Вертикаль. Тень

— Это не моя проблема. — Он перестал улыбаться. Лицо его стало жёстким, и Анка впервые увидела под слоем жира что-то опасное. — Это ваша проблема. Вы пришли в СБВ без опыта, без подготовки, с одним жетоном и санкцией. А здесь работают профессионалы. У нас свои правила. И вы будете их соблюдать.

Тик-так.

Анка поднялась. Медленно. Положила ладони на край стола — холодное дерево, поцарапанное, с чернильными пятнами. Она чувствовала каждую царапину подушечками пальцев.

— Я буду их соблюдать. Но я также буду докладывать Хранителю о каждом случае блокировки. Лично.

Глеб Аркадьевич побледнел. Слегка — кровь отлила от щёк, и мешки под глазами стали заметнее. Перстни блеснули, когда он сжал пальцы в кулак. Пепельница дрогнула — окурок скатился на стол, рассыпая пепел по бумагам.

— Это ваше право, агент. Угрожать.

— Это не угроза. Это процедура.

Она повернулась и вышла.

В коридоре Искра ждал у стены. Анка остановилась, прислонилась к холодному бетону. Закрыла глаза. Сосчитала до пяти. Открыла.

— Он врал? — спросила она.

— Нет. Но он боится. Сильно. Когда ты сказала про Хранителя — запах страха стал гуще. Как масло. Густое, тяжёлое. — Искра помедлил. — И ещё. От него пахнет тем же, чем от фальшивки.

Анка оттолкнулась от стены.

— Чем?

— Старой бумагой. Лекарствами. Табаком. — Чешуйник посмотрел на неё жёлтыми глазами. — Это не тот запах, который был в лагере. Тот был... другой. Но этот — тоже знакомый. Я уже чуял его. Где-то здесь. В Вертикали.

— В кабинетах? На бирже?

— Не помню. Много запахов. Но я запомнил. — Он повернул голову в сторону кабинета Глеба. — Если встречу ещё раз — узнаю.

Анка кивнула. Глеб Аркадьевич не предатель — он трус. Но трусость пахнет так же, как предательство. Старой бумагой, лекарствами, табаком. Кто-то запугал его. Или купил. И этот кто-то оставляет следы — не только в банковских выписках, но и в воздухе. В пепельнице на краю стола. В запахе перегара под одеколоном.

— Значит, он не сам по себе, — сказала она. — За ним стоит кто-то ещё.

— Да. Кто-то, кто пахнет страхом и бумагой.

— Найдём.

Она вышла из коридора СБВ на уровень семь. В лицо пахнуло жизнью — пот, табак, свежий хлеб, мокрая шерсть. Толпа текла сплошным потоком. Пятьдесят тысяч жизней, и каждая зависела от того, найдёт ли она предателя.

Два месяца. Первый след — завтра.

— Пошли, — сказала она. — Готовим внедрение.

— Куда сначала?

— В «Улей».

Конец главы 3.

ГЛАВА 4

Подготовка началась за час до спуска.

Анка сидела в своей квартире на пятом уровне. Ртутная лампа горела вполнакала — она специально приглушила свет, чтобы глаза привыкли к полумраку нижних уровней. На столе лежали четыре металла. Рядом — книга «Криминалистика», открытая на главе «Наружное наблюдение и изменение внешности». И отдельно — мятая одежда соискательницы: штопаная куртка из грубого волокна, штаны с заплатами на коленях, стоптанные ботинки. Чужие вещи. Чужая жизнь.

Она стянула с себя куртку агента. Кобуру с ПСМ сняла и спрятала в тайник под половицей — на нижние уровни с оружием не ходят, там оружие не защита, а повод для драки. Нож — другое дело. Маленький, плоский, в рукаве. Нож — это инструмент, а инструмент не вызывает подозрений.

Она надела чужую одежду. Ткань пахла плесенью и дешёвым щёлоком. Анка потёрла рукав о рукав — запах въедался в кожу. Это было правильно. Агент должен пахнуть средой, иначе среда его отторгнет.

Она подошла к мутному зеркалу на стене. Из зеркала смотрела не Анка. Из зеркала смотрела соискательница — затравленная, усталая, с серым лицом. Анка опустила плечи, ссутулилась. Марта учила: «Плечи — это статус. У агента плечи прямые. У соискательницы — сломанные. У проститутки — усталые, но не сломанные. Она ещё надеется. Если убрать надежду — получится труп. Трупов не выбирают». Анка оставила в плечах ровно столько напряжения, сколько нужно, чтобы выглядеть усталой, но не мёртвой.

Она сделала шаг — не свой, чужой. Тяжёлый, враскачку, будто ноги не слушаются после двенадцатичасовой смены. Ещё шаг. Ещё. Тело запоминало. Мышцы принимали чужую походку как свою.

В дверь постучали — два коротких, один длинный.

— Открыто.

Искра вошёл и замер на пороге. Ноздри его расширились. Он обошёл Анку по кругу, принюхиваясь, и мембраны на глазах подрагивали в такт дыханию.

— Плечи другие. Запах другой. Походка... — он помедлил. — Почти. Но глаза.

— Глаза не могу.

— Тогда не смотри в глаза. Смотри в пол. Соискатели смотрят в пол. Или в стену. Или в потолок. Куда угодно, только не в глаза.

— Запомнила.

— Я буду ждать на нулевом. У лифта. Если что — зови. Я почую.

— Ты не идёшь со мной.

Искра замер.

— Почему?

— Потому что чешуйник в борделе — это как сирена в тишине. Тебя вычислят раньше, чем я успею войти. Ты — моя страховка, Искра. Страховка не лезет в огонь. Страховка ждёт снаружи.

Он молчал. Потом кивнул — коротко, резко.

— Я буду ждать. Но если запахнет кровью...

— Позову. Обещаю.

Она вышла в коридор. Искра остался стоять у двери, провожая её взглядом жёлтых глаз.

Нижние уровни начинались с четвёртого, но по-настоящему нижними они становились только к минус первому. Толпа редела. Свет тускнел. Воздух тяжелел, напитываясь запахами, которых не было наверху: плесень, ржавчина, дешёвое пойло, моча, отчаяние. Анка шла, опустив плечи и глядя в пол. Она больше не была агентом. Она была соискательницей — ещё одной из тысяч, кто пришёл в Вертикаль за надеждой и осел на нижних уровнях, потому что надежда кончилась, а жизнь — нет.

«Улей» находился на минус третьем, в бывшей насосной станции. Вывески не было — только ржавая дверь с намалёванной жёлтой полосой, стёршейся от тысяч прикосновений. За дверью гудела музыка — механическое пианино, расстроенное, с проваленными клавишами. Оно играло одну и ту же мелодию по кругу, и мелодия эта была такой же истёртой, как жёлтая полоса на двери.