Пари на миллиардера

У него было лицо Марка Соболева. Не похожее — то самое, только на тридцать лет моложе. Тот же разрез глаз, та же линия скулы, та же манера стоять чуть боком к камере, будто и на дружеском снимке он не до конца доверяет тому, кто нажимает кнопку.

А на носу буксира, за их спинами, висел фонарь. Тяжёлая корабельная лампа в решётчатой латунной оправе. Та самая. Я узнала бы её из тысячи — она лежала в эту самую минуту в нижнем ящике моего стола в башне, завёрнутая в бархат, тяжёлая и молчаливая, как всё, о чём эта семья предпочла забыть.

Я перевернула снимок непослушными пальцами — я, у которой не дрожат руки даже на девятизначных суммах. На обороте выцветшими фиолетовыми чернилами, круглым молодым почерком деда, стояли два слова и год.

«Мы, 1993».

Двое. «Мы». Дед — и незнакомец с лицом Марка Соболева. И между ними, на носу старого буксира, — та самая лампа, которую я неделю назад в азарте выиграла в пари у сына этого незнакомца, думая, что покупаю всего лишь кусок потемневшей латуни. Я сидела на холодном полу дедова подвала, в третьем часу ночи, с чужой молодостью в руках, и впервые в жизни отчётливо понимала: я выиграла не лампу. Я вскрыла строку, которую моя семья тридцать один год держала вычеркнутой. И сводить её теперь придётся мне — потому что в этой семье по всем счетам всегда плачу я.

Глава 4. Река

Я не спала в ту ночь. Я, которая гордится тем, что при любой отчётности сплю свои ровные шесть часов, до рассвета просидела на холодном полу дедова подвала с фотографией в руках, разглядывая два молодых лица, пока не начало светать и молодой смеющийся дед на снимке не сделался мне совсем чужим. К утру я знала одно: играть в наблюдателя и наблюдаемую мы больше не будем. Я слишком устала считать вслепую.

Я приехала в башню раньше Марка — впервые за эту неделю раньше него — и, когда он вошёл ровно в девять, не дала ему дойти до аквариума. Я положила на стеклянный стол в своём кабинете два предмета. Фотографию. И лампу, которую всю неделю таскала за собой в сумке, завёрнутую в бархат, не в силах оставить её в ящике, — тяжёлую, холодную, чужую и почему-то уже родную.