Снег ослепляет дважды

Алерия-Элиза Вейсс

Снег ослепляет дважды

Предисловие

Мир этой повести вымышлен. Дарская Республика, её города, государственное устройство, история, юрисдикция, население и события, происходящие на её территории, не существуют в действительности и не являются изображением какого-либо реального государства.

При этом природа Дарской Республики, её высокогорный рельеф, климат и географическое положение во многом вдохновлены Тибетом. Горные перевалы, монастыри, удалённые поселения и особенности местности имеют реальные географические ориентиры, однако в тексте они переосмыслены и подчинены художественному замыслу.

Поэтому отдельные детали могут напоминать существующие места, традиции или исторические реалии, но Дарская Республика остаётся полностью вымышленным пространством, созданным специально для этой истории.

Посвящается всем тем, кто однажды «ослеп» и, возможно, ещё не вернул зрение.

Глава 1. Пыль

Сократ впервые увидел её в монастырской библиотеке, среди потемневших шкафов, свёрнутых рукописей и пыли, которую солнечные лучи превращали в медленно падающий золотой снег.

Изольда сидела к нему спиной. Высокая, жёсткая. Волосы были стянуты так туго, что становилось больно от одного вида. Правой рукой она переписывала тибетский текст в тетрадь, левой придерживала страницу. Пальцы двигались скованно.

Сократ остановился в дверях.

— Вы решили унести библиотеку по частям?

Карандаш дрогнул.

Изольда обернулась. В её лице прослеживалось усталое неодобрение, какое бывает у учителя, когда ученик нарочно ведёт себя глупо.

— Я переписываю только то, что относится к погребальным обрядам.

— Тогда тем более. Мёртвые не обидятся, если вы закончите завтра.

— А настоятель?

— Настоятель, возможно, обидится. Но сейчас он пьёт чай с руководителем экспедиции и ещё час будет объяснять ему, почему нельзя вбивать металлические колышки возле стены святилища.

Она одарила Сократа задумчивым взглядом, решая, можно ли ему верить.

Почти все участники экспедиции уже знали, что доктор Ормандо не различает запреты и предложения. Он мог выслушать распоряжение, согласно кивнуть, а затем сделать по-своему — чужое мнение имело для него силу лишь до тех пор, пока не сталкивалось с его собственным.

Изольда отложила тетрадь.

— Мне сказали дождаться проводника.

— Я вас провожу.

— Вы знаете дорогу?

— Нет.

Она вздохнула и снова вернулась к текстам.

Сократ усмехнулся.

— Зато с меня не спросят.

В тот вечер он всё-таки вывел её из библиотеки. Но перед этим взял со стола одну из книг, полистал, задал несколько вопросов о переводе и уселся напротив, как если бы пришёл ради рукописей. Через четверть часа Изольда перестала отвечать односложно. Ещё через десять минут придвинула к нему свечу, чтобы он не щурился.

К лагерю они вернулись после заката.

Между белыми палатками ходил ветер: он трогал растяжки, вздёргивал края брезента, забирался под одежду. Изольда крепче прижала к груди тетрадь и несколько раз остановилась на крутом подъёме, делая вид, что рассматривает расставленные вдоль тропы камни с молитвами.

Сократ не спрашивал, почему она отстаёт — просто замедлял шаг.

У медицинской палатки она оступилась, носок ботинка попал между камнями. Изольда выпрямилась прежде, чем он успел подать руку, но лицо на миг исказилось от боли.

Сократ заметил.

— Голеностоп?

— Всё в порядке.

— Я не спрашивал, в порядке ли всё.

— Тогда не спрашивайте вообще.

Он взглянул на неё с неожиданным интересом.

— Хорошо.

И действительно замолчал.

Только утром нашёл её возле кухни, поставил рядом жестяную кружку и сказал:

— Выпейте после еды.

В посудине была мутная, горько пахнущая жидкость.

— Что это?

— Яд. Удивительно медленный. Сначала уменьшает воспаление, потом проходит лет сорок — и человек умирает.

Изольда поднесла кружку к лицу. Пахло полынью, имбирём и чем-то терпким, незнакомым.

— Вы всем пациентам так объясняете назначение?

— Только тем, кто заранее решил отказаться.

Она выпила.

Сократ улыбнулся и ушёл осматривать носильщиков.

Через несколько минут Изольда почувствовала, что боль в суставах действительно притихла.

* * *

Экспедиция поднималась выше уже шестой день. Официально её члены изучали способы лечения горной болезни в отдалённых поселениях и собирали сведения о местных лекарственных растениях, неофициально — каждый занимался своим. Руководитель пытался договориться с настоятелями монастырей, фотограф снимал всё подряд — лица, алтари, мёртвых яков, чужие завтраки, — а Изольда переводила разговоры, переписывала тексты и временами исчезала в библиотеках.

Сократ лечил. Он мог сорок минут отогревать руки пожилого носильщика, а потом обозвать его безмозглым за то, что тот снял перчатки на ветру; мог всю ночь сидеть возле человека с отёком лёгких, утром убедиться, что опасность прошла, и тут же потребовать от больного сложить за собой одеяло.

Изольду это забавляло. Она тайком наблюдала за ним: поверх книги, из-за края кружки, через щель между палатками.

Его руки были красивыми — длинные пальцы, выступающие косточки, тонкие голубые жилки. Руки, что не дрожат, разрезая тело.

Однажды он поймал её взгляд.

— Что?

— Ничего.

— Вы третий день смотрите на мои пальцы.

— Возможно, я выбираю, какой отрезать первым.

— Большой оставьте. Без него неудобно держать скальпель.

Она отвернулась, пряча улыбку.

В тот день у неё разболелись колени. К вечеру ноги стали тяжёлыми, непослушными, и каждый спуск отзывался глубоко под чашечками. Изольда никому не сказала. В детстве за жалобы её укладывали на печь, накрывали старым одеялом и велели не мешать взрослым.

Мать всегда говорила:

— Боль любит тех, кто её замечает. Не замечай — и ей станет скучно.

Изольда научилась ровно ходить, даже когда суставы горели, научилась не морщиться, не просить.

Мужчинам позволялось сердиться, женщинам — терпеть. Так было проще. По крайней мере, матери.

Сократ обнаружил её возле палатки, когда остальные ужинали. Изольда сидела на складном ящике и пыталась развязать ботинок. Он опустился перед ней на корточки.

— Не нужно, — бросила она.

— Вы говорите это уже после того, как я начал.

— Я сама.

Сократ поднял голову.

Глаза у него были спокойными, бесстрастными, но руку со шнурка он не убрал.

— Безусловно. Вопрос в том, зачем.

Он расшнуровал ботинок и осторожно снял его, придерживая стопу. Затем второй. Изольда напряглась так, что заболела спина.

— Колени, голени, стопы? — спросил он.

Она помедлила.

— Колени сильнее.

— Уже лучше.

— Что лучше?

— Вы ответили.

Он принёс мазь, ткань и небольшую флягу с горячей водой. От его ладоней пахло влажной землёй и растёртыми травами — тёплый, добрый запах, напоминавший весенний огород после дождя. Сократ объяснил, что утром выкопал несколько корней возле ручья. Их добавляли в согревающие смеси местные лекари.

— Вы уверены, что это не ядовито? — усомнилась Изольда.

— Умрёте — признаю ошибку.

— Щедро.

— Я умею признавать ошибки. Особенно чужие.

Он говорил, пока уже в палатке оборачивал её колени тёплой тканью. Рассказывал о растениях, которые прячут корни глубже камней, о старике из западной деревни, лечившем вывихи молитвами и отличным знанием анатомии. Изольда сама не поняла, как перестала следить за его руками.

Когда Сократ закончил, она уже не чувствовала прежней скованности.

— Спасибо, — проронила она.

Слово далось с трудом.

Сократ, вероятно, понял, а потому лишь прикрыл её ноги одеялом и сел рядом.

Внизу темнела долина. Облака лежали между склонами, закрывая землю, и казалось, что лагерь стоит на краю чего-то бесконечного.

— Вы всегда лечите людей, которые об этом не просят? — спросила Изольда.

— Люди редко просят вовремя.

— А если человек не хочет вашей помощи?

— Тогда я выясняю, почему.

— А если причина вам не понравится?

Сократ задумался. Не над ответом — скорее над тем, стоит ли произносить его вслух.

— Человек, которому больно, не всегда способен принять разумное решение.

— Значит, вы решаете за него?

— Иногда.

Изольда покосилась на него.

Он смотрел вниз.

— Это звучит отвратительно, — отметила она.

— Зато честно.

Почему-то именно эта честность и успокоила её.

Глава 2. Белое

Буря пришла ночью, но утром небо очистилось. Снег засыпал камни, сгладил тропы и растяжки палаток. Солнце отразилось от белизны с такой яркостью, что глаза заболели даже через тёмные очки.

Изольда потеряла свои на переходе.

Порыв ветра сорвал с саней брезент. Под ним лежали ящики с рукописями и собранными образцами. Один из ящиков съехал к краю тропы, Изольда бросилась удержать его, очки соскользнули, ударились о камень и исчезли в снегу.

Сократ коротко, зло выругался. Поднял ящик, заставил двух носильщиков закрепить груз и снял собственные очки.

— Наденьте.

— А вы?

— Я должен повторять дважды?

— Вы должны признать, что любите слышать себя.

— Это не отменяет первого.

Она взяла очки, но к тому времени уже несколько минут смотрела на снег незащищёнными глазами.

К вечеру появились резь и слезотечение, потом стало больно моргать. Свет от керосиновой лампы казался раскалённой иглой.

Сократ осмотрел её, не скрывая раздражения.

— Почему вы сразу не сказали?

— Я думала, пройдёт.

— Разумеется. Организм обычно только и ждёт, чтобы его проигнорировали.

Он закапал глаза, наложил повязку и приказал не снимать её до утра.

Утром Изольда не смогла открыть веки.

Боль стала глубже. Глаза под веками жгло, перед ними вспыхивали белые пятна, хотя вокруг была темнота.

— Я ослепла? — выдавила она.

Сократ долго не отвечал.

Она протянула руку, нащупала его запястье и сжала.

— Сократ.

Это был первый раз, когда она назвала его по имени.

Он накрыл её ладонь своей.

— Временно. Повреждена роговица. Несколько дней покоя, темнота, капли. Зрение вернётся.

— Вы уверены?

— Да.

— Вы сейчас говорите как врач или как человек, который не хочет меня пугать?

— Как врач, не желающий повторять одно и то же.

Он высвободил руку, но лишь затем, чтобы поправить повязку.

Изольда верила ему — это оказалось удивительно легко.

Первые часы были хуже боли. Потеряв зрение, она потеряла расстояния. Палатка стала огромной и одновременно тесной. Каждый звук приближался вплотную: щелчок замка на медицинском ящике, дыхание за перегородкой, шаги по насту. Ветер иногда наваливался на брезент, и Изольде казалось, что ткань сейчас ляжет ей на лицо.

Сократ устроил её в маленькой комнате старого перевалочного дома, где экспедиция решила переждать непогоду. Каменные стены лучше защищали от холода, но отдавали сыростью, дымом и старым деревом.

Он приходил часто.

Сначала каждые полчаса. После, когда убедился, что состояние не ухудшается, — раз в час. Давал воду, отсчитывал капли, заставлял есть. Не спрашивал, нужна ли помощь, когда вёл её до уборной. Просто вкладывал два пальца ей в ладонь и говорил:

— Ступенька.

Изольда держалась не за его руку, а за рукав. Это казалось ей менее унизительным.

На второй день он принёс книгу.

— Вы собираетесь читать её себе? — спросила она.

— Вам.

— Я не ребёнок.

— Это осложнение снежной слепоты? Вчера вы были в этом уверены.

Она хотела отказаться, но всё же поинтересовалась:

— Что за книга?

— Сборник местных преданий.

— Перевод хороший?

— Ужасный.

— Тогда читайте.

Сократ сел у кровати.

Он читал без выражения, сухо, не менял голос для духов и пастухов, не делал многозначительных пауз. И всё же через несколько страниц история ожила. Возможно, дело было не в чтении — просто Изольда слышала его дыхание между фразами, шорох бумаги, стук ногтя по обложке.

В одном из преданий женщина ждала мужа, ушедшего через перевал. Каждый вечер она зажигала лампу, чтобы он нашёл дорогу. Прошло много лет, женщина состарилась, но лампа продолжала гореть.

— Он вернулся? — спросила Изольда.

— Нет.

— Тогда зачем она ждала?

— В книге написано: из-за любви.

— Удобное объяснение.

— А по-вашему?

Изольда подумала о матери. Та ждала отца с ярмарок, из трактиров, из чужих домов. Готовила ужин, разогревала воду, не задавала вопросов. Если он приходил сердитым, виноватой оказывалась мать. Если не приходил — тоже.

— Иногда человек ждёт не потому, что любит, — выдохнула Изольда. — Просто если перестать, придётся признать, что всё это время было потрачено зря.

Сократ закрыл книгу.

— Вы часто так делаете?

— Что?

— Продолжаете только потому, что уже слишком долго терпели.

Она отвернулась лицом к стене.

Сократ больше не спрашивал.

Вечером принёс ей другую книгу.

Фотограф исчез на третий день.

Изольда узнала об этом не сразу. Без зрения люди перестали существовать непрерывно. Они появлялись голосами и исчезали вместе со звуком шагов.

Утром юноша заглянул к ней, поставил на стол кружку и принялся рассказывать о снимках. Он всегда говорил очень громко, даже если сидел рядом.

— Я вчера снял монаха с яком. Один в один семейный портрет. Як, правда, смотрит умнее.

— Не показывайте монаху.

— Уже показал. Он согласился насчёт яка.

Фотограф хохотнул, подвинул кружку ближе к её руке.

От него пахло сигаретами и холодом. Изольда не любила этот запах, но была рада услышать чужой голос. Сократ окружал её непривычно плотной заботой. Рядом с ним легко было забыть, что в доме есть и другие люди.

— А где доктор? — спросил фотограф.

— Не знаю.

— Странно. Обычно он возле вас караулит.

— Он не караулит.

— Конечно. Просто сидит у двери, проверяет время и смотрит на каждого, кто входит, так, словно мы принесли инфекцию.

Изольда нахмурилась.

— Вам что-то нужно?

Юноша помедлил.

— Передайте ему, что я хочу поговорить. Наедине.

— Передайте сами.

— Уже пытался.

В коридоре послышались шаги.

Фотограф сразу умолк.

Сократ вошёл, положил что-то на стол и спросил:

— Почему здесь пахнет табаком?

— Потому что я курю, — ответил юноша.

— Почему вы курите рядом с человеком с повреждённой роговицей?

— Насколько я помню, глаза находятся выше лёгких.

— Выйдите.

— Доктор…

— Сейчас.

В голосе Сократа была исключительная уверенность, что его послушают.

Фотограф ушёл.

Изольда услышала, как Сократ подошёл к окну, проверил раму, затем вернулся.

— Что он хотел?

— Чтобы я передалавам — он хочет с вами поговорить. Наедине.

— Передали.

— О чём вы спорите?

— О фотографиях.

— Вы не любите фотографироваться?

— Не люблю людей, которые думают, что камера даёт им право заглядывать куда угодно.

Он закапал ей глаза.

Пальцы Сократа снова пахли землёй и травами. В этот раз сильнее — свежей горечью раздавленных листьев, корнями, которые только что вынули из влажной почвы. Он сказал, что нашёл возле южной стены растение, из которого можно сделать компресс для её суставов.

Изольда представила, как он копается в земле голыми руками, тщательно отделяя тонкие корни, чтобы облегчить её боль.

Картина вышла неожиданно тёплой.

Она коснулась его пальцев.

Сократ замер.

— У вас руки холодные, — попыталась оправдаться Изольда.

— На улице зима.

— Я знаю.

Она не убрала ладонь.

Он тоже.

Глава 3. Пока она не видит

Ночью Изольда проснулась от звука в коридоре. Что-то тяжёлое волокли по полу. Останавливались, поправляли, снова тянули. Жёсткая ткань шуршала о камень.

Она приподнялась на локтях.

— Сократ?

Звук прекратился.

Через несколько секунд дверь открылась.

— Разбудил?

— Что вы делаете?

— Переношу багаж. У дальней стены начала течь вода.

— Ночью?

— Вода не согласовала расписание.

Он вошёл, поправил одеяло на её ногах. Дыхание было чуть тяжелее обычного, но голос оставался ровным.

— Вам больно?

— Уже нет.

— Тогда спите.

— А тот парень?

Сократ задержал руку на краю одеяла.

— Ушёл с носильщиками к нижнему лагерю.

— Ночью?

— Рано утром. Они решили выйти до усиления ветра.

— Он не попрощался.

— Вероятно, торопился.

В коридоре ещё какое-то время слышался шорох передвигаемого багажа. Потом дверь в конце дома открылась, впустив внутрь ветер. Сократ вышел, вернулся почти через час.

Его шаги Изольда различала безошибочно.

Зрение начало возвращаться на следующее утро.

Сначала появилась разница между светом и тьмой. Тонкая краснота за закрытыми веками, когда Сократ раздвинул шторы. Затем — мутное пятно на месте окна.

Он снял повязку и посветил сбоку маленьким фонарём.

— Видите свет?

Изольда хотела ответить честно, но вместо этого почему-то соврала:

— Нет.

Сократ замолчал.

Она услышала, как он положил фонарь на стол.

— Совсем ничего?

— Ничего.

— Боль усилилась?

— Нет.

Его пальцы коснулись её виска, затем нижнего века.

Изольда удержалась и не зажмурилась сильнее.

— Хорошо, — Сократ сосредоточенно кивнул. — Проверим вечером.

Он снова наложил повязку.

Изольда не сразу поняла, зачем солгала.

Возможно, испугалась: если признается, что видит свет, Сократ решит, что она выздоравливает, и перестанет приходить так часто, больше не будет читать у кровати, держать кружку у её губ, вкладывать пальцы в ладонь перед ступеньками.

Мысль была постыдной. Ей хотелось выбросить её, но она уже въелась в разум.

Весь день Изольда различала смутные контуры. Когда Сократ входил, она видела тёмную фигуру на фоне двери. Видела движение его рук, наклон головы, белое пятно бинта в пальцах.

Оказалось, он часто смотрел на неё, когда думал, что она не замечает.

Подолгу.

Не с врачебным вниманием. Иначе. Изучающе и несколько печально.

Однажды он сидел у окна, не читая. Книга лежала раскрытой, но взгляд был направлен на Изольду. Лицо его казалось утомлённым, незнакомым. Без насмешки оно становилось моложе.

Она пошевелилась.

Сократ сразу опустил глаза к странице.

Вечером он снова спросил о свете, Изольда снова солгала. На этот раз осознанно.

Ночью зрение вернулось практически полностью. Мир оставался размытым, края предметов расползались, а огонь лампы причинял боль. Но Изольда видела дверь, стол, брошенную на спинку стула рубашку Сократа, полоску света в коридоре.

Она проснулась от знакомого шороха.

Тяжёлый багаж снова тянули по полу.

Изольда не двигалась.

Дверь в её комнату была приоткрыта. В щели показался Сократ. Он шёл спиной вперёд, удерживая обеими руками край большого серого свёртка.

Сначала Изольда действительно приняла его за сумку.

Дорожный баул, палатку, свёрнутый брезент с оборудованием.

Потом ткань зацепилась за порог.

Из-под неё показался ботинок.

Чёрный, со светлой полосой на подошве.

Такие ботинки носил фотограф. Он хвастался, что заказал их специально для поездки, и ругался: левый натирал пятку.

Сократ остановился, поправил ткань.

Лицо его находилось всего в нескольких шагах от двери Изольды. На щеке темнела царапина, на воротнике — чёрное пятно.

Он поднял голову и посмотрел прямо на неё.

Изольда лежала на боку. Глаза прикрыты, между ресницами оставлена тонкая щель. Сердце билось так сильно, что ей показалось: дрожит кровать.

У Изольды свело живот. Пришлось сглотнуть, удерживая подступившую тошноту. Она попыталась ровно вдохнуть, как если бы спала, но горло сжалось.

Сократ стоял неподвижно.

Секунда.

Ещё одна.

Затем потянул свёрток дальше.

Изольда слышала, как открылась наружная дверь, как ветер пронёс по коридору снег, как тело — теперь она уже не могла называть его багажом — ударилось о каменную ступеньку.

Под одеялом задрожали ноги. Изольда прижала колено к колену, вдавила пятки в матрас. Пальцы скользили по простыне — ладони взмокли, ткань никак не удавалось захватить.

Сократ вышел.

Изольда села.

Комната качнулась. Перед глазами вспыхнули белые пятна.

Изольда вцепилась в край матраса и стиснула зубы. Воздух приходилось втягивать понемногу, через нос: стоило открыть рот — она закричала бы.

Она зажала его ладонью и заставила себя дышать.

Фотограф мёртв.

Сократ тащил его тело.

Сократ, который грел ей воду. Сократ, читавший предания. Сократ, чьи руки пахли землёй и травами.

Она встала.

Ноги не удержали. Изольда схватилась за спинку кровати, дождалась, пока утихнет головокружение, и приблизилась к двери.

В коридоре осталась тёмная полоса.

Она тянулась до выхода.

Кровь.

Несколько капель возле порога, смазанный след на камне.

Изольда вернулась в кровать прежде, чем Сократ вошёл.

Натянула одеяло до подбородка. Закрыла глаза.

Ждала.

Он появился минут через сорок. Снял куртку, долго мыл руки в соседней комнате. Вода лилась, останавливалась, лилась снова.

Потом Сократ подошёл к её постели.

Изольда почувствовала, как матрас прогнулся.

Он сидел совсем близко.

Его пальцы коснулись повязки.

— Спишь? — тихо спросил Сократ.

Она не ответила.

Он поправил край ткани возле виска.

Ладонь была тёплой, чистой, пахла мылом и всё теми же горькими травами.

Изольда не отстранилась.

Она должна была закричать, разбудить остальных, выбежать в коридор, найти руководителя, потребовать связаться с нижним лагерем.

Но дом был почти пуст.

Руководитель и носильщики ушли утром проверить тропу. Остались только она, фотограф… теперь уже не фотограф — тело под снегом, где-то за домом.

И Сократ.

Человек, который мог убить её.

Человек, без которого она не могла пройти даже до уборной, пока притворялась слепой.

— Холодно, — прошептала Изольда.

Сократ поднялся, подбросил дров в печь и принёс ещё одно одеяло.

Он укрыл её бережно, подоткнув края возле плеч.

Она позволила.

Глава 4. Врач

Утром Сократ проверил её зрение.

— Свет?

— Нет.

Изольда смотрела на него сквозь опущенные ресницы.

Он стоял перед ней в чистой рубашке. Царапину на щеке обработал, но она всё равно выделялась красной линией. Под ногтем мизинца осталось тёмное пятнышко.

Сократ наклонился ближе.

— Посмотрите вверх.

Она не двинула глазами.

— Изольда.

— Я не вижу, куда смотреть.

— Поднимите глаза на звук.

Она сделала это нарочито медленно.

Сократ посветил фонарём. Боль полоснула по глазам. Изольда не удержалась и едва заметно вздрогнула.

Он выключил свет.

Ничего не сказал.

Закапал глаза, закрепил повязку.

— Когда вернутся остальные? — спросила она.

— Если ветер не усилится — завтра.

— А тот парень уже внизу?

— Наверное.

— Вы не связывались?

— Не работает.

Сократ убрал лекарства в ящик.

Изольда слушала, как звякают ампулы.

— Он хотел поговорить с вами, — напомнила она.

— Поговорил.

— О фотографиях?

— В том числе.

— Вы поссорились?

Сократ защёлкнул замок.

— Почему вы спрашиваете?

— Мне нечем заняться.

— Я могу почитать.

— Не нужно.

Он опустился рядом.

Изольда видела через щель между повязкой и щекой его колено, край ладони, часы на запястье. Секундная стрелка двигалась быстро, шумно.

— Вы боитесь, что зрение не вернётся? — спросил Сократ.

Она чуть не рассмеялась.

Вот чего она теперь боялась меньше всего.

— Да.

— Вернётся.

— Вы всегда так уверены?

— Нет. Иногда я лгу.

Изольда подняла голову.

Он смотрел на неё.

Повязка скрывала глаза, но Сократ, вероятно, заметил, как напряглось её лицо.

— Чтобы успокоить пациента? — уточнила она.

— Чтобы он не мешал мне его спасать.

— А если спасать уже поздно?

Сократ провёл большим пальцем по ремешку часов.

— Тогда ложь бывает последним обезболивающим.

— Вы решаете, кому её дать?

— Обычно рядом нет никого другого.

Он произнёс это без гордости и без раскаяния.