Подруга дочери. Ветер перемен

Подруга дочери. Ветер перемен

Глава 1. Ксюша

Солнце нещадно палит, словно пытается выжечь все воспоминания о серых московских буднях. Его лучи, острые как лезвия, пробиваются сквозь редкие кроны привокзальных деревьев, рисуя на перроне тысячи солнечных зайчиков, которые “скачут” от малейшего дуновения знойного ветерка. Я стою на перроне маленькой крымской станции, зажмурившись, и глубоко вдыхаю воздух – терпкий, пьянящий коктейль из морской соли, дорожной пыли и сладкого аромата цветущих кустов, что растут вдоль путей.

Мини-платье липнет к разгорячённому телу, сандалии обжигают ступни, а сумка кажется неподъёмной ношей. Но всё это мелочи по сравнению с тем, что я наконец-то здесь – в Крыму!

– Ксюш! Я тут! – доносится звонкий голос, и я вижу среди толпы её – Катю, мою подругу, её рыжие кудри горят в лучах солнца ярче моего выгоревшего блонда, мгновенно привлекая моё внимание.

Протискиваясь сквозь толпу встречающих и провожающих, подталкивая перед собой чемодан, я наконец добираюсь до неё. Мы обнимаемся, смеясь и кружась, и я улавливаю знакомый с детства запах предстоящего отпуска – крема для загара и беззаботности.

– Доехала нормально? – спрашивает Катя, отстраняясь и подхватывая одну из моих сумок.

– Если считать нормальным пять часов в плацкарте с кричащим младенцем и бабушкой, которая всё время пыталась меня накормить пирожками… то да, просто идеально! – смеюсь я. – Но теперь я здесь! И это главное!

Мы выходим из здания вокзала, и у меня перехватывает дыхание. Море! Оно раскинулось передо мной во всей своей величественной красе – бескрайняя синева, сливающаяся с небом на горизонте. Зелёные холмы, усыпанные белыми и рыжими крышами домов, словно игрушечными, раскинулись до самого горизонта. Воздух здесь особенный – густой, солёный, пьянящий, он проникает в лёгкие, кружит голову и заставляет сердце биться чаще.

– Папа нас ждёт у машины, – говорит Катя, направляясь к старенькой, но ухоженной вольво.

У открытой водительской двери стоит он – Иван Андреевич. Тот самый, которого я видела пару раз на родительских собраниях в универе. Но здесь, в Крыму, он совершенно другой. Не строгий преподаватель в костюме, а… мужчина. Высокий, подтянутый, в простой белой футболке, которая обрисовывает мощные плечи и бицепсы. Седые пряди на висках только подчёркивают его смуглую, загорелую кожу и пронзительные серые глаза, которые сейчас изучают меня с каким-то особым вниманием.

– Ксения, здравствуйте, – его голос низкий, бархатистый, как море в штиль, но с металлическим оттенком. Он протягивает руку. Его рукопожатие твёрдое, тёплое. – Рады, что приехали. Закидывайте вещи.

– Здравствуйте, Иван Андреевич. Спасибо за приглашение, – лепечу я, чувствуя, как предательский румянец заливает щёки.

Он просто помогает загрузить сумку и чемодан в багажник, а моё сердце колотится как сумасшедшее.

“Ксюша, соберись! Это отец твоей подруги! Тренер! Ему лет сорок пять, а тебе всего двадцать!” – кричит внутренний голос. Но его слова тонут в волне внезапного смущения и… интереса?

Я украдкой бросаю взгляд на его руки – сильные, с выступающими венами, на то, как уверенно он двигается, как солнце играет на его загорелой коже. И в этот момент понимаю – Крым встретил меня не только морем и солнцем, но и чем-то гораздо более волнующим.

Дорога до их дома – это отдельное приключение. Извиваясь серпантином, машина взбирается всё выше по горным склонам. За окном мелькают головокружительные виды: изумрудные долины, утопающие в дымке моря, величественные скалы, покрытые плащом из виноградников, и крошечные домики, словно прилепившиеся к склонам. От этой неземной красоты перехватывает дыхание, хочется остановить время, запечатлеть каждый момент в памяти.

Катя, не умолкая ни на секунду, рассказывает о местных достопримечательностях, пляжах, тусовках, тараторит о том, как здоровы мы проведём время. Её звонкий голос с гулом ветра из открытых окон, а энтузиазм заразителен. Я невольно поддакиваю, хотя мыслями всё время возвращаюсь к водителю. Иван Андреевич ведёт машину с уверенностью человека, который знает каждую выбоину на этом пути. По большей части он молчит, лишь изредка вставляя короткие реплики или отвечая на вопросы дочери. Его сильные руки уверенно держат руль, а профиль в зеркале заднего вида кажется высеченным из мрамора: сильная линия скулы, решительный подбородок, сосредоточенный взгляд, устремлённый вперёд.

“Стоп, Ксения! Что с тобой происходит?” – одергиваю я себя, но взгляд то и дело возвращается к его отражению.

И вот мы на месте. Их дом… Он не просто у моря – он возвышается над ним. Небольшое строение утопает в буйной зелени: виноградные лозы карабкаются по стенам, розовые кусты пылают яркими красками, а какие-то диковинные южные растения источают пряные ароматы. Терраса, увитая цветущими лианами, открывает потрясающий вид на бескрайнюю морскую синеву. Воздух здесь особенный – гудит от пчелиного гула, трещит стрекотанием цикад и пропитан свежим ароматом моря.

– Вот твоя комната! – Катя распахивает дверь, и я замираю от восторга. Светлая, воздушная комната с кроватью под белым балдахином, который колышется от морского бриза. Французское окно открывает потрясающий вид на сад и мерцающее море вдали.

– Кать, это просто нереально красиво! – не могу сдержать восхищения, подбегая к окну. Сквозь кружево листьев виднеется морская гладь, а в воздухе разливается пьянящий аромат олеандра, смешанный с солёными брызгами.

– Папа! – кричит Катя, высунувшись в окно. – Мы сейчас переоденемся и на пляж, хорошо? Я хочу показать Ксюше нашу бухточку!

– Хорошо, – доносится снизу глубокий голос Ивана Андреевича. – Только быстро. У меня вечером тренировка.

Пока мы переодеваемся в купальники, я ловлю себя на том, что моё новое бикини вдруг кажется слишком вызывающим, слишком ярким для этого райского места. Катя щебечет без умолку: рассказывает о местных парнях, дискотеке у маяка, строит грандиозные планы на отпуск. А я киваю, улыбаюсь, но мысли куда-то уносятся.

Этот дом… Этот потрясающий вид… Этот загадочный Иван Андреевич… Лёгкое чувство тревоги переплетается с предвкушением чего-то нового, неизведанного. Что-то определённо начинается. Что-то, что может изменить всё.

Или это просто игра моего воображения под южным солнцем?

Только мы спускаемся по лестнице, как Катя вдруг замирает, её лицо резко бледнеет, словно кто-то выкрасил его мелом. Она хватается за правый бок, и её лицо искажает мучительная гримаса боли.

– Ой… – вырывается у неё тихий стон, в котором слышится настоящий ужас. – Что-то стрельнуло…

– Кать? Что случилось? – я бросаюсь к ней, сердце начинает колотиться как сумасшедшее, в голове туман.

– Не знаю… Резко так… в правом боку… – она сгибается пополам, и я вижу, как на её лбу выступают капельки пота, как они стекают по виску, оставляя солёные дорожки.

Иван Андреевич, услышав шум, мгновенно появляется из кухни. Его реакция молниеносна – он сразу оценивает ситуацию, его профессиональный взгляд мгновенно сканирует состояние дочери.

– Катя? Где болит? – его голос резкий, командный, в нём слышится сталь и решительность. Он подхватывает дочь под руку, не давая ей упасть. Боль настолько сильная, что она буквально не может стоять прямо, её тело содрогается от спазмов.

– Пап… очень больно… – её голос дрожит, срывается, в нём слышится настоящая паника, когда она показывает отцу рукой на больную область.

– Скорее всего, аппендицит, – мгновенно ставит диагноз Иван Андреевич, и его лицо становится каменным, непроницаемым. – Нужно в больницу. Сейчас. Ксения, возьмите её сумку, там паспорт и полис должны быть. Быстро!

Суматоха охватывает всё вокруг. Время словно замедляется, а потом несётся вскачь. Скорую ждать некогда – каждая секунда на счету. Иван Андреевич почти несёт Катю к машине, его движения точны, расчётливы, в них нет ни капли сомнения. Я бегу следом, роняя сандалии, хватая её сумку, не чувствуя, как песок впивается в босые ступни. Тревога сжимает горло стальными тисками, вырывая воздух из лёгких. Всего час назад был восторг, предвкушение прекрасного отдыха, а теперь – леденящий душу страх.

В приёмном отделении больницы всё происходит с молниеносной скоростью. Врачи подтверждают подозрения Ивана Андреевича – острый аппендицит. Нужна срочная операция. Катю увозят на каталке, она бледная, испуганная, её пальцы судорожно сжимают мою руку.

– Я с тобой, Кать, я здесь, – шепчу я, но мои слова кажутся такими беспомощными, такими ничтожными перед лицом этой боли.

Дверь в операционную закрывается с глухим стуком, отсекая нас от Кати. Я остаюсь в холодном, пахнущем антисептиком и страхом коридоре с Иваном Андреевичем. Он стоит у окна, смотрит в вечерние сумерки, его спина напряжена, словно натянутая струна, кулаки сжаты до побелевших костяшек. Я чувствую себя чужой, лишней, нелепой в своём ярком сарафане поверх купальника, который ещё час назад казался таким праздничным и беззаботным.

В голове крутятся мысли, одна страшнее другой. Что, если… А вдруг… Как она там сейчас… А он… Как ему сейчас тяжело… Его дочь… В операционной… Под ножом…

Тишина коридора давит на уши, каждый вздох кажется слишком громким, каждый шорох – предвестником чего-то страшного. Время тянется медленно, как патока, каждая минута длится вечность, каждая секунда – маленькая смерть.

И в этой тишине я чувствую, как рушатся все мои прежние представления о жизни, о том, что действительно важно, о том, как хрупка и непредсказуема судьба. И как даже самые лучшие планы могут не осуществиться из-за независящих от нас обстоятельств.

– Иван Андреевич… – начинаю я, голос предательски дрожит, выдавая моё смятение. – Я… я, наверное, поеду домой. В Москву. Не хочу вас стеснять… Вам и без меня сейчас тяжело.

Он резко оборачивается. Его серые глаза, обычно такие проницательные и сдержанные, сейчас полны усталости и чего-то ещё… тревоги? Но голос, когда он говорит, твёрдый, почти приказной:

– Категоричное “нет”, Ксения. Вы никуда не едете. Катя вас ждала, она будет расстроена, если вы уедете. Да и… – он делает паузу, смотрит на меня прямо, и в его взгляде что-то меняется. – Вам тоже нужен отдых. А в пустом доме сейчас будет слишком тихо. Оставайтесь. Пожалуйста. Считайте наш дом своим домом.

Он говорит “пожалуйста”, но в его тоне нет места для возражений. И в этом “слишком тихо” я слышу его собственную, невысказанную тревогу. Я замираю, чувствуя, как внутри борются противоречивые чувства. Уехать? Или остаться? Остаться здесь, в этом доме над морем, с этим невероятным, строгим, харизматичным мужчиной, отцом моей подруги, пока она в больнице? Сердце снова начинает биться чаще. От страха? Или от чего-то другого?

В его присутствии я чувствую себя маленькой и беззащитной, но в то же время появляется странное ощущение защищённости. Его авторитет, его уверенность действуют на меня как магнит. Я тяжело сглатываю ком, вставший в горле от внезапного волнения, и киваю, чувствуя, как предательски горят щёки.

– Хорошо. Я останусь. Если вы уверены, что я не помешаю.

Он чуть заметно улыбается уголками губ. Это почти невидимое движение, но оно меняет всё его лицо, делает его моложе, теплее, человечнее. В этой улыбке есть что-то обезоруживающее, что-то, что заставляет меня забыть о своих сомнениях.

– Не помешаете. Спасибо, Ксения.

В этот момент из операционной выходит хирург. Его уверенный вид и спокойный тон приносят облегчение. Операция прошла успешно. Катя в порядке, но ей нужно провести несколько дней в больнице. Мы облегчённо вздыхаем, обмениваемся взглядами, полными благодарности и облегчения. Кризис миновал.

Но моё личное смятение только начинается. Что меня ждёт в этом доме, полном солнца, моря и… его присутствия?

Мысли путаются, сердце то замирает, то начинает биться чаще. Я чувствую себя как на краю обрыва – страшно и волнующе одновременно. Этот дом, этот мужчина, эта ситуация – всё это кажется началом чего-то нового, неизведанного, что может изменить мою жизнь.

Воздух в коридоре кажется густым от напряжения, а где-то глубоко внутри меня проклёвывается росток новых, только зарождающихся чувств. Вечерние сумерки за окном сгущаются, превращая море в тёмную бездну, а в моей душе бушует настоящий шторм эмоций и противоречий.

Глава 2. Иван

Тишина. Привычная, гулкая, словно эхо в пустой пещере. Она давно уже поселилась в доме, и я сроднился с ней. Но после вечера в больнице, после практически бессонной ночи, после выброса адреналина и страха за Катю эта тишина в доме давит на виски, заставляет сердце биться чаще. Я стою на террасе, пью крепкий, насыщенный чёрный кофе и смотрю на море. Сегодня оно спокойное, как зеркало, отражающее безоблачное небо. Но под глянцевой, безмятежной поверхностью – невидимые глазу течения, которые всегда есть в морской глубине. Совсем как в жизни.

Катя прооперирована, всё хорошо. Но мысль о том, что могло быть иначе… Нет, нельзя. Надо держать себя в руках. Всегда. Тренерская привычка – контроль над ситуацией, над телом, над эмоциями.

И тут – она. Ксения. Одногруппница и подруга Кати. Блондинка с тонкими чертами лица, хрупкая, как тростинка, но с каким-то внутренним огоньком в глазах, который я заметил ещё на вокзале. И теперь она здесь, одна, в моём доме, из-за внезапного аппендицита дочери.

Я слышу осторожные шаги на лестнице. Она спускается. Я не оборачиваюсь сразу, даю ей время осмотреться. Слышу её лёгкий вздох восхищения при виде утра над морем. Потом шаги приближаются.

– Доброе утро, Иван Андреевич.

Оборачиваюсь. Она в просторной футболке и коротких шортах, босые ноги едва заметно переступают по прохладной каменной плитке. Периодически она поджимает пальцы от холода, но не решается сдвинуться с места. Волосы, светлые, как пенька, растрёпаны после сна. Глаза ещё немного сонные, но широко открытые, голубые, как крымское небо в полдень.

– Доброе утро, Ксения. Выспались? – голос звучит ровнее, чем я чувствую внутри. Этот дом теперь полон её присутствия – лёгкого, ненавязчивого, но такого заметного.

– Да, спасибо. Комната чудесная. А вид… – она подходит к перилам, становится совсем близко ко мне, опирается, смотрит вдаль. Солнце играет в её волосах, создавая вокруг головы золотистый ореол. – Просто дух захватывает. Как Катя чувствует себя?

– Хорошо. Звонила утром. Ноет, конечно, просится домой. Но врачи говорят, минимум пять дней. – Делаю глоток кофе. Горечь бодрит, помогает собраться с мыслями. – Голодны? Я как раз собирался завтракать.

Она оборачивается, улыбается. Улыбка у неё светлая, чуть смущённая, искренняя.

– Очень. Чем так вкусно пахнет?

– Омлетом. – отвечаю просто. – С местными травами и сыром. Идёмте.

Кухня залита солнечным светом, который проникает через большие окна с ажурными занавесками, создавая причудливые узоры на полу. На столе уже стоит тарелка с нарезанными помидорами, огурцами, зеленью. И большой кувшин свежевыжатого сока, аромат которого наполняет комнату.

– Присаживайтесь, – указываю на стул, стараясь скрыть волнение. – Кофе? Чай? Сок?

– Сок, пожалуйста. Спасибо.

Её голос звучит так мягко, так по-домашнему, что я на мгновение забываю, где нахожусь. В этом доме, который так долго был наполнен присутствием одной лишь Кати, теперь есть кто-то ещё. Кто-то, кто приносит с собой свежесть и лёгкость, кто-то, кто заставляет моё сердце биться чуть быстрее.

Я наливаю ей сок, стараясь не смотреть на её руки, на то, как она держит стакан, на её тонкие запястья. Мысли путаются, и я ловлю себя на том, что слишком долго смотрю на неё. Быстро отворачиваюсь к плите, где шипит омлет, и делаю вид, что занят приготовлением завтрака.

В воздухе витает аромат моря, трав и чего-то неуловимо женского – может быть, её духов или шампуня. Этот запах смешивается с запахом готовящейся еды, создавая странную, почти интимную атмосферу.

Я чувствую, как напряжение уходит, сменяясь чем-то другим – тёплым, почти уютным. Но в то же время внутри меня растёт тревога. Что это значит? Почему присутствие этой девушки так влияет на меня? Ведь она – подруга Кати, годится мне по возрасту в дочери, и всё это ужасно неправильно.

Но я не могу не замечать, как она двигается, как улыбается, как её глаза светятся интересом, когда она осматривает кухню. И я ловлю себя на мысли, что хочу, чтобы этот момент длился вечно.

Наливаю себе ещё кофе из тяжёлого стеклянного кофейника. Тёмная жидкость льётся плавно, с тихим, успокаивающим бульканьем. Ставлю на стол сковороду с пышным омлетом, украшенным зеленью и кусочками сыра. И мы приступаем к завтраку.

Тихо. Только шум моря доносится снизу, разбиваясь о прибрежные камни и создавая успокаивающий ритм. Неловкость висит в воздухе, словно туман над водой. Ксюша ковыряет вилкой омлет, её движения неуверенны, будто она не знает, как себя вести. Я подхватываю помидор, нарезанный толстыми ломтиками, и решаю нарушить молчание.

– Катя много рассказывала о вас, – начинаю я, чтобы разрядить обстановку. – Говорит, вы отлично разбираетесь в истории искусств.

Она вздрагивает, словно пойманная на чём-то постыдном, и её щёки слегка розовеют.

– Ой, ну… Катя преувеличивает. Мне просто это нравится, вот и пошла учиться. Люблю картины. Старые мастера… – Она запинается, словно не зная, как продолжить. – А вы… Катя говорила, вы тренер по волейболу? Пляжному?

– Да. Уже лет двадцать, – улыбаюсь, чувствуя, как напряжение уходит. Легче говорить о привычном. – Вот здесь, на нашем пляже, и тренирую. Ребята местные, студенты. Энтузиасты.

– Это так здорово! – её глаза загораются искренним интересом, и в них появляется тот блеск, который я так ценю в людях. – А сложно это? Тренером быть?

Разговор оживляется. Она задаёт вопросы – умные, не поверхностные. Про методики, про психологию спорта, про работу с командой. Я удивлён. Студентка-искусствовед, а интересуется спортивной кухней. Рассказываю: про поражения, которые важнее побед. Про дисциплину. Про море, которое и друг, и соперник для пляжников.

Она слушает, подперев щёку рукой, не сводя с меня внимательного взгляда. Голубые глаза следят за каждым моим движением, за каждым словом. В них нет глупого обожания, как порой случается с молодыми девчонками на пляже, но есть настоящий интерес. Это… приятно. Неожиданно.

Завтрак проходит легко. Неловкость растворяется в разговоре о море, о Крыме, о Кате. Ксения смеётся над историей, как Катя в детстве боялась крабов, и её смех – звонкий, чистый – наполняет тишину дома, вытесняя тревогу за дочь. Я ловлю себя на мысли, что смотрю на неё не как на подругу дочери, а как на… интересного человека. Молодого, красивого, полного жизни.

И тут же срабатывает внутренний стоп-кран. “Иван, опомнись. Ей двадцать. Тебе сорок семь. Это подруга твоей дочери”.

После завтрака она предлагает помыть посуду, и я не возражаю. Сам иду в сад, где воздух пропитан ароматом цветущих роз и спелых абрикосов. Нужно проверить систему полива, собрать переспевшие фрукты. Работа – лучшее лекарство от ненужных мыслей. Солнце припекает спину, птицы щебечут в кронах деревьев, а море продолжает свой вечный ритм, словно напоминая о том, что жизнь продолжается, несмотря ни на что.

Через какое-то время слышу лёгкие, почти невесомые шаги на выложенной камнем дорожке. Оборачиваюсь. Ксения стоит под старой грушей, ветви которой склонились под тяжестью ещё зеленоватых, но уже налившихся соком плодов. Солнечные зайчики, словно озорные бабочки, прыгают по её лицу, по обнажённому плечу, создавая причудливый узор света и тени.

– Можно? – она указывает на груши, и в её голосе звучит искреннее любопытство.

– Конечно. Берите любые фрукты. Только осторожно, ветки хрупкие, – отвечаю я, стараясь не выдать своего волнения.

Она подходит ближе, тянется к низко висящей ветке. Футболка задирается, открывая идеально округлые полушария ягодиц, тонкую талию, гладкую кожу спины. Я отворачиваюсь, делая вид, что поправляю шланг, но боковым зрением всё равно замечаю каждое её движение. Вижу, как она срывает грушу, откусывает. Сок стекает по подбородку, оставляя блестящую дорожку. Она смеётся, вытирает его тыльной стороной ладони – простой, естественный жест, в котором столько жизни, молодости, чувственности, о которой она, кажется, даже не подозревает.

“Хватит, Андреич. Хватит”, – строго говорю себе, но глаза снова и снова находят её силуэт.

Она отходит к кустам малины, осторожно срывает ягоды, пробует. Закрывает глаза от удовольствия, и в этом жесте столько искренности, столько наслаждения простым моментом. Губы её блестят от сока, и я отворачиваюсь, но образ уже намертво отпечатывается в памяти.

В голове стучит набатом: “Она – гостья. Подруга твоей дочери, которая лежит в больнице. Ты – взрослый мужчина. Возьми себя в руки”.

– Вкусно? – слышу словно со стороны свой голос, который звучит почти нормально, хотя внутри всё бурлит.

Она оборачивается, улыбаясь во весь рот, с полной пригоршней малины, ягоды которой блестят, словно рубины.

– Это что-то невероятное просто! – с восхищением отвечает Ксения. – Такая сладкая, в Москве такую не найти! Хотите?

Подходит ближе, протягивает ладони. Я беру несколько ягод, и наши пальцы почти касаются. Её кожа кажется прохладной, почти ледяной на фоне полуденного зноя.

– Спасибо. Да, наше солнце делает своё дело, – отправляю ягоды в рот, и сладость взрывается на языке, смешиваясь со вкусом моря и южных трав. – Вечером, если хотите, можем сходить на пляж. Я тренировку провожу. Посмотрите, что такое настоящий пляжный волейбол.

Её глаза загораются, словно звёзды в ночном небе.

– Правда? – спрашивает она, и я киваю. – С удовольствием схожу!

– Хорошо. Сейчас я доделаю дела здесь, потом заедем в больницу к Кате. А вечером – на пляж.

Она кивает и, напевая что-то под нос, снова погружается в малиновые кусты, чьи листья шелестят от лёгкого ветерка. Я смотрю ей вслед, потом резко разворачиваюсь к шлангу, пытаясь сосредоточиться на работе.

Концентрация.

Контроль.

Никаких глупостей.

Но образ её, слизывающей малиновый сок с губ, упрямо стоит перед глазами, словно картина, которую невозможно стереть из памяти.

Этот дом внезапно перестал быть тихим. Он наполнился опасным, сладким ароматом молодости и чего-то ещё… чего-то, чего я не чувствовал очень давно. С тех пор как умерла Ольга.

Три года. Три года тишины и работы, где каждый день был похож на предыдущий, где боль притуплялась тренировками и заботами о дочери.

И вот теперь – этот ветерок перемен. Свежий, но тревожный. Я не знаю, что с этим делать. Не знаю, как справиться с этими чувствами, которые, словно морские волны, накатывают одна за другой, размывая привычную береговую линию моей жизни.

Глава 3. Ксюша

Визит к Кате одновременно и радостный, и тягостный.

Радостный – потому что видеть её здоровой, приходящей в себя, пусть и бледной, но уже шутящей над больничной кашей, это огромное облегчение. Её глаза всё так же искрятся, хотя в них появилась новая, серьёзная нотка. Она пытается держаться бодро, но я вижу, как ей тяжело.

Тягостный – потому что я чувствую себя ужасно виноватой. Она здесь, в этой казённой палате, с белыми стенами, среди пахнущих лекарствами простыней и скрипучих коек, а я… Я в её доме, в её гостевой комнате, наслаждаюсь крымским солнцем, морским бризом и… общением с её отцом. Эта мысль гложет меня, словно ржавый гвоздь, застрявший в сознании.

Я ловлю себя на том, что рассказываю ей про завтрак, про сад, и намеренно опускаю детали. Не упоминаю, как вкусно готовит Иван Андреевич, как его руки уверенно держат вилку, как он улыбается, рассказывая истории о волейболе. Не говорю о том, как легко с ним разговаривать, как его седые виски на солнце выглядят… привлекательно.

“Ксюша, ты предательница!” – шипит внутренний голос, пока я улыбаюсь Кате и слушаю её жалобы на врачей, на скучную больничную еду и на то, как ей не хватает свободы.

– Держись, Кать! Скоро домой! – обнимаю я её на прощание, стараясь звучать бодро, хотя внутри всё сжимается от чувства вины.

– Да уж… – она вздыхает, и в этом вздохе столько тоски по дому. – Ты там без меня не скучай. Папу только не замучай своими разговорами про Рембрандта, он этого не выносит, – усмехается она, не подозревая о том, как близко к истине она сейчас.

Я фальшиво смеюсь. Если бы она только знала, что мы с её отцом сегодня говорили – но вовсе не о Рембрандте, а о тактике блока в волейболе! И говорили весьма увлечённо, с горящими глазами, словно два единомышленника, нашедших общий язык!..

Дорога домой проходит в молчании. Иван Андреевич сосредоточен на дороге, его профиль словно высечен из камня, а я утопаю в своих мыслях, которые кружатся в голове, словно осенние листья в вихре ветра. Вина, вина, вина… И какое-то странное возбуждение от предстоящего вечера на пляже, которое я пытаюсь подавить, но оно всё равно пробивается сквозь все мои попытки.