Возрождение

Марина включила телевизор — там крутили старую комедию, кажется, про то, как друзья каждый год ходят в баню, — убавила звук до фона. Прибрала со стола остатки муки, протёрла столешницу влажной тряпкой. Пряники лежали на тарелке, остывшие, с румяными боками. Тот, с кривой головой, смотрел на неё чуть насмешливо, будто знал что-то, чего она пока не понимала.

Она взяла телефон, набрала Игоря. Длинные гудки — один, второй, третий, четвёртый. На седьмом сбросила. Набрала ещё раз. Снова гудки. Она представила, как телефон вибрирует в кармане его куртки, а он не слышит — отмахивается от назойливого продавца, поправляет Сонечкин шарф, спорит о цене. Ну конечно. Так и есть.

В восемь Марина заварила свежий чай. Руки уже начинали подрагивать — не сильно, едва заметно. Она сказала себе: не начинай. Ты просто устала. Утром УЗИ, потом эти танцы с мукой, потом эмоции — мальчик, сын, подарок. Естественно, нервы на пределе. Игорь сейчас вернётся, втащит ёлку, и она посмеётся над собой. Дурочка. Пряничная фея.

Она снова набрала его номер. Теперь гудки стали короткими, обрывистыми — занято. Она нажала отбой, подождала минуту, набрала опять. Механический голос произнёс: «Абонент временно недоступен».

Внутри что-то перевернулось. Пока ещё не больно, но уже ощутимо — как когда самолёт попадает в воздушную яму, и желудок на секунду подпрыгивает к горлу.

Она набрала ещё раз. «Абонент временно недоступен».

Марина встала. Прошла в прихожую, посмотрела на Сонечкины варежки — висят на крючке, сухие. Она помнила, что надела дочке другие, тёплые, с оленями. Или ей кажется? Она проверила: да, те, с оленями, отсутствовали. Значит, надела. Значит, Сонечка не замёрзнет.

В девять она позвонила маме. Просто чтобы отвлечься. Просто чтобы услышать живой голос.

— Мариш? Ну что, приехали твои?

— Нет пока, — сказала Марина, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Задерживаются что-то. Пробки, наверное. Перед Новым годом весь город с ума сходит.

— Так и есть, — мама не заметила ничего. То ли правда не заметила, то ли сделала вид. — Ты не волнуйся. Сейчас приедут. А я тут салаты режу. Представляешь, забыла купить зелёный горошек. Пришлось к соседке сбегать. У неё, слава богу, оказалась лишняя банка. Говорит: «Бери, чего там». Хорошие люди всё-таки есть.

— Хорошие, — согласилась Марина.

— Ну ладно, дочка. Ты завтра как услышишь куранты — знай, я мысленно с вами. И с внуком моим, — мама понизила голос, будто их могли подслушивать. — Ты Игорю скажи так: сперва про мальчика, а потом уже про всё остальное. А то он от радости ничего не поймёт.

— Скажу, — пообещала Марина. — Сперва про мальчика.

Она положила трубку и осталась стоять посреди кухни. Чайник на плите уже не грел — она забыла включить его повторно. За окном потемнело, и снег теперь казался не белым, а серым, каким-то грязноватым, хотя, конечно, он был тот же самый, что и днём.

Она снова набрала Игоря. «Абонент временно недоступен».

И тогда она начала ходить. Из кухни — в коридор, из коридора — в детскую, из детской — обратно. Сонечкина комната была тиха и пуста. На кровати сидела запасная Апельсинка — не рыжая, которую дочка взяла с собой, а серая, с оторванным хвостом, которую Сонечка разлюбила год назад, но выбросить не дала. Она смотрела на Марину стеклянными глазами, и в этих глазах не было ничего — только отражение ночника.

В десять Марина перестала находить себе место. Она стояла у окна, прижав ладони к стеклу, и смотрела на перекрёсток. Светофор мигал жёлтым. Машин почти не было — только редкие такси и одинокий снегоуборщик, рычащий где-то за углом. Снег всё сыпал, заметая следы, заметая дорогу, заметая время.

Она думала: авария. Нет, не думала — отгоняла. Но слово это, колючее и страшное, уже пролезло под череп и сидело там, царапаясь. Авария. Гололёд. Пьяные водители. Трасса, которую не успели посыпать. Она вспомнила, как Игорь в прошлом году рассказывал про коллегу, который попал в аварию на заснеженной дороге. Отделался переломом ноги. Все говорили: легко отделался.

— Нет, — сказала она вслух. — Нет, нет, нет.

И снова набрала его номер. И снова механический голос.

В одиннадцать она сидела в кресле, сжавшись в комок, закутавшись в плед, и смотрела на телефон в своей руке. Экран был тёмный. Она ждала, что он загорится. Она уговаривала его загореться. Она мысленно говорила Игорю: ну давай же! Нажми кнопку! Позвони! Скажи: «Мариш, мы тут застряли в пробке, всё нормально, скоро будем». Скажи что угодно! Только позвони…

Телефон молчал.

А потом зазвонил.

Марина вздрогнула, чуть не выронила трубку. На экране высветилось: «Игорь». Она выдохнула — шумно, с всхлипом, — и нажала ответить.

— Ну наконец-то! — голос сорвался, получился почти визг. — Игорь, ты где? Я уже с ума схожу! У тебя телефон недоступен, Сонечка, наверное, замёрзла, вы где вообще? Я вам чай заварила, пряники стынут, ёлку, наверное, уже никакую не найдёте, ну да ладно, главное — вы в порядке? Игорь?

В трубке молчали. Секунду. Две.

— Алло? — Марина прижала трубку к уху сильнее. — Игорь?

— Марина Викторовна? — голос был мужской, сухой, с металлическими нотками. Голос, который она не знала. — Это старший лейтенант Ковалёв, дорожная полиция. Вы супруга Игоря Андреевича Смирнова?

У неё внутри что-то упало. Не сердце — сердце как раз забилось быстро-быстро, как у пойманной птицы. Упало что-то другое. Весь мир упал, съёхал, перекосился и замер под углом в сорок пять градусов.

— Да, — сказала она, и собственный голос показался ей чужим. — Да, я его жена. Что случилось?

— Вы присядьте, пожалуйста, — сказал Ковалёв.

— Я сижу. Говорите.

— Ваш супруг и ваша дочь попали в дорожно-транспортное происшествие на пересечении проспекта Энгельса и Светлановского. Автомобиль, следовавший во встречном направлении, выехал на вашу полосу. Удар пришёлся в левую сторону — в водительскую дверь. Ваш муж и ваша дочь скончались на месте. Мне очень жаль.

Марина услышала каждое слово. Каждое. Они были как гвозди, забиваемые по одному.

«На пересечении проспекта Энгельса и Светлановского». Там, где они всегда сворачивали к торговому центру. Там, где светофор висел криво и вечно мигал жёлтым.

«Выехал на вашу полосу». Встречка. Кто-то ехал навстречу. Почему? Пьяный? Уснул за рулём? Просто дурак?

«В водительскую дверь». Игорь сидел за рулём. Удар пришёлся в него.

«Скончались на месте». Игорь. И Сонечка. Сонечка в детском кресле, с Апельсинкой в руках. Сонечка, которая два часа назад танцевала на кухне и целовала её в живот. Сонечка, которая сказала: «Привет, это я, твоя сестра Соня».

— Вы слушаете меня? — спросил Ковалёв. — Марина Викторовна? Вам нужно приехать на опознание. Я понимаю, это тяжело, но процедура необходима. Вы можете позвонить кому-то из родственников?

— Да, — сказала она. Голос был ровный. Чужой. — Да, я позвоню.

Она нажала отбой. Посидела секунду, глядя на погасший экран. Пряники на столе. Чайник на плите. Сонечкина запасная собака в детской. Тишина. Только холодильник гудит.

Она набрала «Мама». Гудок. Второй. Третий.

— Мариш? Ну что, приехали?

И тогда Марина закричала.

Это не был крик словами. Это был звук, который она никогда раньше не издавала, — низкий, утробный, рвущийся откуда-то из живота. Она кричала и не могла остановиться. Телефон выпал из рук, стукнулся о кафель, но мамин голос всё ещё доносился из трубки — тонкий, испуганный, далёкий.

— Мариша! Мариша, что случилось? Мариша, ответь мне! Мариша!

Марина сползла со стула на пол. Колени подогнулись сами. Кухня поплыла перед глазами — пряники, чашки, запотевшее окно, снег за стеклом, — всё смешалось в мутное, бессмысленное пятно. Она чувствовала, как по ногам течёт что-то тёплое, но не понимала, что это. Не понимала, почему пол стал мокрым. Не понимала, почему вдруг стало так тихо.

Телефон лежал на кафеле экраном вниз, и мамин голос всё звал её — издалека, из другого мира, из той вселенной, где ещё можно было всё исправить.

А потом свет погас.

Глава 3

Белый свет. Он был повсюду — неяркий, размытый, как будто смотрел сквозь марлю. Марина попыталась моргнуть, но веки не слушались. Попыталась повернуть голову — шея отозвалась тупой, далёкой болью, будто тело принадлежало не ей, а кому-то другому, и она лишь примеряла его, как старое пальто с чужого плеча.

Звуки приходили медленно, по одному. Сперва — ровное попискивание где-то слева. Прибор. Медицинский. Потом — шаги в коридоре, мягкие, почти неслышные, как ходят люди в войлочных тапочках. Потом — дыхание. Кто-то дышал рядом, совсем близко, и в этом дыхании была такая усталость, такая глубокая, беспросветная усталость, что Марина сразу узнала: мама.

Она попыталась произнести хоть слово, но из горла вырвался только слабый, сиплый выдох. Губы пересохли, язык прилип к нёбу. Она облизала губы — язык был шершавый, чужой — и снова попыталась.

— Ма…

— Мариша? — голос мамы дёрнулся, надломился, и Марина услышала, как скрипнул стул, как зашуршала одежда. — Мариша, очнулась? Очнулась, доченька?

Лицо мамы выплыло из белого марева — распухшее от слёз, с красными прожилками в глазах, с дрожащими губами. Она гладила Марину по голове, по щеке, по руке, перебирала пальцы, будто пыталась согреть. Руки у неё были ледяные.

— Мама… — Марина выговорила это слово с трудом, как будто училась говорить заново. — Где…

Она не договорила. Потому что вспомнила. Память не возвращалась постепенно — она обрушилась разом, как обрушивается потолок, когда лопается балка. Пряники на столе. Заснеженное окно. Телефонный звонок. Чужой голос: «скончались на месте». И её собственный крик.

Она дёрнулась, попыталась сесть. Ремень на запястье — капельница, поняла она, — натянулся, и в вену кольнуло. Мама прижала её к подушке, зашептала:

— Лежи, лежи, Мариша. Тебе нельзя вставать. Ты потеряла много крови. Лежи, родная.

— Крови? — Марина нахмурилась. В голове всё ещё было мутно, слова доходили с задержкой, как сквозь толщу воды. Она опустила взгляд на своё тело — больничная рубашка, чужая, застиранная, под ней — плоский живот. Слишком плоский. — Почему крови?

Мама отвела глаза. За её спиной Марина увидела ещё две фигуры — они стояли у окна, почти неразличимые в бледном зимнем свете. Она прищурилась: родители Игоря. Анна Сергеевна и Виктор Петрович. Анна Сергеевна прижимала платок к губам. Виктор Петрович стоял навытяжку, как на плацу, и лицо у него было серое, каменное. Он смотрел на Марину, но будто не видел её — смотрел куда-то внутрь себя, в какую-то чёрную дыру, которая только что открылась и засосала всё.

— Мама, — повторила Марина. Голос окреп, но стал каким-то чужим, низким, скрежещущим. — Почему крови? Что со мной?

Мама взяла её руку, сжала. Слишком сильно. Так сжимают, когда боятся, что человек упадёт.

— Мариша… ты, когда потеряла сознание… тебя нашла я. Я приехала сразу после твоего звонка. Ты лежала на полу в кухне. И там была кровь. Много крови. Я вызвала скорую. Врачи сказали — отслойка плаценты.

Марина смотрела на мать и не понимала. Слова звучали знакомо — «отслойка», «плацента», — но отказывались складываться в смысл. Как будто она учила когда-то эти термины, но забыла, и теперь они звенели пустыми оболочками.

— Что это значит? — спросила она медленно.

Мамины глаза наполнились слезами. Она открыла рот, закрыла, снова открыла. Губы дрожали. Потом она выдохнула — едва слышно, обречённо:

— Ребёнка не спасли, Мариша. Мальчика не спасли.

Белая палата качнулась. Или это Марина качнулась — она не поняла. Звук приборов стал громче, потом тише, потом снова громче. Свет моргнул. Где-то в коридоре зазвенела каталка, и этот звук резанул по ушам, как осколок стекла.

Мальчик. Её мальчик. Тот, который был ещё сегодня утром — нет, не сегодня, она не знала, какой теперь день и сколько она здесь лежит, — но когда-то, в какой-то другой жизни, она сидела на кушетке УЗИ и смотрела, как пульсирует крошечная светлая точка. Она говорила с ним. Она обещала ему папу, который чинит всё, что ломается, и сестру, которая научит печь пряники. Она обещала ему лето на даче, гамак, клумбу, вишнёвый пирог. Она обещала ему жизнь.

А теперь его не было. И папы не было. И Сонечки, которая целовала живот и говорила «привет, это я, твоя сестра Соня», — тоже не было.

Марина не заплакала. Она лежала на больничной кровати и смотрела в потолок — белый, с трещиной в углу, похожей на молнию. Она думала о том, что трещина эта была здесь всегда, задолго до неё, и останется после. Что мир не остановился. Что за окном всё ещё идёт снег. Что где-то люди покупают мандарины и заворачивают подарки. Что жизнь продолжается — бессмысленная, равнодушная, — а её собственной жизни больше нет.

— Мариш… — мама гладила её по руке. — Мариш, скажи что-нибудь.

Марина молчала.

— Доченька…

— Я хочу к ним… — сказала она тихо.

Мама всхлипнула. Анна Сергеевна у окна издала сдавленный стон и уткнулась лицом в плечо мужа. Виктор Петрович стоял всё так же прямо, но по его щеке, переваливаясь через скулу, ползла одинокая слеза.

— Ты должна поправиться, — сказала мама дрожащим голосом. — Слышишь, Мариша? Ты должна поправиться. Ты нужна нам. Ты нужна мне.

— Мне никто не нужен, — сказала Марина всё тем же чужим, мёртвым голосом. — И я никому не нужна. Я хочу к ним.

Она отвернулась к стене и закрыла глаза. Белый свет всё ещё сочился сквозь веки — вездесущий, неотвязный. Ей хотелось темноты. Полной, глубокой, окончательной.

Она не знала, сколько прошло времени. Может быть, минуты. Может быть, часы. В палате по-прежнему пахло лекарствами и чем-то стерильным, как в операционной. Мама тихо переговаривалась с Анной Сергеевной — обрывки фраз, шёпот, всхлипы. Родители Игоря спрашивали что-то про морг, про документы, про похороны. Слово «похороны» прозвучало в палате, как выстрел. Марина вздрогнула, но не открыла глаз.

Позже — она не поняла, в тот же день или в другой, время сломалось, рассыпалось на осколки, — в палату вошли двое.

Марина услышала, как открылась дверь, как мама встрепенулась и сказала что-то приглушённым голосом. Потом — шаги, тяжёлые, уверенные, не больничные. Мужские ботинки стучали по линолеуму. Кто-то отодвинул стул, сел.

— Марина Викторовна, — произнёс голос. Другой, не тот, из телефонной трубки, но похожий — такой же сухой, с металлической ноткой. — Вы меня слышите?

Она открыла глаза. Перед ней сидел мужчина в форме — лет сорока, подтянутый, с аккуратно подстриженными усами и усталыми глазами. Рядом стоял второй, помоложе, с планшетом в руках. На погонах у первого — майор. Майор посмотрел на Марину с сочувствием, но сочувствие это было казённое, формальное, как печать на бланке.

— Я майор Дроздов, — сказал он. — Это мой коллега, капитан Резник. Мы расследуем обстоятельства дорожно-транспортного происшествия, в котором погибли ваши супруг и дочь. Вы в состоянии ответить на несколько вопросов?

Марина смотрела на него и молчала. Мама, сидевшая у изголовья, взяла её за руку.

— Может быть, не сейчас? — спросила мама тихо. — Она только пришла в себя. У неё…

— Я понимаю, — перебил Дроздов. — Но время имеет значение. Чем раньше мы опросим потерпевшую, тем больше шансов, что виновные понесут наказание.

Слово «виновные» заставило Марину вздрогнуть. Она повернула голову на подушке и посмотрела на майора в упор.

— Я в состоянии, — сказала она. — Спрашивайте.

Дроздов кивнул капитану, тот включил планшет и приготовился записывать.

— Что вам известно об обстоятельствах поездки вашего супруга и дочери? Куда они направлялись?

— На ёлочный базар, — ответила Марина ровно. — За ёлкой. Это было тридцатого декабря, около семи вечера. Может, чуть раньше. Мой муж Игорь Андреевич Смирнов, тридцати двух лет, и наша дочь Софья Игоревна Смирнова, пяти лет. Они поехали на своей машине. Я осталась дома.

— В каком направлении они двигались?

— По проспекту Энгельса, в сторону Светлановского проспекта. Там, на пересечении, каждый год работает ёлочный базар.

Дроздов и Резник переглянулись. Что-то в этом взгляде Марине не понравилось — что-то быстрое, понимающее, почти заговорщицкое. Она нахмурилась.

— Что? — спросила она. — Что такое?

— Марина Викторовна, — Дроздов вздохнул и положил ладони на колени. Жест был усталый, будто он повторял этот разговор не первый раз за день. — На пересечении Энгельса и Светлановского в машину вашего мужа врезался автомобиль «Мерседес», выехавший на встречную полосу. За рулём находилась гражданка двадцати семи лет, Алина Робертовна Мурадова. Пассажирка — Виктория Денисовна Бельская, двадцати шести лет. Обе находились в состоянии алкогольного опьянения. Экспертиза показала: уровень алкоголя в крови водителя превышал допустимую норму в четыре раза.

Марина слушала, не перебивая. Каждое слово входило в неё как игла: две пьяные девушки. Двадцать семь лет. Двадцать шесть лет. Моложе её. Живее её.

— Они ехали с корпоратива, — продолжал Дроздов. — Отмечали Новый год в ресторане на набережной. По предварительным данным, поспорили, за какое время доедут до дома. Сели в машину и погнали.

— Поспорили, — повторила Марина одними губами. — Поспорили?

— Да. К сожалению, такие случаи не редкость в праздничные дни.

Марина закрыла глаза. Перед внутренним взором встала картина: две хохочущие девицы, блестящие платья, запах шампанского, громкая музыка в салоне. Одна крутит руль, другая подначивает: «Давай, дави, кто выиграет — тому дубайская шоколадка!» И в свете фар на встречной полосе — обычная легковушка. В ней — мужчина, который кроме елки также купил жене подарок на Новый год и думает о том, как она обрадуется. И девочка в детском кресле, которая прижимает к груди рыжую плюшевую собаку.

— Они погибли на месте? — спросила Марина, не открывая глаз.

— Да. Ваш супруг — от травм, несовместимых с жизнью. Дочь — от удара о боковую стойку. Детское кресло не спасло. Удар был слишком сильным.

— А те две?

Майор помолчал. Капитан за его спиной переступил с ноги на ногу.

— Водитель, Мурадова, госпитализирована с переломом ноги и сотрясением мозга. Пассажирка отделалась ушибами. Обе находятся под стражей в медицинском учреждении.

— Под стражей, — повторила Марина. — Это значит, их будут судить?

И снова этот быстрый взгляд. Дроздов — Резнику. Резник — Дроздову. Пауза, которая затянулась дольше, чем нужно.

— Формально — да, — сказал Дроздов осторожно. — Возбуждено уголовное дело по статье о нарушении правил дорожного движения, повлёкшем смерть двух лиц. Однако…

— Однако что? — Марина приподнялась на локте. Капельница снова натянулась, но она не обратила внимания. — Что — однако?

— Марина Викторовна, — Дроздов подался вперёд и заговорил тише, почти шёпотом, хотя в палате, кроме них, были только мама и родители Игоря. — Я скажу вам прямо. Я не имею права этого говорить, но я скажу. Гражданка Мурадова — жена заместителя председателя комитета по транспорту. Гражданка Бельская — дочь крупного застройщика и по совместительству любовница начальника управления МВД по Центральному району. Вы понимаете, о чём я?

Марина смотрела на него и не понимала. Вернее, понимала, но отказывалась верить. Она выросла в мире, где есть правила. Где пьяный водитель, убивший людей, садится в тюрьму. Где суд защищает потерпевших. Где справедливость — не пустое слово и не разменная монета.

— Вы хотите сказать, — медленно проговорила она, — что они могут избежать наказания?

— Я хочу сказать, что вам нужно готовиться к худшему, — ответил Дроздов. — У них хорошие адвокаты. Очень хорошие. И влиятельные покровители. Дело может развернуться самым неожиданным образом.

— Каким? — голос Марины стал жёстким, почти металлическим. — Пьяная тварь убила моего мужа и мою дочь. Каким образом это может развернуться?

— Например, — Дроздов отвёл глаза, — следствие может принять версию о сложных погодных условиях. Гололёд, плохая видимость. Машину занесло, водитель не справилась с управлением. Это смягчает вину. Вплоть до условного срока. Или административного штрафа.

— Штрафа, — повторила Марина. — Штрафа. За две жизни. За три жизни.

— Простите, — Дроздов поднялся, поправил фуражку. — Я сообщил вам всё, что знаю. Если появятся новости, мы свяжемся. Крепитесь.

Он кивнул капитану, и они вышли. Дверь закрылась с мягким, резиновым стуком. В палате воцарилась тишина — такая глубокая, что слышно было, как в висках пульсирует кровь.

Марина легла на подушку и уставилась в потолок. Трещина в углу, похожая на молнию, никуда не делась. Она была там и час назад, и день назад, и год назад. Она будет там и через месяц, и через два, когда Марины, может быть, уже не будет в этой палате. Но сейчас Марина смотрела на неё и думала: вот так и выглядит правосудие. Трещина в потолке. Ты смотришь на неё, а она смотрит на тебя и ничего не делает. Просто существует. Просто напоминает, что всё может рухнуть в любой момент — и никто не придёт на помощь.

Потому что она, Марина, — никто. Просто женщина. Просто вдова. Просто мать, потерявшая детей. У неё нет влиятельных покровителей и хороших адвокатов. У неё нет ничего. Даже того, что было внутри, — и того больше нет.

— Мариша, — мама снова взяла её за руку. На этот раз ладонь у неё была тёплая — отогрелась, пока сидела в палате. — Ты только не отчаивайся. Ещё ничего не решено. Есть закон. Есть суд. Мы наймём адвоката. Мы будем бороться. Слышишь, доченька? Мы будем бороться.

Марина не ответила. Она лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как внутри — там, где раньше были любовь, надежда, тепло, — разрастается что-то другое. Холодное. Тёмное. Беспощадное.

Она ещё не знала, как назвать это чувство. Но оно уже пустило корни.