеркало. Моё отражение выглядит… взволнованно. Щёки слегка румяные, глаза блестят.

“Ты собираешься на пляж смотреть на тренировку отца своей подруги. Не на свидание. Помни об этом”, – напоминаю себе, но всё равно отмечаю, что выгляжу отлично. Что-то в моём облике сегодня другое, более женственное, более открытое.

В голове мечутся противоречивые мысли. Я не должна так себя чувствовать. Не должна думать об Иване Андреевиче как о мужчине. Он – отец Кати, он старше меня больше чем вдвое, он… Он другой. Совсем другой.

Но почему же тогда моё сердце бьётся чаще, когда я думаю о предстоящем вечере с ним? Почему ладони потеют, а в животе порхают бабочки?

“Это просто волнение, – убеждаю себя. – Просто новый опыт, новые впечатления”.

Но глубоко внутри я знаю, что это не так. Что-то меняется. Что-то, чего я не могу объяснить, но что наполняет меня странным, тревожным предвкушением.

Пляж, куда мы приезжаем, оказывается совсем не похожим на те многолюдные курорты, которые я видела раньше. Это небольшая уютная бухта, спрятанная между величественными скалами, словно тайное место, известное только избранным. Золотистый песок переливается в лучах заходящего солнца, а вода здесь кажется особенно прозрачной.

Команда уже собралась – молодые парни и девушки лет двадцати – двадцати пяти, загорелые, подтянутые, с горящими глазами. Они выглядят как настоящие атлеты, и в каждом их движении чувствуется та особая грация, присущая спортсменам. При виде Ивана Андреевича они оживляются, кричат приветствия, и в их голосах слышится искреннее уважение.

– Команда, это Ксения, подруга Кати, – представляет он меня коротко, но с особой теплотой в голосе. – Катя сейчас в больнице, у неё аппендицит, поэтому Ксения побудет с нами на тренировках.

– Привет, Ксения! – разносится нестройный хор голосов. Один из парней, видимо, капитан команды или просто самый активный тут, выходит вперёд:

– Вот это новость про Катюху, жесть, Андреич! Пусть выздоравливает скорее!

Иван Андреевич сдержанно благодарит его. Капитан переводит взгляд на меня, улыбается, подмигивает, и напряжение немного спадает.

Когда Иван Андреевич сбрасывает футболку, я невольно отвожу взгляд, но краем глаза всё равно замечаю его тренированное тело. Мощные мышцы, рельефный торс, следы старого шрама на рёбрах – всё это заставляет меня покраснеть, хотя я стараюсь не показывать своих эмоций.

Его голос на пляже звучит иначе – громче, увереннее, но с какой-то особенной отеческой теплотой. Здесь он не просто тренер – он лидер, авторитет, человек, к которому прислушиваются.

Я устраиваюсь на тёплом песке чуть в стороне, поджав под себя ноги. Солнце медленно клонится к закату, окрашивая небо и море в невероятные оттенки розового, оранжевого и золотого. На этом фоне разворачивается настоящая феерия – быстрая, азартная, завораживающая игра.

Мяч летает над сеткой, словно живой, игроки прыгают, падают, смеются. Иван Андреевич находится в самом центре этого действа. Он не просто наблюдает – он играет вместе с командой! Его движения точны, мощны, отточены годами тренировок. Он подаёт так, что мяч врезается в песок, рассекая его поверхность, словно снаряд. Блокирует подачи с невозмутимым спокойствием профессионала.

Я смотрю на него, заворожённая не только игрой, но и им самим. На пляже, в своей стихии, он невероятно притягателен. Сила, уверенность, харизма – всё это исходит от него волнами. Я ловлю себя на том, что слежу не за мячом, а за ним – за тем, как играют мышцы на его спине при замахе, за каплями пота, стекающими по виску, за сосредоточенным выражением лица при приёме.

“Прекрати!” – мысленно кричу я себе, но это бесполезно. Это как гипноз. Его движения завораживают меня, заставляют сердце биться чаще.

После особенно удачного розыгрыша, когда его команда вырывает очко в сложнейшей ситуации, он оборачивается и неожиданно смотрит прямо на меня. И улыбается – широко, по-мальчишески, так, как не улыбался раньше. От этой улыбки у меня внутри всё переворачивается. Я машинально улыбаюсь в ответ, чувствуя, как горит лицо, как бабочки порхают в животе.

Тренировка заканчивается с наступлением сумерек. Море окрашивается в тёмно-фиолетовые тона, а небо над головой становится бархатно-синим, усыпанным первыми звёздами. Ребята, потные, раскрасневшиеся, но довольные, начинают собираться. Их голоса звучат приглушённо, словно эхо уходящего дня.

– Андреич, как обычно? – кричит один из парней, высокий брюнет с татуировкой дракона на плече – тот самый, кто выразил беспокойство о Кате от лица всей команды.

– Как обычно, – кивает Иван Андреевич. Он подходит к большой спортивной сумке и достаёт… бутылку. Тёмное стекло, без этикетки. Перехватывает мой удивлённый взгляд и поясняет: – Домашнее вино. Отдохнуть надо.

Он разливает напиток в простые пластиковые стаканчики, раздаёт их ребятам. Подходит ко мне, и в полумраке его фигура кажется особенно внушительной.

– Попробуете? Наше, крымское. Солнце и море в бутылке, – его глаза в сумерках кажутся ещё глубже, ещё загадочнее, словно два тёмных омута.

Я колеблюсь. Алкоголь? С ним? С отцом Кати? Но отказываться как-то неловко, да и вино пахнет так соблазнительно…

– Немножко, пожалуйста.

Он наливает мне совсем чуть-чуть. Вино тёмно-рубинового цвета, играет в свете угасающего дня. Аромат окутывает меня – ягоды, травы, что-то древнее, земляное, словно сама крымская земля поделилась с этим напитком своей силой.

Я делаю маленький глоток. Вкус взрывается на языке – терпкий, насыщенный, с долгим, тёплым послевкусием, которое разливается по телу приятным теплом.

– Ого… – вырывается у меня. – Сильное. И вкусное.

Он удовлетворённо улыбается, и в этой улыбке есть что-то такое, от чего у меня замирает сердце.

– Самодел. Из нашего винограда. – Он присаживается рядом со мной на песок – не близко, но и не так уж далеко. Достаёт сигарету, прикуривает. Запах табака смешивается с морским бризом, с ароматом вина, создавая какой-то особенный, почти магический коктейль.

– Понравилось наблюдать, как мы дерёмся?

– Да! – отвечаю я искренне, чувствуя, как вино добавляет смелости моим словам. – Это так… красиво. Динамично. Вы играете потрясающе.

Он усмехается, и в этой усмешке есть что-то мальчишеское, совсем не похожее на его обычное сдержанное выражение лица.

– Стараюсь не отставать от молодёжи. Да и… – он делает затяжку, глядя на тлеющий кончик сигареты, – здесь я отдыхаю. По-настоящему.

Ребята шумят неподалёку, смеются, делясь впечатлениями от игры. Их голоса доносятся до нас, словно из другого мира. А мы сидим чуть в стороне, в наступающих сумерках, в нашем маленьком мирке, где есть только он, я и море, которое шепчет свою вечную песню.

Вино согревает изнутри, разливается приятной тяжестью. Я ощущаю присутствие Ивана Андреевича физически – тепло, исходящее от его тела, его спокойное дыхание, запах табака и моря, смешанный с пряным ароматом его кожи.

В голове немного кружится – то ли от вина, то ли от близости этого человека, то ли от всего происходящего. Мысли становятся тягучими, словно мёд, а сердце бьётся чаще обычного.

– Катя говорила… что мама… – начинаю я осторожно, словно ступаю по тонкому льду. Каждый звук кажется слишком громким в этой вечерней тишине. – Что она… три года назад…

Он не отвечает сразу. Делает глоток вина – глубокий, медленный, словно проглатывая вместе с ним боль. Шумное глотание эхом отдается в моей груди.

– Да. Рак, – его голос звучит ровно, но в нём появляется та особая, гранитная твёрдость, которая бывает только у тех, кто прошёл через ад и пытается оправиться. – Быстро всё произошло. Не успели даже опомниться…

– Мне очень жаль, – шепчу я, чувствуя, как к горлу подступает ком.

Он молчит, глядя куда-то в темнеющее море, где волны накатывают на берег, словно пытаясь унести с собой его боль.

– Жизнь идёт, Ксения. Как эти волны. Накатывает, откатывает. Ничего не поделаешь, – он поворачивается ко мне, и в полумраке его лицо кажется высеченным из камня. – Главное – не застрять в откате. Продолжать идти вперёд. Хотя бы ради тех, кто остался. Ради Кати.

В его словах нет ни капли жалости к себе. Только принятая, выстраданная правда и огромная внутренняя сила. Я испытываю острое желание прикоснуться к его руке, утешить, но вместо этого сжимаю пальцы на коленях до боли.

– Катя… она ещё не оправилась, – говорю я тихо, глядя на тлеющий огонёк в его руках. – Она очень скучает по маме.

– Знаю, – вздыхает он, и дым от сигареты вьётся призрачной лентой в воздухе. – Она злится на весь мир. Особенно на меня. Думает, я должен страдать вечно. Обижается, что живу, чем-то продолжаю заниматься – волейболом вот, например, чем-то новым увлекаюсь. – В его голосе слышится горькая ирония. – Но я живой человек, Ксения. У меня одна жизнь, которой и без того осталось не так уж и много. И я не хочу прожить её остаток в вечном трауре. Это просто жизнь. И так случается.

Его слова повисают в воздухе тяжёлыми грозовыми тучами. Откровенные, болезненные, сказанные почти незнакомой девушке. В этой откровенности есть что-то интимное. Доверие? Или отчаянная потребность быть услышанным без осуждения?

Я не знаю, что сказать. Просто слушаю шум прибоя и его дыхание, смешанное с запахом моря и табака.

Не знаю, сколько мы так сидим – время словно остановилось в этой вечерней тишине. Потом он встаёт, отряхивая песок с шорт, и его движения кажутся мне слишком резкими.

– Пора. Ребят нужно разгонять, да и нам пора домой. Завтра рано вставать – мне нужно к Кате заехать с утра.

Я пытаюсь встать, чувствуя лёгкое головокружение от вина и онемение в затекших от долгого сидения ногах. Иван Андреевич протягивает руку, чтобы помочь мне подняться. Его ладонь – горячая, шершавая, сильная – охватывает мою руку. Я задерживаю свою ладонь в его чуть дольше, чем нужно. Наши глаза встречаются в темноте, и в его взгляде я вижу что-то… тёплое, вопросительное, почти уязвимое.

На мгновение время замирает. А потом он отпускает мою руку и поворачивается к ребятам.

– Всё, команда, закончили на сегодня! – его голос звучит твёрдо, уверенно. – Завтра встречаемся в то же время.

Мы уходим с пляжа первыми, оставляя позади шумные разговоры команды. Дорога домой проходит в тишине, но это уже другая тишина – не неловкая, а… насыщенная. Полная невысказанных мыслей, невысказанных чувств, какого-то нового понимания между нами.

Я смотрю в окно на мелькающие огни, чувствуя вкус вина на губах и тепло его прикосновения на руке. Ветер играет с моими волосами, принося с собой запах моря и соли.

Этот вечер изменил что-то. Нет, он – всё ещё Иван Андреевич: недоступный, запретный отец моей подруги, мужчина вдвое старше, а я – до сих пор всего лишь я: двадцатилетняя подружка его дочери, по глупой случайности застрявшая у него в гостях. Но этот вечер на пляже, этот разговор за вином изменили что-то. Разорвали невидимую грань, которая существовала между нами, размыли границы дозволенного.

Я не знаю, хорошо это или плохо. Знаю только, что назад пути уже нет.

Глава 4. Иван

Катя выглядит лучше. Её лицо уже не такое бледное, хотя тени под глазами всё ещё напоминают о пережитой операции. Она жуёт яблоко, которое я привёз сегодня, и привычно жалуется на больничную скуку. Я слушаю её, киваю, поддакиваю, стараясь быть тем самым внимательным и заботливым отцом, каким должен быть. Но мои мысли… Они где-то далеко отсюда. В доме. С ней.

– Пап, ты меня слушаешь? – Катя хмурится, прерывая поток моих размышлений.

– Конечно, доча. Про доктора Алексеева, который вечно опаздывает. Продолжай, – отвечаю я, пытаясь сосредоточиться на её словах.

Она вздыхает, отбрасывая огрызок яблока в урну:

– Да ладно. Всё равно ты сегодня какой-то… отстранённый. Ксюша как? Не скучает без меня?

Мышцы спины напрягаются помимо воли. В голове проносятся образы вчерашнего вечера: она, сидящая на песке, аромат вина, смешивающийся с запахом моря, её искренний восторг от игры.

“Она прекрасно проводит время. Со мной. На пляже. Смотрит игру. Пьёт моё вино”, – проносится в мыслях.

– Нормально. Держится молодцом. Вчера на тренировку ходила, смотрела, – отвечаю сдержанно.

– На твою? – Катя фыркает, приподнимая бровь. – Ну и ну. Она же в искусстве копается. Что она в волейболе поняла?

“Больше, чем ты думаешь”, – мелькает мысль. Но вслух произношу:

– Заинтересовалась. Задавала вопросы. Умная девчонка.

Дочь смотрит на меня прищурившись. Её взгляд – как сканер, проникающий в самую глубину души. Дочери всегда чувствуют фальшь. Особенно моя.

– Умная, да, – соглашается она, но в её тоне слышится что-то… оценивающее. – Только ты с ней не очень-то занудствуй, пап. Не пугай её своими тренерскими нотациями. Она приехала отдыхать, а не лекции слушать.

Я выдавливаю улыбку, стараясь выглядеть естественным:

– Обещаю сильно постараться.

Оставшееся время визита я чувствую себя актёром, отвратительно исполняющим свою роль. Катя говорит о планах на выписку, о вечеринке, которую хочет устроить, о своих друзьях, с которыми мечтает познакомить Ксюшу. Каждое упоминание её имени – как острый нож, вонзающийся в сознание.

В моей голове – не больничная палата, а дом. Воспоминания накатывают волнами: её смех за завтраком, сосредоточенное лицо, когда она слушала меня на пляже, босые ноги на тёплой террасе. И чувство вины накрывает с новой силой – вины перед Катей, перед памятью Ольги.

Но сильнее вины – это странное, нарастающее влечение. Оно пугает своей неожиданностью и силой, словно волна, подхватившая тебя и несущая неведомо куда. Я пытаюсь бороться с этими чувствами, но, кажется, чем больше я пытаюсь загасить их в зародыше, тем они становятся только сильнее.

За окном палаты мелькают деревья, их зелёные кроны качаются от ветра. Солнце пробивается сквозь жалюзи, рисуя на стенах золотистые полосы. А я всё думаю о ней. О том, как она улыбается, как смеётся, как внимательно слушает. Я всеми силами стараюсь сосредоточиться на визите к дочери, но мои собственные мысли никак не хотят возвращаться к реальности больничной палаты.

Когда я ухожу, Катя провожает меня внимательным взглядом. Она что-то подозревает, я чувствую это. Но не может понять, что именно. А я… я и сам не могу понять, что со мной происходит. Словно старая жизнь столкнулась с новой, и теперь они борются внутри меня за право существовать.

Дома пахнет свежесваренным кофе и чем-то ещё – чем-то неуловимо домашним, уютным. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь кружевные занавески, рисуют на стенах золотистые узоры. На кухне царит особая атмосфера – атмосфера утренней свежести и спокойствия.

Ксения стоит у раковины, моет посуду после завтрака, который я оставил для неё на плите. Её лёгкий сарафан, завязанный на шее, подчёркивает стройную фигуру. Спина открыта почти до талии, и солнечный зайчик прыгает по её позвоночнику, облизывая тёплыми мазками идеальную кожу и тонкие, словно бусины, позвонки.

– Я вернулся, – говорю громко, отводя взгляд к кофемашине, чтобы ненароком не выдать своих эмоций.

– Здравствуйте! Как Катя? – она оборачивается, вытирая руки о полотенце. Её лицо светится искренней заботой. В этом нет ни капли наигранности – она действительно переживает за подругу. От этого мне становится ещё тяжелее.

– Лучше. Ноет, что скучно. Ждёт выписки, – отвечаю я, наливая кофе. Рука чуть дрожит, выдавая моё внутреннее напряжение.

“Соберись, Андреич”, – мысленно приказываю себе.

– Я сегодня хотела сходить в город, – говорит Ксюша, приближаясь. – Посмотреть старую часть. Может, сувениры какие Кате привезти, поднять настроение. Вы не подскажете, куда лучше?

Я поворачиваюсь к ней. Она стоит слишком близко. Чувствую лёгкий аромат её шампуня – свежий, как морская волна ранним утром, с нотками арбуза. Этот запах будоражит воображение, рисуя картинки, какие я не должен представлять. Как она, нагая, на рассвете медленно входит в воду…

– Я… я могу вас свозить, – слышу словно со стороны свой голос, и он звучит нормально. Почти. – Если хотите. У меня как раз дела в городе. И вам покажу места, куда туристы редко забираются.

Её глаза расширяются от искреннего восторга.

– Правда? Это было бы замечательно! Только… если вам будет несложно…

– Не сложно, – отвечаю я резче, чем планировал. – Давайте только кофе допью.

Пока пью, чувствую её взгляд на себе – изучающий, любопытный. Что она видит? Седого тренера? Отца своей подруги? Или… мужчину? Эта мысль заставляет сердце биться чаще, разгоняя кровь по венам.

“Опасная игра, Иван. Очень опасная”, – шепчет внутренний голос.

Дорога в город превращается в настоящую экскурсию. Я показываю ей смотровые площадки, рассказываю истории полуострова, его улочек и домов. Делюсь легендами о греках и генуэзцах, о войне и мире. Она слушает, затаив дыхание, задаёт умные, небанальные вопросы.

Мы стоим на вершине холма, где ветер играет с нашими волосами, а внизу расстилается бухта – словно драгоценный камень в оправе скал. Но я не смотрю на знакомый пейзаж – я смотрю на её лицо. На нём отражается чистая, безудержная радость открытия. Она ловит мой взгляд и улыбается – открыто, искренне, без тени смущения или расчёта.

Эта улыбка заразительна. Я улыбаюсь в ответ, и в этот момент чувство вины отступает, утопая в простом человеческом счастье быть здесь и сейчас. С ней. Рядом.

В воздухе витает аромат моря, смешанный с запахом цветущих деревьев. Птицы поют свою утреннюю песню, а солнце медленно поднимается всё выше, заливая мир золотым светом. И в этот момент кажется, что весь мир остановился, чтобы мы могли насладиться этим мгновением вдвоём.

Мы идём по старым улочкам, залитым знойным светом. Пахнет едой, выпечкой, люди торопятся по своим делам, но мы неспешно бредём по городу, изредка останавливаясь то тут, то там, когда Ксения хочет сделать фото.

– Спасибо, Иван Андреевич, – говорит она неожиданно, её тихий голос звучит особенно нежно в этой старинной атмосфере. – Я бы никогда сама этого не увидела. И не узнала.

– Зовите меня просто Иван, – слышу я свои слова, которые словно вырываются из глубины души, минуя разум. – Андреич – это для команды и Кати. А здесь… – я делаю широкий жест, охватывая взглядом старинные стены, бескрайнее море и безоблачное небо. – Здесь я просто Иван.

Она останавливается, поворачивается ко мне. Её глаза – огромные, синие, как два бездонных озера чистейшей горной воды, в которых отражается весь мир.

– Хорошо… Иван, – произносит она моё имя осторожно, словно пробуя его на вкус. Оно звучит на её устах… по-новому. Нежно, почти интимно.

– Тогда и вы меня зовите просто Ксюша, – предлагает она. – Полностью как-то… официально.

В горле пересыхает. “Ксюша”. Простое имя, но сказанное здесь и сейчас, оно кажется особенным, почти запретным.

– Хорошо, Ксюша, – отвечаю я, чувствуя, как голос становится хриплым. – Пойдёмте. Покажу вам одно местечко, где делают лучший кофе в городе.

Мы идём рядом. Её плечо иногда почти касается моего локтя. Каждое такое мимолетное прикосновение – как электрический разряд, проходящий сквозь всё тело.

Маленькая кофейня прячется в тени старинной арки. Старый грек Николай, хозяин заведения, встречает нас как давних друзей. Мы заказываем кофе по-гречески – густой, сладкий, с плотной пенкой.

За столиком у окна время теряет свою власть. Мы говорим уже не об истории – о жизни. О Москве, о её учёбе, о моём спортивном прошлом, о книгах, о музыке. Я ловлю себя на том, что смеюсь над её шутками, рассказываю вещи, о которых молчал годами. О том, как боялся первого выхода на тренерский мостик. О том, как Ольга смеялась над моей серьёзностью…

“Ольга”.

Это имя повисает в воздухе, словно внезапная грозовая туча, взявшаяся из ниоткуда. Ксюша замолкает, смотрит на меня с искренним сочувствием.

– Она была… особенной? – спрашивает она тихо.

– Да, – отвечаю я просто. – Солнечной, как Катя. Только спокойнее. Она умела гасить мои бури. – Делаю глоток остывшего кофе, чувствуя горечь на языке. – После неё осталась оглушительная тишина и огромная пустота.

– А вы пытались… – она запинается, – встретить кого-то ещё?

Вопрос прямой, неожиданный. Я смотрю в её глаза – в них не праздное любопытство, а глубокое понимание, готовность слушать. И интерес. Личный.

– Нет, – отвечаю честно. – Не было ни сил, ни желания. Катя, можно сказать, была ещё подростком, злилась, замыкалась. Работа… работа спасала. До сих пор спасает.

– А сейчас? – шепчет она. Её голос едва слышен над шумом кофемашины.

Я смотрю в её синие глаза – глубокие, как море в этой бухте. И понимаю, что ответ уже есть. Он витает в воздухе между нами с прошлого вечера на пляже. Он в её улыбке, в её смехе, в том, как она смотрела на меня во время игры. Он здесь, в этой кофейне, в её вопросе.

– Сейчас… – начинаю я, но не могу закончить. Не могу сказать это вслух. Не здесь. Не сейчас.

“Сейчас есть ты, Ксюша. И эта тишина в доме больше не пугает. Она наполняется твоим присутствием”, – эти слова так и остаются невысказанными.

Телефон разрывается от звонка, вырывая меня из зыбкого мира чувств и эмоций. На экране – фотография Кати. Я вздрагиваю, словно пойманный с поличным преступник. Пальцы дрожат, когда принимаю вызов.

– Пап, когда приедете? – голос дочери звучит так обыденно, так по-детски, что сердце сжимается от боли. Я обещаю, что скоро мы навестим её.

– Нам пора, – говорю я Ксюше, резко поднимаясь из-за уютного столика. Мой голос снова становится тренерским, отстранённым, чужим. – Катя ждёт.

Она молча кивает, доедая свою пышку. Её лицо становится серьёзным, словно она вдруг повзрослела на несколько лет. В её глазах я читаю понимание – понимание моего обрыва, моей нерешительности, моих страхов. Там нет обиды, только тихая печаль и принятие.

Дорога до больницы тянется бесконечно. Прежняя лёгкость, витавшая между нами, словно рассеялась в воздухе. Между нами вырастает невидимая стена – стена долга, вины, страха перед последствиями. Я смотрю на дорогу, но вижу только её лицо в кофейне, когда она спросила: “А сейчас?” Вижу печаль в её глазах сейчас. И чувствую, как что-то важное, хрупкое, только начавшее прорастать, даёт трещину из-за моей трусости, моего страха перед правдой, перед Катей, перед самим собой.

Визит к дочери превращается в пытку. Я вынужден удерживать взгляд подальше от Ксюши, не могу ответить на невинный вопрос дочери: “А чем вы занимаетесь, пока я здесь бока отлёживаю?” Наконец не выдерживаю и, сославшись на срочный звонок, покидаю палату. А потом меряю пространство коридора размашистыми шагами, предоставляя девочкам возможность посудачить без моего участия.

Обратная дорога кажется ещё более напряжённой. Я смотрю на закатные лучи, тонущие в море, а вижу солнечные блики в её волосах на утёсе. Стискиваю руль до побелевших костяшек, чувствуя, как Ксюша судорожно вздыхает рядом. Чувствует ли она это напряжение? Понимает ли его значение?

Дом встречает нас привычной тишиной, но теперь она кажется громче любого крика. В этой тишине слышится немой вопрос: “Что дальше, Иван? Куда ты поведёшь эту лодку?”

Я не знаю ответа. Знаю только, что плыть против течения становится всё труднее, а течение это – не просто метафора. Оно состоит из вины перед дочерью, памяти о жене, страха потерять всё, что имею. И желания, которое становится всё сильнее с каждым мгновением.

В полумраке гостиной тени кажутся длиннее обычного, а часы тикают слишком громко, отсчитывая уходящие секунды нерешительности. И я понимаю, что рано или поздно придётся сделать выбор. Только вот готов ли я к его последствиям?

Глава 5. Ксюша

Дни тянутся медленно, словно тягучая смола старых крымских сосен, оставляя за собой липкий след в душе. Солнце поднимается над морем, окрашивая волны в расплавленное золото, а я всё чаще ловлю себя на мысли, что каждый день здесь наполнен для меня особым смыслом.

Катя идёт на поправку, и мы общаемся по телефону сотни раз в день. Её голос звучит всё бодрее, но в глазах, когда она смотрит на меня через экран смартфона или когда я сижу рядом с её больничной койкой, иногда проскальзывает что-то тревожное, настороженное. Или это лишь плод моего воображения?

Я стараюсь рассказывать ей о прогулках, о пляже, но опускаю детали. Молчу о том, как Иван – теперь уже просто Иван – смеялся сегодня утром над моими кулинарными неудачами, когда я жутко пересолила омлет. Как он поправил слетевшую с плеча бретельку моего сарафана, когда мы шли по рынку, и его пальцы на секунду коснулись моей кожи, оставив огненный след. Как мы молча смотрели на закат вчера с террасы, и это безмолвие было громче любых слов.