Крион. История о великой любви, способной переписать реальность и строить миры

В конце аллеи, у самой стены, сидел Кантор.

Старый инженер сидел на корточках перед небольшим постаментом, на котором стояла скульптура. Маленькая, размером с кулак, но удивительно детальная: ядерный реактор «Криона» в разрезе, с крошечными трубочками охлаждения и светящейся голубой точкой в сердцевине – урановым сердечником.

– Здравствуй, Арман. – сказал Кантор, не оборачиваясь. – Вырезал вот. Восемь циклов назад. Когда только начал тебя учить.

Арман подошёл ближе. В светящемся полумраке лицо Кантора казалось вырезанным из того же молочно-белого льда – морщины, глубокие тени под глазами, седая щетина.

– Хорошая работа, – тихо сказал Арман.

– Так себе, – Кантор усмехнулся, но без горечи. – Сопла не так наклонил. И сердечник должен быть красным, а я сделал голубой. Сын сказал – голубой красивее. Мне было плевать на цвет, я просто хотел, чтобы он запомнил, как это работает.

Он помолчал, провёл пальцем по гладкой поверхности криогеля.

– Он запомнил. И умер через два цикла. Лейкемия.

Арман молчал. Что тут скажешь?

Кантор выпрямился, тяжело опираясь на колено.

– Иди, мальчик. Твоя смена в Зале через час. Не опаздывай.

Он развернулся и, не оглядываясь, пошёл к выходу. Ссутуленная спина, седой затылок, руки, сжимающие край комбинезона.

Арман остался один в полумраке, среди тысяч ледяных скульптур, хранящих память о мёртвых и надежды живых.

Зал Ледяного Кристалла не был пещерой. Это был собор.

Арман стоял у входа, огромной ледяной арки высотой с пятиэтажный дом, и не мог сделать шаг внутрь. Он бывал здесь много раз – каждый Первый день Цикла. Но каждый раз это зрелище заставало его врасплох, выбивало воздух из лёгких, заставляло сердце биться быстрее.

Диаметр зала – двести метров. Высота – триста. Эти цифры были у него в голове с уроков архитектуры, но они ничего не объясняли. Потому что двести метров – это просто расстояние от его жилого сектора до транспортного узла. А здесь, в Зале, эти двести метров были заполнены светом.

Он лился сверху. Там, под самым куполом, в толще векового льда, были вправлены десятки флуоресцентных панелей. Они не просто горели – они струились. Свет перетекал с одной панели на другую, как вода, как жидкое стекло, как сама жизнь, замороженная в момент наивысшего напряжения. Голубой, белый, серебристый – и ни одного тёплого оттенка. Это был свет абсолютного, космического холода. Но он не пугал. Он очищал.

Арман шагнул внутрь.

Пол под ногами был не ледяным – криогелевым. Тонкий, прозрачный слой полимера, нанесённый прямо на древний лёд, делал поверхность тёплой, не скользкой, почти живой. Под ним, на глубине нескольких сантиметров, угадывались мерцающие точки – ещё одна сеть светодиодов, создающая иллюзию, что посетители идут по звёздному небу.

В центре зала, на массивном постаменте из чёрного, зеркально отполированного базальта, стояла «Вибронавтика».

Статуя. Или скорее – рукотворное чудо. Девять метров от носа до кормовых сопел. Идеальные, обтекаемые формы, вырезанные из цельного куска голубовато-белого льда, такого плотного, что он казался металлом. Сотни иллюминаторов – крошечных углублений, в каждом из которых горел микроскопический светодиод, создавая иллюзию, что корабль всё ещё обитаем, что внутри него теплятся жизни ста восьмидесяти пяти первопоселенцев.

Рядом с кораблём, чуть поодаль, возвышался Обелиск. Он не был вырезан – он вырос. Так, по крайней мере, гласила легенда. В первые годы колонизации, когда строители прорубали этот зал, они наткнулись на естественную ледяную формацию – идеально ровный, вертикальный монолит высотой в семь метров. Кто-то предложил срезать его, освободить место. Но капитан Эрик, говорят, посмотрел на этот ледяной палец, уходящий в темноту, и сказал: «Оставьте. Это нам знак».

И они оставили. Теперь внутри монолита горел лазер. Не один – сотни лучей, переплетающихся, отражающихся от вплавленных в лёд микроскопических частиц металла, создавали внутри обелиска постоянно меняющийся, пульсирующий узор. Лазурное сияние струилось снизу вверх, угасало у самой вершины – и начиналось снова.

Сердце Криона, – произнес голос внутри. – Их два. Одно из металла и урана. Другое – из света и льда.

Он постелил коврик – тонкую термоизолирующую подстилку, которую принес с собой, – и сел в позу лотоса.

Вокруг него уже сидели люди. Сотни. Они заполняли зал ровными, концентрическими кругами, расходящимися от Обелиска, как волны от упавшего в воду камня. Белые комбинезоны, серебряные нашивки, склонённые головы. Никто не разговаривал. Даже дети – а их было много, самых маленьких, сидящих на коленях у родителей, – молчали, заворожённые переливами лазурного света.

Арман закрыл глаза. Он не молился. Не проговаривал про себя заученные фразы о духе планеты, о великом даре капитана Эрика. Эти слова были правильными, нужными, успокаивающими – как гул реактора, как ритмичный стук гидравлики.

Но сейчас, в этом сияющем полумраке, под пульсацию лазерных сердечников, он думал о другом.

Она не снилась ему уже три дня. Девушка с золотистыми волосами, с синими глазами, полными тоски, с губами, шепчущими «Найди меня, иди за мной». Она не приходила. Эфир, в котором он привык встречать её, был пуст.

Где ты?

Он почувствовал, как внутри что-то сжалось – остро, болезненно, как от удара током. Он не имел права скучать по ней. Она была сном. Фантомом. Галлюцинацией измотанного мозга, который из цикла в цикл подряд видел одно и то же лицо.

Но он скучал.

– Тепло моей жизни и холод твоей души неразрывно связаны, Крион.

Голоса. Тихое, многоголосое бормотание, нарастающее, как волна прибоя. Арман открыл глаза.

Люди вставали с ковриков и медленно, один за другим, подходили к Обелиску. Очередь двигалась бесшумно, без толкотни, без спешки – каждый знал своё место, своё время. Подойдя к сияющему монолиту, человек протягивал руку и прикасался ладонью к ледяной поверхности.

Шёпот.

– Тепло моей жизни и холод твоей души неразрывно связаны, Крион.

Арман встал, свернул коврик и встал в конец очереди. Перед ним была пожилая женщина с нашивкой архивариуса. Она слегка дрожала – не от холода, от волнения. Её морщинистая рука легла на лёд, и Арман услышал, как она шепчет:

– Дай сил нашему маленькому Виктору и его родителям. Не отбирай моего внука. Пусть он поправится. Пожалуйста.

За ней – подросток с нашивкой ученика технорабочего. Его голос срывался на фальцет:

– Я хочу попасть в Корпус ледорезов. Папа говорит, у меня не хватит терпения. Скажи ему, что хватит. Пожалуйста.

Потом – женщина средних лет, нашивка медика, опухшие, красные глаза:

– Спасибо, что забрал его быстро. Он не мучился. Я… я справлюсь.

Арман подошёл к Обелиску. Лёд под его пальцами был не холодным. Тёплым. Почти горячим – лазерные лучи, проходя сквозь толщу монолита, отдавали свою энергию поверхности. Арман чувствовал, как под ладонью пульсирует ритм – медленный, глубокий, как удар сердца спящего великана.

Он закрыл глаза. И не сказал ничего. Он просто стоял, прижав ладонь к тёплому льду, и позволил свету течь сквозь себя. Голубые, лазурные, белые волны омывали его лицо, руки, грудь. Он чувствовал себя прозрачным, пустым, открытым, как чистый лист в ожидании первого слова.

Где ты?

Свет не ответил. Но когда Арман убрал руку и отошёл назад, на мгновение ему показалось, что в глубине ледяного монолита, среди переплетающихся лазерных лучей, мелькнуло что-то знакомое. Силуэт. Девушка. Рука, протянутая к нему.

Иди за мной.

Он моргнул – и видение исчезло.

***

Церемония длилась ещё два часа. Арман сидел на своём коврике, наблюдая, как люди подходят к Обелиску, шепчут свои молитвы, уходят. Свет медленно менял оттенки – от ярко-лазурного к глубокому, синему, почти чёрному. Это означало, что на поверхности Криона наступила условная ночь. Или, может быть, просто сменился цикл работы лазерной установки.

К концу церемонии зал опустел. Остались только самые стойкие – старики, не спешившие уходить, и несколько детей, уснувших на коленях у родителей.

Арман свернул коврик и направился к выходу. У самой арки его остановил тихий голос:

– Ты не попросил ничего?

Он обернулся. У стены, прислонившись спиной к ледяному выступу, стоял Управитель Кассиан.

Он был без трости. В простом, почти монашеском комбинезоне без нашивок, с капюшоном, откинутым на плечи. В полумраке Зала его лицо казалось моложе, мягче – или, может быть, это свет так играл.

– Я видел тебя, – сказал Кассиан, не повышая голоса. – Ты стоял у Обелиска дольше всех. И ушёл молча.

Арман промолчал.

– Нечего просить? – Кассиан склонил голову, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на любопытство. – Или не у кого?

– Я не знаю, – ответил Арман. – Чего просить.

Кассиан кивнул, словно ожидал этого ответа.

– Это хорошо, – сказал он. – Те, кто точно знает, чего хотят, обычно просят неправильные вещи. И получают их.

Он оттолкнулся от стены и, слегка прихрамывая, пошёл к выходу. На пороге остановился, не оборачиваясь.

– С праздником тебя, Арман. Теплого Цикла.

– Теплого Цикла, Управитель – ответил Арман.

Кассиан ушёл, растворился в полумраке коридора. А Арман всё стоял у арки, глядя на светящийся Обелиск и на ледяную «Вибронавтику», застывшую в вечном полёте сквозь чужую, ледяную вечность.

***

Он вернулся в свою капсулу к полночи. Праздник продолжался – где-то в нижних ярусах гремела музыка, слышались пьяные крики ледорезов, отмечающих окончание молитвенной сессии. Но здесь, в жилом секторе, было тихо. Большинство соседей либо ещё не вернулись из Зала, либо уже спали, убаюканные ритмичным гулом вентиляции.

Арман разделся, повесил праздничный комбинезон в шкаф, рядом с рабочим. Серебряная нить на нашивке тускло блеснула в темноте – корабль, входящий в ледяную пещеру. Мы помним. Мы чтим. Мы продолжаем.

Он лёг на койку, уставился в потолок. Глаза не закрывались.

Где ты?

Тишина. Только гул машин, только стук собственного сердца.

Почему ты перестала сниться? Ответа не было. Арман закрыл глаза и вскоре провалился в сон – глубокий, без сновидений.

Ему снился Крион. Не пещера, не реактор, не Зал Ледяного Кристалла. А сам Крион – тот, что снаружи. Бескрайняя белая равнина, уходящая к горизонту, где холодное, тусклое, чужое солнце висело низко, не желая ни вставать, ни садиться. Ветер выл в пустоте, взметал снежную пыль, лепил из неё причудливые фигуры, тут же разрушал их и лепил заново.

И посреди этой бесконечной белизны стояла она. Та же девушка. Те же золотистые волосы, развеваемые ветром. Те же синие глаза, полные тоски. Те же губы, шевелящиеся в беззвучном крике.

Но теперь она не звала его. Она смотрела на него – и молчала.

Арман попытался сделать шаг к ней, но ноги увязли в снегу по колено. Ещё шаг – ещё глубже. Снег поднимался к груди, к горлу, забивал рот ледяной крошкой.

– Ева! – крикнул он. – Ева, я здесь!

Она смотрела на него. И в её глазах не было узнавания. Только пустота. Та же пустота, что и в ледяной равнине за её спиной. Та же, что и в молчании Обелиска. Та же, что и в его собственной груди, где что-то важное, тёплое, живое вдруг остановилось и замерло.

Найди меня, – прошептал ветер. – Найди меня, пока не стало слишком поздно.

Арман проснулся. Было утро. Первый день Цикла закончился. Начинался второй. Он сел на койке, провёл ладонью по мокрому от пота лицу.

Ева. Имя висело в воздухе, тяжёлое, как свинец. Он не знал, откуда оно взялось. Он не знал, кто она. Он не знал, почему она снится ему всю жизнь, почему зовёт, почему молчит, почему уходит.

Арман встал, подошёл к терминалу, вызвал график смен. Четвёртый контур. Теплообменник. Калибровка датчиков.

Обычная работа. Обычный день. Но что-то изменилось. Он больше не ждал снов. Он искал явь.

***

Глава «утрата»

Гул реактора заполнял всё пространство. Он не был громким – скорее глубоким, въевшимся в стены, в пол, в кости. Низкая, ровная вибрация, от которой не спрятаться, не убежать, не забыть. Сердце Криона билось – и это биение стало таким же естественным, как собственное дыхание.

Арман стоял у пульта, всматриваясь в показания четвёртого контура. Цифры были зелёными, стабильными, скучными. Именно такими, какими и должны быть цифры работающего реактора.

– Любуешься?

Голос Кантора прозвучал неожиданно близко – старый инженер подошёл бесшумно, как умел только он.

– Проверяю, – ответил Арман, не оборачиваясь.

– Разумеется. – Кантор хмыкнул. – Четвёртый контур в норме. Пятый – в норме. Температура в активной зоне – как у младенца пульс. Всё зелёное, мальчик. Можно выдохнуть.

Арман обернулся.

Кантор стоял, опираясь на трость – ту самую, с резным набалдашником, которую он вырезал из криокора лет десять назад. Лицо его, изрезанное морщинами, в тусклом свете пульта казалось высеченным из того же древнего льда, что и стены «Лона». Но глаза – живые, острые, насмешливые – смотрели на Армана с той особенной теплотой, которая появляется у старых мастеров, когда они глядят на учеников, переросших учителя.

– Вы чего не спите? – спросил Арман. – Ваша смена вчера была. Вам нужно отдыхать.

– Надо бы, – согласился Кантор. – Но не хочется.

Он подошёл ближе, тяжело опираясь на трость. Сел на высокий табурет у пульта – тот самый, на котором, по легенде, сидел ещё инженер, когда запускал реактор впервые.

– Знаешь, Арман, – сказал он, – сегодня особенный день.

Арман вопросительно поднял бровь.

– Сто пятьдесят циклов назад, – продолжил Кантор, – я впервые переступил порог этого зала. Не как инженер – как стажёр. Зелёный, глупый, ничего не понимающий мальчишка.

Он усмехнулся.

– Ты сейчас на меня смотришь и думаешь: «Старик, ты и тогда был стариком». А вот и нет. Я был моложе тебя. И глупее.

– Да перестаньте, – сказал Арман с легкой улыбкой.

– Зря не веришь. – Кантор откинулся на спинку табурета. – Мне точные науки в школе давались… хуже некуда. Физика – пытка. Математика – каторга. Хотел в ледорезы пойти. Там главное – сила, выносливость, а не эти интегралы.

Арман смотрел на него с искренним изумлением.

– Вы? Не понимали физику?

– Я, – подтвердил Кантор. – Представляешь? Человек, который столько циклов проработал с реактором, в школе завалил экзамен по термодинамике.

Он помолчал.

– А потом учительница – старая, злая, я до сих пор помню её лицо – сказала мне: «Кантор, ты никогда не станешь инженером. Иди в грузчики или на добычу урана в шахты». И знаешь, что я сделал?

– Что?

– Пошёл и стал инженером. Из чистого упрямства. Из злости. Чтобы доказать ей, что она ошиблась.

Он рассмеялся – тихо, хрипло, но в этом смехе не было горечи.

– Я и доказывал всю жизнь. Сто пятьдесят циклов доказываю. Она давно умерла. А я всё доказываю.

Арман молчал, переваривая услышанное.

– А тебе легко давались точные науки? – спросил Кантор.

Вопрос повис в воздухе. Арман открыл рот – и закрыл.

Он хотел ответить. Действительно хотел. Но ответа не было. Точнее, был – но какой-то странный, чужой, не его. В памяти всплывали обрывки: классная комната, доска, формулы… но всё это было смутным, размытым, как сон, который пытаешься вспомнить и не можешь.

Кантор смотрел на него. В его взгляде было что-то странное – не удивление, не тревога, а скорее… подтверждение.

– Ладно, – сказал он наконец. – Забудь.

Он слез с табурета, подошёл к маленькому шкафчику в углу зала – тому самому, который Арман всегда считал хранилищем старых схем и записей. Открыл дверцу.

Внутри стояла бутылка. Мутное стекло, тёмная жидкость, никакой этикетки. Рядом – два маленьких стаканчика, тоже стеклянных, старых, с оббитыми краями.

– Что это? – спросил Арман.

– Настойка, – ответил Кантор. – Сам делал. Из того, что биотехи выращивают.

– Сейчас? На смене? – Арман не верил своим глазам.

– А что такого? – Кантор разлил жидкость по стаканчикам. – Реактор стабилен, показания зелёные, аварийных сигналов нет. Мы имеем право выпить за мои сто восемьдесят циклов.

Он протянул один стаканчик Арману.

– Давай. За мое сердце и его.... реактора. Чтобы пульс у нас был здоровым.

Арман взял стаканчик. Колебался секунду – потом махнул рукой и выпил. Жидкость обожгла горло. На вкус – травы, коренья, что-то терпкое и незнакомое. Но тёплое. Живое.

Кантор выпил свой, крякнул, поставил стаканчик на пульт.

– Хорошо пошла, – сказал он. – Девять циклов настаивал. Дольше, чем некоторых инженеров учу.

Арман улыбнулся.

– Спасибо.

– Не за что. – Кантор убрал бутылку обратно в шкафчик. – А теперь – пойдём.

– Куда?

– Наверх. В левый сектор линий передач. Ты вчера говорил, что блок трансформатора стоит проверить, показания снять. Те, что на центральный пульт не выведены.

Арман нахмурился.

– Сам схожу. Вам не стоит туда лезть, там высоко.

– Ничего, – Кантор уже шёл к выходу из зала, трость его ритмично постукивала по полу. – Мне полезно прогуляться. Засиделся в своём углу.

– Может все-таки я сам…

– Арман. – Кантор обернулся. В его глазах была та самая стальная уверенность, которая не терпела возражений. – Я ещё не настолько стар, чтобы не залезть на чёртову лестницу. Пошли.

Семь минут пешком по узким техническим коридорам, где стены были не гладкими, а ребристыми, покрытыми слоем векового инея. Здесь, в западном секторе, редко бывали люди. Только техники раз в цикл, для профилактики. И те – без особой охоты.

– Надо бы провода линии передач менять тут, – сказал Арман, осматриваясь коммуникации.

– Давно пора, – отозвался Кантор. – Надо будет Груберу сказать, чтобы…

Он запнулся.

– Груберу сейчас не до того, – тихо сказал Арман.

Кантор вздохнул.

– Знаю. Жаль мужика. Жену его помню – светлая была женщина. И Кантору она нравилась когда-то, но… не сложилось. А теперь вот и её нет, и его нет – пьёт, сам не свой ходит.

Они подошли к лестнице. Она уходила вверх – высоко. Ступени из криокора уходили в темноту, теряясь где-то под потолком технического отсека.

– Я первый, – сказал Кантор и начал подниматься.

Арман хотел возразить, но промолчал. Они лезли долго. Кантор дышал тяжело, но не останавливался. Трость он примотал к поясу ремнём – чтобы руки были свободны.

– Знаешь, Арман, – сказал он на середине подъёма, – я буду хлопотать, чтобы тебя избрали Администратором Касты Хранителей Огня.

Арман замер.

– Что?

– На следующие десять циклов. – Кантор даже не обернулся. – Ты готов. Ты знаешь реактор лучше, чем я в твои годы. А я… я стар. Мне пора уходить.

– Вы не можете пока уйти, – сказал Арман.

– Могу. И уйду. – Кантор остановился, перевёл дух. – Иногда лекции в школе буду читать. Детям про реактор рассказывать. Чтобы знали, как работает сердце их дома.

Он посмотрел вверх.

– А ты – будешь здесь. Присмотришь за ним.

Арман молчал. В горле стоял ком.

– Я не знаю, справлюсь ли, – сказал он наконец.

– Справишься, – ответил Кантор. – Ты справляешься со всем, мальчик. Даже с тем, о чём сам не знаешь.

Он полез дальше. Датчики наверху оказались в порядке. Кантор проверил показания, записал в планшет, удовлетворённо кивнул.

– Всё зелёное. Можешь рапортовать начальству. Если бы у нас было начальство, кроме меня.

Арман улыбнулся.

– Пошли вниз, – сказал Кантор. – Засиделись мы тут.

Они начали спускаться. Первый пролёт прошли нормально. Кантор двигался осторожно, проверяя каждую ступень. Арман шёл за ним, готовый в любой момент подхватить.

А потом Кантор споткнулся. Нелепо, неожиданно, как спотыкаются только очень уставшие или очень старые люди – нога соскользнула с края ступени, тело качнулось вперёд, руки взметнулись в воздух, пытаясь ухватиться за пустоту.

– Кантор!

Арман рванулся вперёд, но было поздно. Тело старого инженера пролетело мимо него – вниз, в темноту. Один пролёт. Второй. Глухой удар. Тишина.

Арман не помнил, как спустился. Ноги двигались сами, руки хватались за ледяные перила, сердце колотилось где-то в горле. Он бежал, скользил, падал, поднимался – и снова бежал.

Кантор лежал на льду у подножия лестницы. Капли крови на криольду. Голова его была неестественно вывернута, под ней растекалось тёмное пятно. Глаза были открыты, но смотрели куда-то в потолок, сквозь него, туда, где не было ни реактора, ни «Лона», ни Криона.

– Нет, – прошептал Арман. – Нет, нет, нет…

Он упал на колени, прижал пальцы к шее Кантора. Тщетно. Он знал, что тщетно. Но должен был попробовать. Пульса не было.

– Помогите! – закричал Арман. Голос его сорвался, превратился в хрип. – Кто-нибудь! ПОМОГИТЕ!

Он рванулся к радиофону в стене. Нажал кнопку и закричал:

– Медиков! Срочно! Западный сектор, реакторный уровень, лестница! Доктор Кантор… Кантор упал!

Он схватил Кантора под мышки, потащил. Тело было тяжёлым, неудобным, безжизненным. Голова моталась из стороны в сторону.

Платформа пришла через вечность. Арман втащил Кантора на неё, нажал кнопку спуска. Вниз. В реакторный зал. Там было тепло. Там были люди. Там могла быть надежда.

Но надежды не было. Он знал это. Знал с той секунды, как услышал глухой удар тела о лёд.

***

Дежурный инженер реактора, Макс Грубер встретил их у входа в реакторный зал. Он увидел Армана, тащившего безжизненное тело, и лицо его побелело.

– Что случилось?! – заорал он, бросаясь к ним.

– Упал, – выдохнул Арман. – С лестницы. Мы были в левом секторе. Вызывай медиков, я уже вызвал, но…

Грубер уже щупал пульс, заглядывал в зрачки, делал то, что умеют делать инженеры, когда приходится становиться врачами.

– Сердце… – сказал он тихо. – Пульса нет.

Он поднял глаза на Армана.

– Что вас потащило туда? Зачем вы лазили наверх?

Арман молчал.

– Отвечай! – Грубер перешел на крик. – Зачем вы потащились на эту чёртову лестницу?!

– Я не… – Арман сглотнул. – Я не тащил. Он сам. Он сказал, что…

Он замолчал. Потому что не было слов. Не было объяснений. Не было ничего, кроме мёртвого тела старого инженера на полу реакторного зала и чёрных пятен крови на белом льду.

Грубер отшатнулся. Сел на пол прямо там, где стоял, уронил голову на руки.

– Кантор, – прошептал он.

Арман стоял, глядя на них двоих – живого и мёртвого. И думал о том, что всего полчаса назад они пили настойку за здоровье реактора. За сердце Криона. Сердце Криона билось. А сердце человека, который зажигал это сердце полвека, – остановилось.

Медики прибежали через пять минут. Суетились, колдовали, пытались вернуть того, кого вернуть было невозможно.

Арман стоял в углу, прислонившись к стене, и смотрел. Он слышал обрывки фраз:

– Зрачки не реагируют…

– Пульса нет…

– Время смерти… предположительно…

Грубер сидел там же, на полу, и молчал. Водка из него выветрилась, осталась только пустота.

Арман подошёл к нему.

– Грубер.

Тот не ответил.

– Грубер, – повторил Арман. – Нам нужно… нам нужно работать. Реактор.

Грубер поднял на него глаза. Красные, опухшие, пустые.

– Какой реактор, – сказал он. – Кантора нет. Какой, к чёрту, реактор.

– Такой, – сказал Арман. – Он должен работать. Он учил нас, чтобы мы могли работать, даже когда его нет.

Грубер смотрел на него долго. Очень долго. Потом медленно кивнул.

– Ты прав, – сказал он. – Ты прав.

Он поднялся, пошатываясь. Посмотрел на тело Кантора, которое медики уже укладывали на носилки.