Крион. История о великой любви, способной переписать реальность и строить миры

Маркус, всё ещё находясь под впечатлением, наклонился к Еве.

– Солнышко, а кем ты хочешь стать, когда вырастешь?

Ева задумалась на секунду, потом серьёзно ответила:

– Биологом. И врачом. Чтобы помогать людям и зверям. И растениям.

Через минуту в в наушнике Маркуса раздался новый, срочный сигнал. Он приложил руку к уху, его брови поползли вверх. Лицо стало абсолютно непроницаемым. Он кивнул, что-то пробормотал, потом снова посмотрел в камеру, и теперь в его глазах была уже не просто сенсация, а история.

– Доктор Федоренко, – обратился он к Ирине, и его голос приобрёл металлический оттенок официального объявления. – Только что… поступило сообщение от руководства проекта «Гайя»».

Он сделал драматическую паузу, дав всем осознать вес следующих слов.

– Они просят передать вам и вашей дочери. Если Ева действительно выучится на биолога, на врача… место в миссии «Гайя» на корабле «Вибронавтика» будет зарезервировано за ней. Это не шутка. Это официальное предложение.

Тишина в студии стала абсолютной. Даже дыхание замерло. Алексей Иванович схватил руку жены. Ирина Родионовна прикрыла рот ладонью, её глаза наполнились слезами. А Ева, видя реакцию родителей, спросила:

– Мам, пап, я полечу?

Маркус Вейл, преодолев ком в горле, повернулся к камере. Его лицо было освещено не только софитами, но и отблеском чего-то большего.

– Да, дорогая. Ты полетишь. – Он обвёл взглядом студию, воображаемые миллиарды глаз за камерой. – Мы все только что стали свидетелями не просто трогательного момента. Мы стали свидетелями рождения легенды. Девочка дала имя кораблю. И корабль… призвал её к себе. Двадцать пять лет – не такой уж долгий срок. Увидимся у звёзд, Ева.

Аплодисменты. Они начались в зале студии – сначала робко, потом нарастая, превращаясь в оглушительную, восторженную овацию. Пятьдесят тысяч человек вскочили с мест. Это был не просто шум. Это был гул истории, которая творилась на их глазах.

На сцене, под ослепительным светом, маленькая Ева вскочила с стульчика и запрыгала на коленях у отца, смеясь тем беззаботным, звонким смехом, который слышала вся планета. Она махала ручкой в камеры, не понимая масштаба случившегося, но чувствуя всеобщую радость.

Алексей Иванович прижал дочь к груди, и в его глазах, обычно таких строгих, стояли слёзы. Ирина обняла их обоих, и её лицо светилось счастьем и ужасом перед этим невероятным, подаренным судьбой будущим.

В этот момент на гигантском экране за их спинами появилась надпись. Простая, крупная, на тёмном фоне, усыпанном звёздами:

«ВИБРОНАВТИКА» – Утвержденное название корабля проекта «Гайя».

А ниже, меньшим шрифтом: «Назван Евой Федоренко. Старт: 2079 год. Назначение: планета Гайя. Сириус.»

Маркус Вейл стоял в стороне, глядя на эту семью и на эти слова. Он знал, что этот эфир пересмотрят миллиарды раз. Что эта девочка станет символом. Что её имя и имя корабля теперь навсегда сплетутся в одну нить – нить мечты, которая вела человечество к звёздам.

И где-то в глубине космоса, в точке, ещё не существующей в реальности, но уже рождённой в сознании человечества, корабль с именем, придуманным ребёнком, ждал своего часа. Ждал её.

***

Часть первая. «Сны Криона»

Глава «утро»

2277 год, 21 апреля, пятница. Крион.

Арману снилась земля. Не та Земля, о которой он читал в архивах – зелёная, мокрая, переполненная жизнью. Ему снилась чёрная, тёплая, пахнущая металлом и озоном земля. Под ногами. И над ней – не ледяной свод их грандиозной пещеры, а она. Девушка. Ева.

Она не говорила. Она смотрела. Её голубые глаза были полны такой тоски, что у него сжималось горло. Потом губы шевельнулись, и сон растворился, оставив в ушах тихий, навязчивый шёпот: «Найди меня». «Иди за мной»

Этот сон был самым частым в его жизни. Девушка с золотистыми волосами, с широкими, добрыми глазами и чистой наивной улыбкой слегка пухлых губ. Еще в далекой юности она начала приходить к нему. Без стука и без приглашения. В его сны. Она стала давно своей в его снах.

Его разбудил не звонок, а вибрация. Глухой, ритмичный гул, идущий сквозь стены, сквозь настил пола, сквозь кости. Сердце Криона билось. Реакторы на нижних ярусах работали на полную мощность, разгоняя турбины, качая тепло по трубам, зажигая синие люминесцентные полосы на потолке его капсулы.

Арман сел на краю койки, провёл рукой по лицу. На столе мигал терминал: 2277 год, 21 апреля, пятница, 07:47. Начало рабочей смены через 43 минуты. Температура в секторе: -3.2°C. Атмосферное давление: 102.1 кПа. Стабильно.

Стабильно. Всегда стабильно.

Он надел серый комбинезон с синей полосой инженера на плече, застегнул молнию от ключицы до пояса. На завтрак – биохимический белковый коктейль «Витамикс-3» со вкусом, который в каталоге значился как «лесной орех». На что был похож лесной орех, Арман не знал. Консистенция – как у холодной овсяной каши. Пищевая ценность – 450 килокалорий, полный набор аминокислот, витаминный комплекс. Эффективно. Скупо.

Пока он глотал безвкусную массу, сквозь вентиляционную решётку в полу донёсся голос. Чёткий, размеренный, женский. Учительницы. И хор детских – звонких, перебивающих друг друга.

Арман взглянул в пол. Под ним находился Учебный Кластер №7. Его комната висела прямо над классом истории. Особенность плотной планировки жилых секторов. Каждое утро – для него «бесплатный» урок.

Из-под пола донесся голос учительницы – спокойный, педагогичный:

– …и когда корабль «Вибронавтика» вышел на орбиту Гайи, капитану Эрику стало ясно: посадка невозможна. Планета, которую считали новой Землёй, оказалась слишком жаркой для жизни. Солнце Гайи стало горячее, и вулканы нагрели океаны и небо планеты до обжигающего тепла. И тогда капитан Эрик принял самое трудное решение.

В классе повисла тишина. Даже Арман замер с ложкой у рта.

– Он перенаправил корабль, – торжественно продолжал учитель. – Развернул «Вибронавтику». И повёл нас сюда. К нашему пристанищу. К ледяному гиганту на краю системы. К Криону.

– А… а почему здесь? Здесь же холодно, – раздался неуверенный детский голос. Девочка.

– Потому что, Лира, даже ледяной дом всё же лучше жаркой печки, где невозможно выжить, – ответил учитель, смягчившись, почти ласково. – Потому что лёд – это твёрдо. В нём можно выкопать пещеру. И спрятаться от жестокого космоса. Капитан Эрик увидел в этом льду не смерть. Он увидел… домик. Скорлупу, в которой спрятано семечко человечества. И это семечко – это мы.

– Значит, мы как… космические семечки? И наш город – это как росток? – восторженно спросил Самин.

– Именно так, Самин. Мы – росток. Самый упрямый росток во Вселенной. И каждый из вас – его часть. Ваши родители, ваши бабушки и дедушки – все они строили этот росток. А теперь ваша очередь его растить. Не забывайте: над нами – сотня метров льда. А над ним – вакуум, холод и враждебная радиация звезд. Но внутри – у нас есть тепло. И наша история. Она – наш щит.

Арман в своей капсуле отодвинул пустую мензурку от «Витамикса». Он смотрел в пол, будто мог видеть сквозь него эти детские лица, впитывающие красивую, героическую, отполированную до блеска историю.

Он встал, поправил комбинезон. На терминале замигал новый сигнал, и голос Макса Грубера, его коллеги, который по радиофону доложил: «Инженер Урсул. Теплого утра! Загляни сегодня в G-7. Аномальное энергопотребление в контуре 12-А.»

Аномалия. Ядерный реактор. Его хлеб. Его воздух.

Перед тем как выйти, он взглянул на сейсмический датчик в углу комнаты – маленький экран, показывавший ритмичные, зелёные всплески. «Фоновые вибрации: в норме. Источник: циркуляционные насосы, уровень 4.»

Но Арман знал, что это не просто насосы. Иногда, глубокой ночью, когда город затихал, на экране возникал другой ритм. Слабый, едва уловимый, похожий на чьё-то… сердцебиение. Или на тихий, отчаянный стук из самой толщи льда.

Он выключил свет и вышел в прохладный, голубоватый полумрак общественного коридора, оставляя за спиной голос учительницы, который теперь вёл детей через хроники «Великой Перестройки «Вибронавтики» в их поселение на Крионе».

Начинался новый день.

***

Глава «сердце Криона»

Входная дверь в жилой сектор отъехала в сторону с тихим шипением пневматики.

Арман шагнул в коридор, и холод тут же обнял его за щиколотки, забрался под штанины комбинезона, пробежал мурашками по спине. Минус десять. В нежилых отсеках остальной части стояла вечная зима. Воздух был сухим, стерильным, с лёгким металлическим привкусом озона – дыхание тысяч машин, перерабатывающих лёд, свет, время.

Он застегнул верхнюю молнию, поправил нашивку на груди. Синяя полоса, стилизованное атомное ядро в перекрестье линий.

Инженер систем реактора. Администратор. Каста Хранителей Огня.

Соседка по блоку, пожилая Марта с нашивкой биотеха-селекционера, возилась с дверным уплотнителем. Увидев Армана она кивнула.

– Теплого утра, Арман.

– Теплого утра, Марта. Давление в вашем секторе в норме? Вчера были скачки.

– А, ерунда. Криогель чуть подтаял на стыке, я уже вызвала криомастеров. – Она улыбнулась морщинистым, добрым лицом. – Ты бы себя берёг, мальчик. Слышала, ты скоро за наш реактор отвечать будешь?

Арман неопределённо качнул головой и пошёл дальше.

Коридор расширился, перетёк в небольшую смотровую площадку, нависающую над главной транспортной артерией «Лона». Арман остановился на мгновение – как всегда останавливался, сколько себя помнил, – и посмотрел вниз.

Пещера. Слово было слишком маленьким. Слишком плоским.

«Лоно» простиралось под ним, уходя в сизую, подсвеченную голубыми огнями глубину на три километра. Три тысячи метров пустоты, вырезанной не людьми – самой планетой, миллиарды лет назад, когда расплавленное ядро Криона дёрнулось в последней судороге и застыло, оставив эту гигантскую, ребристую полость. Люди лишь нашли её. И назвали правильно.

Форма была не геометрической – органической, пульсирующей. Стены пещеры не опускались отвесно, а плавно изгибались, сужались книзу, напоминая внутренности гигантского зверя. Отсюда, с верхнего яруса, Арман видел всю эту ледяную утробу целиком: бело-голубой кокон, прошитый по краям тёмными прожилками древних минералов и яркими, рукотворными огнями.

Огни горели везде. Они свисали гроздьями с купола – тяжёлые светодиодные панели на тросах, словно звёзды, которых никто здесь никогда не видел. Они опоясывали стены спиралями – транспортные магистрали, по которым ползли, как светляки, кабины гидравлических платформ. Они горели в нишах, вырезанных во льду, – там, где в толщу стены были встроены жилые блоки, мастерские, склады, лаборатории. Каждый огонёк – чья-то жизнь. Чья-то работа. Чья-то смена.

Десять тысяч человек. Целая маленькая цивилизация, спрятанная в ледяной утробе чужой планеты.

Арман оторвал взгляд от бездны и шагнул на платформу.

Он взялся за холодный метал поручня перила. Гидравлика вздохнула, приняла его вес. Маленькое движение управляющим рычагом и металлический пол под ногами дрогнул, и платформа плавно, почти невесомо, начала скользить вниз.

Восемь минут. Почти километр пути вниз под углом в 45 градусов.

Сначала он слышал только гул собственной крови в ушах и ритмичный стук гидроцилиндров. Потом, по мере спуска, тишина наполнялась голосами пещеры.

Справа, метрах в пятидесяти, пронеслась встречная платформа, гружённая контейнерами с переработанным льдом. Криомастера в серых комбинезонах, с нашивками «Транспорт», приветственно махнули ему – он ответил коротким жестом. Теплого утра. Теплой смены.

Лед. Точнее криолед. Он был главным строительным материалом цивилизации Криона. Его аккуратно резали лазерным лучом и одновременно с этим тут же покрывали особым покрытием – криогелем, который застывал моментально и прочно фиксировал лёд механически и термически. Из криольда были мосты, строительные блоки стен, фундамента, уровней, перекладины, платформы, колонны… практически все.

Слева, в нише размером с футбольное поле, раскинулся жилой кластер «Бета-7». Арман видел аккуратные ряды капсул-домов, встроенных в ледяную стену, как пчелиные соты. Между ними вились узкие улочки – не мощёные, а просто вырезанные во льду и камне, и залитые сверху прозрачным криогелем. По ним шли люди. Мать вела за руку ребёнка с ранцем за спиной – школа. Пожилая пара в одинаковых термокостюмах, нашивки «Архив» – смена в хранилище памяти. Подросток на самодельных электросанях – лихач, наверняка сын кого-то из Совета Техников.

Дальше, в глубине, начинались технические уровни.

Арман смотрел, как мимо проплывают мастерские ледорезов – оттуда доносился отсвет лазерных резаков, вгрызающихся в новые блоки. Склады сырья – штабеля идеально вырезанных ледяных кирпичей, армированных углеродной нитью. Коллекторы – тёмные провалы в стенах, откуда тянуло гулом вентиляции и запахом машинного масла. Там, в этих коллекторных норах, жили те, кто не вписался в кастовую систему. Технорабочие низшего звена. Утилизаторы. И те, кто просто хотел, чтобы их оставили в покое.

Платформа замедлила ход. Воздух стал теплее. Минус пять, минус три, минус один. Где-то здесь, под днищем платформы, проходили трубы горячего водяного контура, несущие избыточное тепло от реактора в жилые сектора. Арман чувствовал это тепло подошвами ботинок – слабую, едва уловимую вибрацию, пульс гигантского механического сердца.

Арман повернул рычаг остановки. Платформа медленно дернулась назад и плавно остановилась практически на уровне платформы. Он сошёл на уровень.

Реакторный пояс. Здесь не было льда. Точнее, лёд был – но спрятанный за метровой толщины панелями из криокора, армированного углеродным волокном. Стены здесь были не бело-голубыми, а матово-серыми, покрытыми сложной вязью кабелей, трубопроводов и контрольных датчиков. Воздух пах озоном, горячим металлом и чем-то ещё – глубоким, земным, древним. Ураном.

Арман прошёл через входные ворота, приложив нашивку к считывателю. Зелёный свет. Доступ разрешён.

За шлюзом начинался главный зал управления. Это было сердце в самом буквальном смысле. Огромное, полусферическое помещение, залитое янтарно-жёлтым светом аварийных панелей и холодным голубым сиянием мониторов. В центре, под прозрачным колпаком из бронестекла, пульсировала голограмма – трёхмерная модель реактора, тысячи пересекающихся линий, потоков энергии, температурных полей. Она дышала. Медленно, ритмично, как живой организм.

За центральной консолью, сгорбившись над терминалом, сидел Кантор. Главный инженер реактора.

Ему было под семьдесят, но руки его – узловатые, с въевшимся в поры графитом – двигались с ювелирной точностью хирурга. Он не обернулся на звук шагов, только кивнул куда-то в сторону экрана.

– Опережение по четвёртому контуру на три градуса. Ториевый блок чуть капризничает с утра. Я сбросил нагрузку на демпферы.

– Теплого утра, сэр, – сказал Арман, подходя ближе, – Я посмотрю.

– Ты посмотришь. – Кантор наконец повернулся. Его лицо, изрезанное морщинами, было спокойным, но глаза смотрели цепко, оценивающе. – Ты теперь за это отвечаешь, мальчик. Я учу тебя почти восемь циклов.

Арман молча кивнул. Кантор был настоящим отцом реактора. Не в смысле, что построил его. Тот был спроектирован свыше двухсот лет назад, еще на Земле. Затем довезен на Вибронавтике на планету Крион и с огромным трудом спущен на поверхность, собран и запущен в пещерном «Лоне». Кантор чувствовал и знал реактор, как продолжение себя. А иначе и быть не могло, когда ты пол века обслуживаешь столь сложное и столь ответственное устройство.

Иногда, в конце долгой смены, Кантор смотрел на голограмму реактора так, будто видел за ней не ледяную пещеру Криона, а что-то другое. Что-то зелёное. Тёплое. Давно потерянное.

Дверь с другой стороны зала отъехала в сторону, и вошёл Макс Грубер, второй инженер реактора.

Пожилой, слегка грубоватый, с вечно взлохмаченными светлыми волосами и наспех застёгнутым комбинезоном. Нашивка на его плече была такой же, как у Армана, – синяя, с атомным ядром. Но сидела криво.

– Опять четвёртый контур? – спросил Макс, не здороваясь. – Я же говорил, надо менять теплообменник в секторе G-7. Там криогель уже не держит, лёд по швам течёт, изоляция…

– Ты говорил, – перебил Кантор беззлобно. – Меняй. Арман проследит, пусть поучится.

Макс фыркнул, но спорить не стал. Подошёл к соседнему терминалу, нажал несколько кнопок, на экране отобразились схемы.

Арман смотрел на пульсирующую голограмму реактора. Сердце Криона билось ровно, мощно, неутомимо. Сто миллионов ватт, запертых в ледяной темнице. Тепло, свет, жизнь – всё отсюда.

Инженер систем реактора. Он думал о своих родителях, дедах, прадедах – семи поколениях, родившихся и умерших в этой пещере. Они строили этот мир. Копали тоннели, чинили реакторы, растили детей. Никто из них не видел неба.

А я? Мысль пришла и ушла, оставив лёгкий, почти незаметный холодок под ложечкой. Арман отогнал её, сосредоточился на цифрах.

– Четвёртый контур, – сказал он. – Сброс на демпферы. Я перекалибрую схему контура к концу смены.

Кантор кивнул, не оборачиваясь. Макс уже возился с панелью управления, бормоча что-то про проклятый криогель и тех, кто проектировал эти теплообменники.

Обычная смена. Обычный день на Крионе. Арман поправил нашивку на груди и шагнул к пульту.

***

Глава «День Нового Цикла»

Арман проснулся от тишины. Не от гула – от его отсутствия. Реактор работал, вентиляция гудела, гидравлика вздыхала в стенах – всё как всегда. Но в этой привычной симфонии механизмов не хватало одной ноты. Коридоры за стенами его жилого отсека молчали.

Он сел на койке, провёл ладонью по лицу. Экран терминала мигал зелёным: 07:03. Температура на уровне: -9°C Давление: 101.7 кПа.

И дата – 1.794. Цикл 794, День 1.

Календарь на Крионе измерялся не в годах и месяцах, а в циклах. Каждый цикл – 121 день. 10 малых циклов по 12 дней и переходный день.

Сегодня как раз был этот самый переходный день, первый день Нового Цикла. Каждый житель Криона знал этот день и ждал его.

Арман откинул одеяло и встал. Воздух в капсуле был довольно прохладным – он спал при +16, под теплым термоодеялом. Организм всегда помнил, что дом – это холод. Тепло – лишь милость машин, которую они могут отнять в любой миг.

Он надел комбинезон. Не рабочий, серый с синей полосой, а праздничный. Тот же крой, та же ткань, но нашивка на груди была не атомным ядром, а стилизованным изображением «Лона» и кристалла внутри.

И ниже слоган: «Мы помним. Мы чтим. Мы продолжаем».

Арман застегнул молнию до самого верха и вышел.

«Лоно» просыпалось. Но это было пробуждение особого рода – замедленное, торжественное, словно вся пещера делала глубокий вдох перед долгим выдохом.

Коридоры жилого сектора опустели. Обычно в это время здесь кипела жизнь: криотехники спешили на смену, дети бежали в школу, биотехи тащили пробы в лаборатории. Сегодня – ни души. Двери капсул были закрыты, за многими угадывалось приглушённое свечение – люди завтракали в тишине, готовили праздничную одежду, проверяли, хорошо ли застыл криогель на вчерашних поделках.

Арман спустился на транспортный ярус. Здесь, у огромных панорамных окон, выходящих в центральную полость пещеры, всегда толпился народ. Сегодня толпа была – но иная.

Люди не спешили. Они стояли у окон семьями, держась за руки. Дети прижимались носами к бронестеклу, пытаясь разглядеть что-то в сизой дымке «Лона».

Арман подошёл к окну.

«Лоно» замерло.

Огромная пещера, всегда пульсирующая движением платформ, огней, человеческих фигур, сейчас была почти пуста. Транспортные магистрали безмолвствовали – гидравлические платформы застыли на своих станциях, сложив стрелы, как уснувшие птицы. Только аварийные огни мерно пульсировали вдоль стен, и в этом ритмичном, синем мигании было что-то от сердцебиения – медленного, успокоенного, ждущего.

Внизу, на главной площади «Лона», уже собирались люди.

Их было немного – несколько сотен. Они стекались к широкой ледяной лестнице, ведущей туда, где находился Зал Ледяного Кристалла. Одеты все были одинаково – праздничные комбинезоны с вышитым на груди символов лона Криона, поверх – тонкие термонакидки с капюшонами. Цвета почти не было. Только белый, серый, синий – и редкие всполохи серебра.

– Красиво, да?

Арман обернулся. Рядом стояла Маруна.

Она была в таком же комбинезоне, как и он, но её нашивка – переплетённые колосья – говорила о касте биотехов. Русые волосы, обычно стянутые в строгий пучок, сегодня были распущены и падали на плечи мягкими волнами. В руках она сжимала небольшой свёрток – судя по форме, ледяную фигурку, тщательно укутанную в термоткань.

– Привет. Ты не в парке? – спросил Арман.

– Успею. – Маруна улыбнулась, но улыбка была рассеянной, глаза смотрели куда-то вдаль, сквозь бронестекло, сквозь ледяные стены, сквозь саму пещеру. – Сначала хочу в Зал. Попросить… ну, ты знаешь.

Арман кивнул. Он знал.

Маруна работала над новым штаммом водорослей – более калорийным, менее требовательным к свету. Три цикла экспериментов. Две неудачные мутации. Одна уничтоженная культура, которую она выращивала непозволительно долго. Ей нужна была удача.

– Он услышит, – сказал Арман. – Крион слышит.

Она посмотрела на него благодарно и, легко коснувшись его рукава, пошла к лестнице.

Арман остался у окна. Ещё несколько минут он смотрел, как люди в белом и синем входят в ледяной портал Зала, как гаснут за ними огни, как тишина становится всё глубже и глубже, пока не начинает звенеть в ушах.

Первый день Цикла. Земной год, разбитый на три идеальных, тотальных ритуала. Сто двадцать один день работы, ожидания, борьбы за выживание – и один день, когда всё останавливается. Когда десять тысяч человек одновременно поворачиваются лицом к стене и молят холодный камень о милости.

Арман отлепился от стекла и пошёл вниз.

***

Парк Ледяных Скульптур располагался на втором ярусе, в естественной полости размером с футбольное поле. Когда-то, в первые годы колонизации, здесь складировали оборудование. Потом, когда «Лоно» разрослось и оборудование перенесли глубже, полость осталась пустой. И кто-то – говорят, первая женщина-архитектор Криона, Элис Вонг, – предложила сделать здесь парк.

Лёд здесь был особым. Не тот, прозрачный и хрупкий, из которого строили стены и перекрытия. Другой – молочно-белый, плотный, с вкраплениями древней вулканической пыли, придававшей ему лёгкий, голубоватый отлив. Такой лёд не таял даже при плюсовой температуре. Его здесь резали не только лазером, но и вручную, специальными резцами с алмазным напылением. Дети любили этот парк. Взрослые – тоже, хотя редко признавались.

Арман вошёл под ледяные своды. Здесь царил полумрак – мягкий, сияющий, почти осязаемый. Свет не падал сверху, а исходил изнутри самих стен: тысячи микроскопических светодиодов были вплавлены в ледяные блоки, создавая иллюзию, что лёд светится сам по себе. Голубовато-белое сияние обволакивало, успокаивало, заставляло говорить шёпотом.

Вдоль стен, на специальных постаментах из криокора, стояли скульптуры. Их было много. Сотни. Маленькие, с ладонь, и огромные, в рост человека. Корабли – точные копии «Вибронавтики», с микроскопическими иллюминаторами и тонкими, как паутина, антеннами. Пещеры – причудливые ледяные гроты, повторяющие форму «Лона». Фигурки людей – капитана Эрика, доктора Чана, первых строителей, чьи имена стёрлись из памяти, но остались в этом застывшем льде.

Каждая скульптура была покрыта слоем криогеля. Тонкая, невидимая плёнка защищала лёд от испарения, от времени, от забвения. Можно было дотронуться – и почувствовать под пальцами не холод, а гладкое, почти теплое стекло.

Арман медленно шёл между рядами, касаясь скульптур кончиками пальцев. Вот корабль, вырезанный мальчиком три цикла назад – корпус чуть кривоват, сопла разные по размеру. Вот пещера, которую сделала девочка, – идеальные, плавные линии, словно она видела «Лоно» не изнутри, а снаружи, с высоты птичьего полёта.