Снег ослепляет дважды

Изольда вспомнила ботинок, показавшийся из-под ткани.

— Расскажите что-нибудь о себе, — попросила она.

Его брови поднялись, пальцы замерли.

— Что именно?

— Почему вы стали врачом?

Он откинулся на спинку стула.

Долго молчал.

— У нас во дворе жила собака, — наконец начал он. — Не наша. Приходила за объедками, спала возле сарая. Однажды её сбила телега. Задние лапы были раздроблены.

Изольда сжалась.

— Мне было одиннадцать. Я притащил её домой. Отец сказал не тратить лекарства — собака всё равно не сможет ходить, а к утру начнётся заражение.

— Вы его послушали?

— Нет.

— Спасли её?

Сократ посмотрел в сторону окна.

— Я просидел с ней всю ночь.

Он поднялся.

Изольда слышала, как он ходит по комнате, но теперь видела и движения: Сократ поправил штору, переставил кружку, проверил печь.

— Мой отец считал, что врач обязан уметь принимать решения, которые остальные слишком трусливы, чтобы принять, — продолжил он. — Я долго его ненавидел.

— А потом?

— Понял, что ненависть не делает человека неправым.

Он вышел.

Изольда осталась одна.

Собака могла выжить.

Могла умереть сама.

Сократ мог помочь ей умереть.

Отсутствующий ответ оказался страшнее любого из вариантов.

Она решила найти связь.

Сократ ушёл за дровами. По его словам — ненадолго. Изольда дождалась, пока шаги стихнут, сняла повязку и открыла глаза.

Свет причинял боль, но терпимую. Комната обрела резкость. Старые трещины в стенах, жестяная кружка, пепел возле печи.

Она видела.

В первые несколько секунд это принесло счастье. Изольда коснулась края стола, посмотрела на собственные пальцы, на узор одеяла, снег за окном.

Затем вспомнила, что именно увидела ночью.

Она вышла в коридор.

Крови на полу не было. Камни тщательно вымыли. Только возле порога осталось бледное бурое пятно, въевшееся в щель.

Изольда двинулась дальше.

Общая комната оказалась пустой. На столе лежали карты, блокноты, пачка сухого печенья.

Ничего.

В углу стоял медицинский ящик Сократа. Большой, металлический, с двумя замками. Один был открыт.

Изольда присела.

Верхний отсек занимали бинты, ампулы, инструменты. Всё уложено так ровно, что любое перемещение стало бы заметно. Под ними находилась папка.

Она не собиралась её открывать.

Открыла.

Медицинские записи. Имена, диагнозы, назначения. Несколько листов относились к нынешней экспедиции.

В конце лежала тонкая тетрадь без подписи.

На первой странице — дата шестилетней давности.

Женщина, пятьдесят восемь лет. Неоперабельная опухоль. Сильные боли. Морфин перестал действовать.

Ниже короткая строка:

«В 03:17 дыхание прекратилось. Просила не оставлять одну».

Следующая запись.

Мужчина, сорок один год. Травма позвоночника. Полный паралич. Родственников нет.

«Не просил. Говорить уже не мог. Решение принято на основании длительности страдания».

Изольда перевернула страницу.

Ещё имя.

Ещё.

Даты из разных городов. Разные диагнозы. Некоторые записи заканчивались словами «согласие получено». Другие — «согласие невозможно».

Одна состояла всего из двух предложений:

«Угрожал обратиться в полицию. Не был пациентом».

У Изольды задрожали руки.

Последняя заполненная страница была посвящена фотографу.

Диагноза не было.

«Обнаружил журнал. Сфотографировал страницы. Пытался выйти на связь с нижним лагерем».

Дальше — время.

Изольда не успела прочитать.

В наружной двери повернулся ключ.

Она закрыла тетрадь, сунула папку на место и опустила крышку ящика.

Шаги приближались.

До кровати она не успевала.

Изольда встала посреди общей комнаты, сжимая повязку в руке.

Г