Возрождение

Ольга Старовойтова

Возрождение

Глава 1

В кабинете УЗИ пахло медицинским спиртом и нагретым пластиком. Марина лежала на кушетке, задрав свитер почти до груди, и смотрела на монитор — туда, где колыхалась чёрно-белая вселенная, пульсирующая крошечной светлой точкой. Врач, немолодая женщина с седыми волосами, убранными под шапочку, медленно водила датчиком по животу.

— Вот здесь головка, видите? А вот ручка. Пальчики — раз-два-три-четыре-пять. Хорошо лежит, правильно.

Марина кивнула. Ком в горле мешал говорить. Она боялась пропустить момент, боялась моргнуть и не увидеть чего-то важного. В прошлый раз, с Сонечкой, всё было иначе: она нервничала, не понимала, куда смотреть, спрашивала глупости. Теперь — замерла, вцепилась взглядом в экран.

— Пол хотите узнать?

Марина повернула голову. Врач смотрела на неё поверх очков, чуть улыбаясь. Так улыбаются люди, которые знают то, чего пока не знаешь ты.

— Хочу.

— У вас мальчик, Марина Викторовна. Поздравляю.

Мальчик. Она беззвучно повторила это слово одними губами. Мальчик. Сын. У Сонечки будет брат. У Игоря — наследник, продолжатель фамилии, тот, кому он станет показывать, как держать отвёртку, как водить мяч, как завязывать галстук. Она вдруг увидела их вместе — Игоря и этого мальчика, ещё без лица, без имени, но уже живого, уже родного, — идущих по осеннему парку. Игорь держит сына за руку. Тот поднимает голову, спрашивает что-то, а Игорь смеётся, запрокидывает голову, и солнце падает сквозь листву на его лицо.

— Марина Викторовна, вы меня слышите?

Она моргнула. По щеке стекла слеза — горячая, крупная, — а она даже не заметила, когда начала плакать.

— Слышу, — сказала она севшим голосом. — Спасибо вам огромное!

Врач протянула салфетку. Марина вытерла глаза, села, одёрнула свитер. Живот уже не был плоским, но под объемным свитером еще не был сильно заметен. Она положила на него ладонь, прижала покрепче, будто хотела передать тепло напрямую, без кожи и мышц.

— Я никому пока не скажу, — прошептала она, обращаясь не то к врачу, не то к себе, не то к тому, кто внутри. — Я подарю тебя папе под бой курантов. Знаешь, как он обрадуется? Он скажет: «Маришка, ты у меня волшебница». А Сонечка будет прыгать вокруг и требовать, чтобы тебя назвали динозавром. Ты уж потерпи, она у нас такая.

Она засмеялась сквозь слёзы и подумала: вот оно обыкновенное чудо. Тридцатое декабря. С утра у тебя одна семья, а к вечеру — уже другая, на одного человека больше и ты его уже любишь.

Марина вышла из клиники в морозный полдень. Санкт-Петербург лежал перед ней, укутанный снегом, как в детстве или как на новогодних открытках. Деревья на проспекте стояли белые, отяжелевшие, и когда порыв ветра качал ветку, сверху срывалась целая лавина пушистого. Прохожие улыбались, прятали носы в шарфы, тащили пакеты с мандаринами и разноцветными коробками. На углу продавали ёлки, и хвойный запах перебивал даже бензиновую гарь.

Марина остановилась у витрины кондитерской, посмотрела на своё отражение. Раскрасневшиеся от мороза щёки, счастливые глаза. Она пригладила волосы, выбившиеся из-под шапки, и сказала себе: «Ты самая счастливая женщина на свете! Просто запомни этот день».

Дома пахло корицей ещё с порога. Сонечка сидела на кухне, забравшись с ногами на стул, и разглядывала картинки в кулинарной книге, которую Марина оставила на столе утром. На девочке был фартук — взрослый, до колен, с вышитым петухом, — и колпак из бумажного полотенца, который она сама свернула и закрепила скрепкой.

— Мам! — она спрыгнула со стула, подбежала, ткнулась носом в Маринин живот. — Я уже проснулась с тихого часа и ждала тебя! Смотри, я выбрала, каких пряников будем печь. Вот этих, видишь? Они с глазками!

Марина наклонилась, подняла дочку на руки. Сонечка обхватила её за шею руками, ещё холодными от того, что она, наверное, таскала из холодильника масло. Марина вдохнула запах её волос — детский шампунь с ромашкой — и зажмурилась. Всего на секунду. Чтобы запомнить.

— С глазками — это самые лучшие, — согласилась она. — А что у нас с мукой?

— Я насыпала уже! — Сонечка гордо указала на гору муки, возвышавшуюся на столешнице. Рядом лежали яйца (одно треснутое), кусок масла в обёртке и открытая банка корицы, от которой по всей кухне тянулся пряный шлейф. — Только оно всё рассыпалось немножко.

— Я вижу, — Марина опустила дочку на пол и оглядела фронт работ. Мука была везде: на столе, на полу, на Сонечкиных щеках и даже на дверце холодильника. — Знаешь, что говорят про поваров? Чем грязнее кухня, тем вкуснее угощение.

— Правда?

— Честное слово!

Они взялись за тесто. Марина показала, как рубить масло ножом — Сонечка наблюдала, высунув язык от усердия. Потом разбивали яйца: Марина держала Сонечкины руки в своих, и они вместе стукнули скорлупой о край миски. Яйцо треснуло ровно, желток ухнул в муку золотым глазом, и Сонечка взвизгнула от восторга.

— Мам, мы как в ресторане! Давай ещё!

— Давай. Только сперва — мёд. Держи ложку.

Они месили тесто в четыре руки. Марина подсыпала муку, Сонечка энергично тыкала в массу ложкой, потом бросила ложку и начала месить ладонями. Тесто было тёплым, податливым, от него шёл запах имбиря, мёда и гвоздики. Марина смотрела на дочкины пальцы, перепачканные месивом, на то, как старательно она нажимает, прикусывая губу, и вдруг вспомнила: такая же точно Сонечка была год назад, и два года назад, и три. Всё то же сосредоточенное личико, всё та же ямочка на левой щеке, всё та же привычка высовывать язык. Только руки становятся больше, увереннее. И голос меняется. И вопросы становятся сложнее.

— Мам, а почему пряники называются пряниками? Они что, прячутся?

— Нет, — Марина убрала прядь волос с лица, и на лбу, кажется, остался след муки. — Слово «пряник» от слова «пряный». Пряности. Корица, имбирь, гвоздика — всё, что пахнет.

— Как ты? — спросила Сонечка и засмеялась.

— Что?

— Ты пахнешь пряностями! Папа всегда говорит: наша мама — пряничная фея.

Марина замерла. Пряничная фея. Так он сказал в самый первый раз, когда они с Сонечкой напекли пряников на детский утренник — ещё неуклюжих, подгорелых, но радостных. Игорь пришёл с работы, вдохнул запах с порога и выдал: «Где моя пряничная фея?» И она вышла из кухни в фартуке, обсыпанная мукой, а он подхватил её на руки, закружил, не снимая ботинок.

— Твоя, — сказала она тогда. — Только твоя.

— А давай включим музыку? — спросила Сонечка, отрывая Марину от воспоминаний.

— Давай. Что ты хочешь?

— Новогоднюю!

Марина нажала на телефоне первый попавшийся плейлист. Из динамиков полилось что-то джазовое, с колокольчиками, и Сонечка тут же начала пританцовывать, размахивая перепачканными в тесте ладонями. Мука летела с её пальцев, оседала на полу, на холодильнике, на игрушечной рыжей собаке, которая сидела на подоконнике и взирала на происходящее стеклянными пуговичными глазами. Сонечка подхватила собаку, прижала к себе и закружилась с ней по кухне.

— Смотри, мам, Апельсинка тоже танцует!

Апельсинкой звали игрушечную собаку, которую Сонечке подарили на первый Новый год. Она была рыжая, лохматая, с белыми лапами и одним ухом, которое вечно заваливалось набок. Сонечка с ней не расставалась: сажала за стол во время завтрака, купала в ванной (потом приходилось сушить феном), укладывала спать рядом с подушкой. Марина сто раз штопала ей лапу, которую Сонечка отгрызла в младенчестве, и пришивала ухо, которое отрывалось от чрезмерной любви.

— Танцует, — согласилась Марина. — Только потом она вся в муке будет.

— Ничего! Мы её искупаем. Правда, Апельсинка?

Собака молчала и улыбалась плюшевой мордой.

Марина смотрела на дочку — на то, как та кружится по кухне, прижимая к груди рыжего пса, на то, как развевается её фартук, а бумажный колпак съезжает набок, — и чувствовала, как что-то щемящее, острое, почти невыносимое поднимается в груди. Счастье. Простое, огромное, хрупкое. Такое, что хочется замереть и не двигаться, чтобы ничего не спугнуть.

— Мам, ну что ты стоишь? — Сонечка остановилась, запыхавшись. — Танцуй с нами!

И Марина стала танцевать. Неловко, смешно, размахивая руками. Сонечка хохотала, подпрыгивала, пыталась повторить её движения. Мука летела с них обеих, как снег, и кухня была похожа на волшебную пещеру, где на плите греется чайник, в духовке подходят пряники, а мама и дочка танцуют под джазовые колокольчики.

Потом они вырезали пряники. Сонечка старательно давила формочками на тесто — звёзды, человечки, ёлочки, — а Марина перекладывала их на противень. Один человечек получился кривой: Сонечка слишком сильно надавила, и голова у него сползла набок, а рука оторвалась.

— Ой, — сказала она. — Он сломался.

— Ничего страшного, — Марина приставила руку обратно, примяла край пальцем. — Мы его починим. У тебя всё можно починить, если постараться.

— Как Апельсинку? Ты ей тоже лапу пришивала.

— Именно.

Сонечка задумалась на секунду, потом взяла формочку-звезду и деловито вонзила её в тесто.

— Мам, а когда у нас будет настоящая собака?

— Когда-нибудь. Когда ты подрастёшь.

— Нет, я уже большая! Ты говорила, что я большая!

— Ты большая, — согласилась Марина. — Но собака — это ответственность. Её надо кормить, выгуливать, лечить, если заболеет. Ты готова?

— Готова! — отчаянно закричала Сонечка, и Апельсинка на подоконнике чуть не упала от её боевого напора. — Я буду её кормить! И выгуливать! И лечить! И даже убирать за ней буду!

— Даже убирать, — улыбнулась Марина. — Ну хорошо. Вот родится у нас ещё один ребёночек — тогда и о собаке подумаем.

Сонечка отложила формочку и уставилась на Марину с недоверием.

— А у нас будет ещё ребёночек?

— Будет, — сказала Марина и тут же прикусила язык. Раньше времени. Не надо было.

— А когда? Завтра?

— Нет, — она засмеялась, притянула дочку к себе. — Не завтра. Через несколько месяцев.

— А откуда он возьмётся?

— Из живота, — просто сказала Марина.

Сонечка отодвинулась, приложила ладошку к Марининому животу, пощупала. Под ладошкой было тепло и тихо. Сонечка нахмурилась — совсем как Игорь, когда о чём-то думает. Та же складка между бровей. Та же привычка покусывать губу.

— Он там сейчас?

— Да.

— А он не замёрзнет? Там же темно.

— Ему тепло, — сказала Марина, чувствуя, как голос срывается. — И уютно. И он знает, что мы его ждём.

Сонечка погладила живот ладошкой, потом наклонилась и поцеловала — прямо через свитер. Очень осторожно. Очень нежно.

— Привет, — прошептала она. — Это я, твоя сестра Соня. Ты пока спи, а я тебе пряник испеку. С глазками.

Марина стояла, боясь пошевелиться, боясь спугнуть. По щекам снова текли слезы, но она уже и не пыталась сдерживаться.

За окном медленно, торжественно падал снег. Предпоследний день года.

Замок входной двери щёлкнул ровно в тот момент, когда Марина задвигала противень в духовку. Она выпрямилась, прислушалась. В прихожей что-то грохнуло, потом раздался знакомый, чуть осипший от мороза голос:

— Семья! Вы живы? Чем это так божественно пахнет?

Сонечка взвизгнула и босиком, в одних колготках, понеслась в коридор, размахивая перепачканными в тесте руками. Апельсинка осталась на подоконнике — наблюдать.

— Папа! Папа пришёл!

Марина вытерла руки о фартук и вышла следом. В прихожей Игорь уже стоял на коленях, поймав дочку в охапку. Снег на его плечах ещё не растаял, воротник куртки был мокрый, а на ресницах блестели капли. Он прижимал Сонечку к груди, а она колотила его ладошками по спине и смеялась — заливисто, во весь голос, как умеют смеяться только дети и только от чистой радости.

— Пап, ты рано! Ты специально? А мы пряники печём! У нас там тесто, и человечки, и звёзды, и у одного человечка голова сломалась, но мы починили! Мама сказала, что всё можно починить, если постараться!

— Мама у нас умная, — Игорь поцеловал дочку в макушку, поднялся на ноги, всё ещё держа её на руках. Его взгляд нашёл Марину, и он улыбнулся. Устало, тепло, по-домашнему. — А мама у нас ещё и красивая. Даже в фартуке. Особенно в фартуке.

Марина прислонилась плечом к косяку, скрестила руки на груди. Смотрела на них — мужа и дочку, — и думала, что за тридцать два года жизнь подарила ей всего два настоящих чуда. Первое — когда семилетний Игорь сел с ней за одну парту и молча подвинул пенал с динозавриками. Второе — когда Сонечка, сморщенная, красная, мокрая, закричала в родильной палате. И оба эти чуда сейчас стояли в прихожей, облепленные тающим снегом, и улыбались ей.

— Ты рано, — сказала она. — Я думала, ты сегодня до шести.

— Последний рабочий день года, — Игорь наконец опустил Сонечку на пол, стянул куртку, бросил на вешалку. Снежинки на его волосах превратились в капельки воды, и тёмные пряди прилипли ко лбу. Он шагнул к Марине, положил руки ей на плечи — ладони были ещё холодные, пахли морозом и бензином. — Отпустили пораньше. Я решил: поеду за ёлкой прямо сейчас, пока нормальные есть. А то разберут, останутся одни лысые палки, и будет наша квартира как после атомной войны.

— Ты поедешь на ёлочный базар? — Сонечка подпрыгнула. — Пап! Пап, возьми меня!

— Сонь, там холодно, — начала Марина. — Ты и так сегодня целый день на кухне, устала, небось.

— Я не устала! Я ничуточки не устала! — Сонечка вцепилась в отцовскую штанину и потянула на себя. — Пап, ну пожалуйста! Я выберу самую красивую ёлку! Самую пушистую! Чтобы от пола до потолка! А потом мы будем её наряжать и будем вешать шарики, и гирлянду, и того стеклянного мишку, которого ты в прошлом году купил, и ещё…

— Мариш, — Игорь обернулся к ней, и в его глазах заплясали чёртики. — Ну правда. Поехали с нами, а? Брось пряники, они не убегут. Поехали вместе, выберем ёлку, а потом заедем в кафе? Я знаю одно место, где делают горячий шоколад с маршмэллоу.

Марина покачала головой. Представила: мороз, пробки, толпа на ёлочном базаре, Сонечка, которая будет перебегать от одной ёлки к другой и везде тыкать пальцем — «вот эту, нет, вот эту!». Кафе, шумные посетители, липкий стол, Сонечка, которая перепачкается шоколадом. И пряники в духовке, которые надо вынимать через двенадцать минут.

Но главное — она хотела побыть одна. Совсем чуть-чуть. Полчаса, может, час. Ей нужно было переварить утро. Сесть у окна, заварить чай, положить ладонь на живот и поговорить с тем, кто там, внутри. Объяснить ему, какой у него папа. Какая сестра. Какой дом. Какой мир.

— Нет, — сказала она. — Езжайте вдвоём. У меня пряники. И чай надо заварить — с мандариновыми корками, как ты любишь. Вернётесь — а тут уже всё готово. Тепло, уют, пряничная фея.

— Пряничная фея, — повторил Игорь тихо, и что-то в его голосе дрогнуло. Он шагнул ближе, взял её лицо в ладони — мокрые, холодные, родные, — заглянул в глаза. — Знаешь, я сегодня ехал домой и думал. Вот думал: тридцатое декабря. Предпоследний день года. А я спешу домой, как будто мне семнадцать и у нас первое свидание. Двадцать лет вместе, Мариш. Двадцать лет. Из тридцати двух — двадцать. А я до сих пор считаю минуты, когда тебя увижу.

— Ты считаешь минуты, потому что боишься остаться без ужина, — сказала Марина, но голос её предательски дрогнул.

— И без ужина тоже, — согласился он, улыбаясь. — Но в основном — без тебя.

Он наклонился, поцеловал её в висок. Очень осторожно, очень нежно, как будто она была сделана из того же стекла, что и тот ёлочный мишка, которого Сонечка поминала пять минут назад. Марина закрыла глаза. Прижалась на мгновение к его груди. Услышала, как стучит сердце: ровно, сильно, спокойно.

— Ладно, — сказал Игорь, отпуская её. — Мы быстро. Полчаса — и дома. Сонь, одевайся!

Пока Сонечка искала второй сапог (первый был на ней, второй — под батареей, куда она зашвырнула его утром), Игорь стоял в дверях, уже в куртке, и смотрел на Марину. Она поправляла Сонечкин шарф, застёгивала пуговицы на шубке, проверяла варежки. Левую, правую. Потом поймала себя на том, что перепроверяет — и усмехнулась.

— Ты что? — спросил Игорь.

— Ничего. Всё нормально. Варежки на месте.

— Ты у меня тревожная мать, — он стянул с вешалки Сонечкину шапку, нахлобучил дочке на голову, поправил помпон. — Самая тревожная мать в Петербурге. Но самая красивая.

— Иди уже! Ёлки ждут.

Сонечка подхватила с подоконника Апельсинку, сунула её под мышку и решительно направилась к двери.

— Сонечка, — сказала Марина. — Может, Апельсинка дома посидит? Потеряешь.

— Не потеряю, — Сонечка прижала собаку покрепче. — Она будет со мной. Она тоже хочет посмотреть на ёлки.

— Дочка, — Игорь взял Сонечку за руку, — давай так: Апельсинка поедет с нами, но будет сидеть у папы во внутреннем кармане. Идёт?

— Идёт! — Сонечка подпрыгнула. — Только пусть голова торчит, чтобы ей видно было.

Игорь расстегнул куртку, засунул рыжую собаку за пазуху. Апельсинка выглядывала из-за борта — плюшевая морда, одно ухо заваливается набок, пуговичные глаза блестят. Сонечка засмеялась.

— Ну вот, — сказал Игорь. — Готовы?

— Готовы!

— Тогда вперёд! Мариш, мы на связи.

Он подмигнул ей, и они вышли. Хлопнула дверь. В прихожей остался мокрый след от Сонечкиных сапог, лужица растаявшего снега и запах мороза. Марина постояла секунду, глядя на дверь, потом прошла на кухню.

Духовка мерно гудела. За стеклом поднимались, наливались золотом пряничные человечки. Марина выключила газ, достала противень, поставила на плиту. От пряников шёл густой, сладкий дух. Она взяла того самого — с кривой головой, которого они с Сонечкой чинили, — поднесла к лицу. Корица, имбирь, гвоздика. Тепло.

Она подошла к окну. Снег всё падал — густой, медленный, как в детстве, как на открытках. Внизу, у подъезда, мигал фарами их автомобиль. Марина разглядела, как Игорь открыл заднюю дверцу, помог Сонечке забраться в детское кресло, проверил ремень. Потом Сонечка что-то закричала — слов было не разобрать, но Марина увидела, как Игорь запрокинул голову и захохотал. Выдохнул облако пара. Захлопнул дверцу.

Он обошёл машину, сел за руль. Марина прижала ладонь к стеклу. Холодное. Там, снаружи, тридцатое декабря, мороз, снег, фонари, люди с мандаринами и ёлками. А здесь, внутри, — пряничный дух, тёплый живот и будущее, которое она ещё не успела подарить.

Машина тронулась. Медленно, мягко. Марина провожала её взглядом, пока красные габаритные огни не растворились в снежной круговерти. Потом опустила руку. Стекло запотело от её дыхания, и на нём остался отпечаток ладони.

Она вытерла глаза — сама не заметила, когда снова начала плакать. Взяла телефон. Открыла избранное. «Мама».

— Мам… — сказала она, услышав родной голос на том конце. — Мам, у нас будет мальчик.

В трубке на секунду стало тихо. Потом мама ахнула — громко, по-бабьи, тем самым голосом, которым она ахала тридцать три года назад, узнав, что беременна самой Мариной и шесть лет назад, когда узнала про беременность уже Марины Сонечкой.

— Господи! Мариша! Мальчик! — голос у неё сорвался, и Марина услышала, как на том конце что-то грохнуло — видимо, мама уронила нож. — Ой, я сейчас всё оливье на пол вывалю… Мальчик, Мариша! Мальчик!

— Мам, только тихо, — Марина засмеялась, прижимая трубку плечом к уху и одновременно доставая из шкафа заварку. — Ты на всю улицу сейчас кричишь! Соседи услышат.

— Да пусть слышат! — мама всхлипнула. — Ой, Мариша, я сейчас заплачу. Правда. Ну надо же. Мальчик. А Игорь знает?

Марина отставила чайник, присела на край стола. Провела ладонью по животу — привычным уже жестом, машинальным, как будто гладила того, кто внутри.

— Нет. Я ему завтра под куранты хочу сказать. Как подарок. Понимаешь?

— Понимаю, — выдохнула мама. — Ой, понимаю. Он же тебя на руках носить будет. Он же с ума сойдёт от счастья. А Сонечка? Сонечке сказала?

— Я ей намекнула, что скоро будет братик. Она живот мой поцеловала и сказала: «Привет, это я, твоя сестра Соня».

Мама замолчала. Марина услышала, как она всхлипывает — уже не сдерживаясь, по-настоящему. Потом шмыгнула носом, высморкалась и сказала сдавленно:

— Вот ты мне скажи, Мариша… За что нам такое счастье? Ты посмотри: семья — полная чаша. Игорь у тебя золотой мужик, Сонечка умница, теперь ещё мальчик будет. Я вот сижу и думаю: жили мы с отцом небогато, всякое бывало, а ты вон как выросла. И дом у тебя полный, и любовь такая, что все вокруг завидуют. Знаешь, мне иногда кажется, что это сон. Что я проснусь — а ничего этого нет.

— Не проснёшься, — сказала Марина мягко. — Это не сон, мам. Это правда.

— Ты себя береги, слышишь? — мама вдруг перешла на строгий тон. — Не таскай тяжести, не нервничай, ешь хорошо. Хочешь, я завтра приеду? Помогу с готовкой? У тебя ведь Новый год, гости, стол…

— Не надо, мам. Я сама. Ты к себе гостей звала — вот и занимайся. А мы справимся.

— Ну смотри. — Мама вздохнула. — А как назовёте, думала уже?

— Пока нет. Думаю, пусть Игорь решает. Или вместе придумаем. Может, в честь его отца. Или в честь дедушки нашего.

— В честь дедушки — это хорошо, — согласилась мама. — Дедушка бы гордился. Он тебя так любил, Мариша. Всегда говорил: «Внучка у меня самая красивая, самая умная, и муж у неё будет самый лучший». Так и вышло.

Марина улыбнулась, глядя на запотевшее окно. Там, за стеклом, снег уже укрыл подоконник пушистым слоем, и на белом фоне горели жёлтые огни фонарей. Город готовился к Новому году: в соседнем доме кто-то включил гирлянду на балконе, и разноцветные искры отражались в падающем снегу.

— Ладно, мам. Побегу. Там пряники стынут, а Игорь с Соней с минуты на минуту вернутся. Давай завтра созвонимся, поздравим друг друга.

— Давай, дочка. Храни вас Бог. Всех четверых.

Марина нажала отбой и ещё с минуту сидела, глядя на погасший экран. Потом встала, заварила чай. Мандариновые корки плавали в заварнике, источая цитрусовый аромат. Она накрыла чайник полотенцем, разложила на столе пряники — человечков, звёзды, ёлочки. Того самого, с кривой головой, положила отдельно, на краешек, поближе к Сонечкиной тарелке.

Взглянула на часы. Половина седьмого. Через час — ну, может, через полтора — они вернутся. Игорь втащит в квартиру ёлку, с неё посыплются иголки, Сонечка будет прыгать вокруг и командовать: «Ставь сюда, нет, сюда, нет, к окну!» Игорь будет отдуваться, поправлять крестовину и просить принести воды. А она, Марина, будет смотреть на них и улыбаться.

Она подошла к окну. Снег всё падал. Крупные, пушистые хлопья кружились в свете фонаря, как в замедленной съёмке. На улице было пусто — только пара человек спешила к метро, да на углу мерцала вывеска круглосуточной аптеки. В детской Сонечки горел ночник, и Марина видела его отражение в стекле — крошечный оранжевый огонёк, тёплый и надёжный.

Она сложила руки на животе.

— Ну что, маленький, — прошептала она. — Давай знакомиться. Я твоя мама. У тебя есть папа — самый лучший папа на свете. Он сильный, добрый и немножко смешной. Он до сих пор не умеет завязывать галстук, но умеет чинить всё, что ломается. Велосипеды, часы, даже людей. Меня он тоже починил когда-то. Понимаешь?

Она сделала паузу, будто ждала ответа. За окном проехала машина — медленно, осторожно, разбрасывая снег из-под колёс.

— А ещё у тебя есть сестра. Соня. Сонечка. Она пока не знает, что ты мальчик, но она уже тебя любит. Она поцеловала тебя сегодня. Ты, наверное, почувствовал. Она у нас громкая, смешная, и от неё всегда пахнет мандаринами. Она будет таскать тебя на руках и учить печь пряники. Ты уж потерпи, ладно? Сестёр не выбирают.

Марина засмеялась — тихо, сама себе. Слезинка скатилась по щеке, упала на свитер, расплылась тёмным пятнышком. Она не стала её вытирать.

— И ещё, — сказала она. — Ты родишься летом. В июле, наверное. Когда всё цветёт. Мы поедем на дачу, и папа будет качать тебя в гамаке, а Сонечка — бегать вокруг с лейкой и поливать клумбу. Бабушка испечёт вкусный пирог с вишней. Дедушка будет сидеть на крыльце и говорить, что ты похож на него. Всё будет хорошо, слышишь? Всё будет просто замечательно.

Она постояла ещё немного, потом вытерла глаза, взяла чайник и налила себе чаю. Мандариновые корки качнулись в заварнике. Марина села в кресло у окна, поджала ноги, укрылась пледом.

Теперь — ждать. Совсем недолго. Полчаса, ну, может, час.

Она закрыла глаза. За окном всё падал снег. Последний снег последнего дня года.

Глава 2

Чай остыл. Марина сделала глоток — горький, с имбирной крошкой на дне — и снова посмотрела на часы. Начало восьмого. Она перевернула телефон экраном вверх, проверила: ни пропущенных, ни сообщений. Ладно. Ёлочный базар — это всегда толпа. Может, они просто долго выбирают. Может, Сонечка заставила папу объехать три точки в поисках той самой, самой пушистой. С неё станется.