Хранители Севера. Хаос

«Не думай даже, что я позволю тебе вот так просто скрыться от меня, Бернар... Не думай, что я отстану...»

Внезапно ветер с такой дикой, неистовой силой завыл в узком проулке, словно на него внезапно набросилась огромная стая голодных, озверевших волков. По широкой спине юноши противно пробежали крупные мурашки, заставляя вздрогнуть. Бернар сильно нахмурился, невольно замедляя быстрый шаг. Он отчётливо, каждой клеточкой кожи, чувствовал, как прямо между лопаток неприятно жжёт. Он инстинктивно, почти резким, нервным рывком обернулся назад, напряжённо вглядываясь в пустоту позади себя. Но улица была абсолютно безмолвна и пуста. Ни одной живой души, ни малейшего движения в глубокой, зияющей темноте теней. Тихо. Так неестественно, пугающе тихо, что слышен был лишь одинокий, заунывный вой ветра, но навязчивое, сверлящее ощущение чужого взгляда никак не покидало его, продолжая неотступно сверлить затылок, не давая покоя. Он медленно, очень медленно повертел головой, внимательно, с подозрением вглядываясь в каждую тёмную амбразуру, в каждую узкую дверную щель, каждое окно. «Наверное, это просто играет моё уставшее воображение», — попытался он неубедительно убедить самого себя, с силой сжимая ладонями виски, где бешено пульсировала кровь. «Нужно поскорее со всем этим разобраться и... снова увидеть её». Юноша с силой повёл напряжёнными плечами, отчаянно пытаясь сбросить с себя эту невидимую, давящую тяжесть, и снова решительно зашагал вперёд, до боли сжимая огромные кулаки, пытаясь во что бы то ни стало выбросить из головы это навязчивое, тревожное чувство.

Вот наконец и нужная дверь. Старая, облупившаяся краска на ней сейчас казалась особенно мрачной. Маленькие медные колокольчики, висевшие над входом, всегда приветствовавшие посетителей веселым перезвоном, сейчас жалобно, надрывно звякнули, когда он толкнул дверь плечом. Внутри маленькой, всегда такой уютной лавки было непривычно мрачно, пусто и зловеще. Одна единственная деталь тут же больно кольнула его прямо в сердце — повсюду, в каждом углу, стояла абсолютная тишина. Часы на стене, которые всегда тикали с уютной настойчивостью, молчали. Не скрипели половицы под ногами. Даже собственное дыхание казалось оглушительно громким. Эта тишина невыносимо давила на уши, на грудь, на виски, тяжелым грузом оседая внутри. Она заставляла и без того встревоженное сердце биться ещё чаще, ещё беспорядочнее, готовым выскочить из груди. В самом низу живота замер огромный, ледяной ком предчувствия неминуемой беды. Сделав ещё один шаг вглубь лавки, он замер, прислушиваясь, и именно тогда почувствовал его.

Запах.

Слабый, едва уловимый в этом спёртом, затхлом воздухе, но такой знакомый, до тошноты, знакомый каждому, кто хоть раз бывал в настоящем бою. Сладковатый, приторно-тяжёлый и отчётливо металлический, въедливый запах — тот самый, что оставляет после себя свежая, только что пролитая человеческая кровь.

Маленькая, когда-то до уютная и всегда пахнущая сушёными травами и старыми книгами лавка Саймона, теперь была безжалостно разрушена до самого основания, словно здесь совсем недавно пронёсся самый настоящий, дикий смерч. Высокие стеллажи с древними книгами и свитками были опрокинуты на пол. Уникальные, старинные фолианты и скромные, потрёпанные томики в полном беспорядке валялись на грязном, истоптанном полу, и многие из них были варварски разорваны в мелкие клочья, словно обезумевший от ярости зверь в бессильной злобе рвал их голыми руками. Повсюду виднелась грязь и чёткие следы грубых мужских сапог. Их было много, никак не меньше трёх-четырёх пар, и в каждом углу этой маленькой комнаты Бернар с ужасом читал немые свидетельства недавней, ожесточённой борьбы. Вся деревянная мебель была перевёрнута вверх дном, а пол во многих местах был залит лужами и мелкими брызгами ярко-алого, ещё не успевшего до конца засохнуть цвета. Кровь. Она была буквально повсюду — на полу, на стенах, на обломках книг, на перевёрнутой мебели. Юноша сделал ещё один шаг вперёд. Он до ужаса, до дрожи в коленях боялся, что его самые страшные, самые худшие подозрения сейчас окажутся правдой.

— Саймон? — его собственный, неожиданно севший голос с огромным трудом прорвался наружу сквозь тот тугой, удушающий ком, что мёртвой хваткой сжимал сейчас горло. Он нерешительно двинулся вперёд, медленно направляясь к той узкой, скрипучей деревянной лестнице, что вела наверх, в жилые комнаты.

Ответа не последовало.

Бернар резко сорвался с места, одним мощным прыжком взлетел по старым, жалобно скрипящим, неровным ступеням, и его ноги едва касались досок, пока он наконец не оказался на небольшой площадке второго этажа, где его встретила точно такая же картина: кровать была вспорота чем-то острым прямо посередине. Разорванная подушка валялась прямо у его ног, и повсюду, куда ни падал взгляд, на полу и на стенах зияли глубокие борозды, ужасно похожие на отчётливые следы огромных, мощных когтей какого-то чудовищного, дикого зверя, что в припадке нечеловеческой, слепой ярости крушил всё вокруг. Они беспорядочно, хаотично пересекали всю маленькую комнату. Он сжался всем телом, почувствовав, как липкий страх медленно, но неумолимо обвивает его душу холодными, скользкими щупальцами, с силой сжимает горло, перекрывая дыхание. До хруста стиснул огромные ладони в кулаки с такой силой, что острые ногти глубоко впились в кожу, оставляя на ней болезненные, красные полумесяцы, отчаянно пытаясь через эту острую, отрезвляющую физическую боль вернуть себе ускользающий контроль над телом. Он резко развернулся и, не помня себя, помчался вниз по скрипучей лестнице, перепрыгивая через несколько ступенек сразу, игнорируя каждый внутренний крик, каждое громкое предостережение разума, безудержно устремляясь в самую глубину разгромленного магазина, откуда и доносился этот приторно-сладкий запах свежей крови.

На грязном, истоптанном полу, среди груды разбросанных книг с вырванными, измятыми страницами и тяжёлых обломков когда-то крепкой, добротной мебели, он вдруг заметил маленькие тельца белых птичек. Их тонкие, изящные шейки были неестественно вывернуты, а круглые, остекленевшие глаза-бусинки, казалось, всё ещё были наполнены ужасом и смотрели прямо на него.

С каждым новым шагом в самую глубину разгромленной лавки этот страшный, тошнотворный запах крови становился всё ярче, всё отчётливее. Он висел в воздухе густым, сладковатым туманом, пронизывая насквозь, въедаясь в ткань его одежды и пропитывая собой каждую клетку лёгких, не давая вздохнуть полной грудью. Бернар мысленно, с отчаянием молился, взывая ко всем богам, каких только знал, умоляя их, чтобы Саймон остался жив. Когда он наконец, с трудом переставляя непослушные ноги, пробрался в самый конец небольшого магазина, силы разом покинули его, и он обессиленно рухнул прямо на колени. Его руки безвольно повисли вдоль тела, а сам он не мог больше пошевелиться, не в силах издать из пересохшего горла ни единого, даже самого слабого звука. Около прилавка, среди белых перьев и огромных, тёмных, почти чёрных луж крови, неестественно раскинувшись, неподвижно лежал Саймон. Его бледные веки были сомкнуты, а из широкой груди, чуть левее самого центра, торчала чёрная, резная рукоять кинжала. Густая, алая кровь медленно, но всё ещё, по капле, сочилась из глубокой раны, тонкой, извилистой змейкой растекаясь по неровному полу. Бернар не мог выдавить из себя ни единого слова, чувствуя, будто его со всего размаху, с чудовищной силой огрели тяжёлой кувалдой прямо по голове — острая, почти невыносимая физическая боль мгновенно пронзила виски насквозь, а перед глазами всё вдруг поплыло, закружилось в какой-то белой, слепящей пелене, сквозь которую он с трудом различал очертания предметов. Но вдруг, совершенно неожиданно, окровавленная грудь Саймона слабо приподнялась, и из его приоткрытого рта вырвался тонкий, хриплый, свистящий, едва слышный вдох. Бернар подорвался с колен и в то же мгновение оказался рядом и склонился над ним. Он изо всех сил прижал свои огромные, дрожащие ладони прямо к ране на его груди и отчаянно пытался остановить эту проклятую кровь, но она, назло всем его усилиям, горячими, липкими, неудержимыми потоками всё равно просачивалась сквозь крепко стиснутые пальцы, стекая по дрожащим запястьям.

Саймон медленно, с трудом разлепил тяжёлые веки, и острая судорога боли исказила его измождённое, осунувшееся лицо, неестественно бледная кожа на острых скулах до предела натянулась, безжалостно обнажив под собой жутковатые, отчётливые контуры черепа, проступающие сквозь неё. Он с огромным, видимым трудом перевёл свой затуманенный, уже почти угасший, мутный взгляд на склонившегося над ним Бернара, и тогда его губы дрогнули, пытаясь сложиться в слабую улыбку. Мужчина, несмотря на всю эту боль и близкую, неизбежную смерть, был по-настоящему счастлив увидеть его в последний раз.

— Саймон... Держись, пожалуйста, прошу тебя, держись изо всех сил! Я сейчас, я обязательно помогу тебе, я сейчас позову кого-нибудь на помощь! — голос Бернара дрожал, срываясь на хриплый, отчаянный, полный слёз шёпот, и он, не помня себя, лихорадочно, безумно закрутил головой по сторонам, отчаянно высматривая хоть кого-то живого, но вокруг царила лишь всё та же тишина, которую нарушали сейчас только его собственное, рваное, прерывистое дыхание да редкие, булькающие хрипы Саймона, что вырывались из его груди с каждым новым вздохом.

Кровь продолжала медленно, но неумолимо сочиться сквозь пальцы, но Бернар ни на секунду не ослаблял своей хватки, с какой-то безумной, отчаянной силой вжимая дрожащие ладони в рваную, мокрую плоть, словно мог одной лишь своей волей, одним желанием удержать ту самую жизнь, что с каждой секундой стремительно убегала прочь.

«Нет! Нет! Нет! Этого не может быть! Только не он!»

Юноша из последних сил отказывался признавать очевидную, страшную правду. Саймон вдруг слабо, едва слышно застонал сквозь стиснутые зубы, и его пальцы с поломанными ногтями прерывисто дрогнули, медленно поднимая непослушную ладонь. Каждое это крошечное движение давалось ему трудно, безжалостно отнимая последние, жалкие крохи сил, что ещё теплились в его теле, и как только его дрожащая рука хоть чуть-чуть приподнялась, густая, тёмная кровь из раны под прижатыми ладонями Бернара вдруг хлынула наружу с новой, просто пугающей, неудержимой силой, заливая всё вокруг.

— Саймон, тебе сейчас нельзя двигаться! Лежи смирно, пожалуйста, умоляю тебя! — с отчаянием в голосе произнёс он.

Глаза Саймона, ещё совсем недавно такие ясные и живые, вдруг резко потемнели, зрачки неестественно расширились, жадно поглощая последние остатки тусклого света. Он медленно, дрожащей от слабости рукой провёл ладонью по небритой щеке Бернара.

— Это... уже совершенно бесполезно, мой мальчик... — едва слышно, на одном лишь последнем, свистящем выдохе прошептал он.

Ладонь Бернара судорожно, до боли сжала холодную руку Саймона, он отчётливо чувствовал, как тот слабый, едва уловимый, затихающий стук жизни с каждой секундой становится всё тише, всё глуше, вот-вот и вовсе замрёт навсегда. Горячие, обжигающие слёзы жгли воспалённые глаза едким, невыносимым огнём, застилая весь окружающий мир мутной, расплывчатой пеленой, сквозь которую ничего не было видно, но он изо всех сил стиснул челюсти и не дал им скатиться по щекам, проглотив эту боль внутрь себя. Его собственные руки предательски, мелко дрожали, выдавая всё внутреннее напряжение, но он ни на секунду не разжимал побелевших пальцев, боясь, что именно это прикосновение — последнее, что ещё хоть как-то связывает уходящего Саймона с этим жестоким миром.

Старик вдруг слабо дрогнул всем телом. Лёгкая, почти невесомая улыбка тронула его сухие, до крови потрескавшиеся, уголки губ.

— Сынок... — прошелестел он едва слышно, и его внезапно осипший, севший голос был сейчас таким тихим, таким невероятно хрупким, что больше всего напоминал лёгкий шелест сухих листьев под ногами случайного прохожего.

Бернар услышал, и вдруг всем своим существом почувствовал, как в самой глубокой, потаённой глубине его груди что-то с оглушительным, неслышным миру грохотом внезапно обрывается и стремительно падает в чёрную, бесконечную бездну, из которой уже нет возврата. Саймон повернул голову, и его уже заметно потускневший, мутный взгляд с трудом зацепился за бездыханные, неестественно скрюченные силуэты его любимых белоснежных птиц, что так и остались лежать на полу. «Простите меня, родные... Я не сумел, не смог вас защитить», — без труда прочитал юноша в его беззвучном, едва шевелящемся шёпоте, обращённом к ним.

Окровавленная грудь Саймона медленно, очень медленно опустилась в последний раз и навеки замерла, больше ни разу не попытавшись подняться. Весь тот живой, тёплый, искрящийся блеск в его глазах раз и навсегда ушёл, улыбка окончательно покинула его осунувшееся, посеревшее лицо, уголки губ безжизненно обвисли вниз, приоткрыв рот. Его холодная рука стала вдруг невыносимо тяжёлой и медленно соскользнула из ослабевшей руки Бернара, но тот, словно очнувшись, успел поймать её на лету, прежде чем она с глухим стуком грубо ударилась о пол.

— Саймон... нет, пожалуйста, только не ты... — его собственный, незнакомый, чужой голос неожиданно сорвался в хриплый, сиплый, надрывный крик, в котором смешалась и выплеснулась наружу вся та невыносимая, многолетняя боль, что копилась внутри, и беспросветное отчаяние, что захлестнуло его сейчас с головой, не оставляя шанса на спасение.

Он рывком притянул уже заметно остывающее, безвольное тело старика к себе на грудь, обхватив его руками так крепко, словно пытался удержать, не дать уйти, вдохнуть в него жизнь обратно, до боли впиваясь онемевшими пальцами в его плечи. Дыхание сбилось и беспорядочно путалось в груди, а в ней, прямо под рёбрами, сжимался огромный, колющий ком, что казалось, ещё немного и рёбра просто не выдержат, треснут под этим чудовищным напором изнутри. Внутри у него всё громко кричало, надрывно вопило от ужаса, но голос напрочь застрял где-то глубоко в сведённом судорогой горле, и он мог только беззвучно, одними губами, что-то бессвязно шептать, не отрывая взгляда от этих широкораспахнутых, уже остекленевших глаз, лихорадочно, отчаянно выискивая в их глубине хоть одну крошечную, слабую искорку, хоть малейший отблеск того тепла, что было там всего лишь одно короткое мгновение назад.

Внезапно, с оглушительным, резким стуком, хлопнула входная дверь, и в разгромленный, пропитанный смертью магазин ворвался сильный, порывистый сквозняк, подхвативший с пола пыль, перья и мелкий мусор, закружив их в воздухе и сорвав со стола несколько уцелевших страниц из разорванной книги. Это была Талли. Она застыла на высоком пороге, вцепившись побелевшими, дрожащими пальцами в облупившуюся, старую краску дверного косяка. Её испуганные глаза бегали по комнате, лихорадочно выхватывая из полумрака перевёрнутые, тяжёлые стеллажи, груды разбросанных книг и те огромные, тёмные пятна на полу. Дыхание её стало частым, поверхностным, со свистом вырываясь из приоткрытого рта, а ноги, казалось, намертво вросли в пол, наотрез отказываясь слушаться и сдвинуться с места хоть на шаг.

— Б-Бернар? — её тонкий, испуганный голосок прозвучал в этой тишине неожиданно громко.

Он не ответил. Все нужные слова разом застряли где-то глубоко в саднившем горле, мгновенно превратившись в беззвучный ком, который невозможно было ни проглотить, ни выплюнуть. Он просто продолжал сидеть на холодном полу, вжимая в свою широкую грудь остывающее тело старого друга, и всем своим существом чувствовал, как внутри него самого, в самой глубине души, неумолимо растёт точно такая же леденящая пустота.

Талли побежала и быстро пересекла весь магазин, найдя Бернара.

— Ч-что здесь, чёрт возьми, произошло? — едва слышно, испуганным шёпотом выдохнула она. Её глаза скользили по застывшему юноше и тому незнакомому седому старику, которого он так отчаянно прижимал к себе. Весь длинный плащ друга был насквозь промокшим и сплошь покрыт тёмными пятнами крови, и на одно короткое мгновение страх мертвой хваткой сжал её перепуганное сердце.

— Ты сам... ты ранен? — она сделала ещё один неверный шаг в его сторону, инстинктивно, не думая, протянув вперёд дрожащую, бледную руку, чтобы прикоснуться, проверить, но Бернар вдруг резко, почти агрессивно отклонился назад всем корпусом, не позволив ей дотронуться до себя.

— Я нет, — его голос прозвучал глухо.

— Что здесь случилось? Это же Саймон, да? — голос Талли невольно срывался на пронзительно высокие, истеричные ноты, наполненные разрастающейся паникой, а её вытаращенные глаза лихорадочно впивались в каждую деталь вокруг: поваленные полки, бесчисленные разбросанные книги, жуткие тёмные лужи на полу и тот удушливый, медный, тошнотворный запах свежей крови, что густым, невидимым облаком висел в спёртом, застывшем воздухе.

Бернар молча лишь коротко кивнул ей в ответ, низко опуская голову на грудь. Он медленно, осторожно уложил безжизненное, остывающее тело Саймона обратно на деревянный пол, и его собственные руки, ставшие вдруг совершенно чужими, онемевшими и непослушными, безвольно соскользнули вниз. Спустя пару секунд, он всё же сжал дрожащие, окровавленные пальцы в кулаки, изо всех сил пытаясь хоть как-то загнать обратно, подавить ту дикую, неконтролируемую дрожь, что пробирала его всё глубже и глубже, до самых костей, и осторожно, кончиками пальцев, навсегда прикрыл старику его остекленевшие глаза.

— Пусть теперь боги оберегают твой вечный покой, Саймон. Надеюсь, ты наконец встретишься там, наверху, со своей семьёй, — его осипший, севший голос неожиданно дрогнул и окончательно сорвался на едва слышный, надломленный, полный слёз шёпот, и эти последние, прощальные слова тяжело повисли в спёртом, удушливом воздухе, навсегда смешавшись с густым запахом старой пыли, крови и приближающейся смерти.

Талли осторожно, едва дыша, опустилась рядом с ним на колени. Её тонкие, нервные пальцы неуверенно, с замиранием сердца коснулись холодной кожи на шее старика, отчаянно выискивая там хоть малейшую, слабую пульсацию, хоть один признак того, что они ошибаются.

«Пульса нет…»

Она невольно задержала испуганное дыхание, не в силах больше оторвать тяжёлого взгляда от своего друга, застывшего рядом. Всё его обычно суровое, живое лицо будто разом осунулось за эти несколько бесконечных минут, серая, мертвенная кожа туго обтянула острые скулы, под глазами залегли глубокие, тёмные тени. Его широкие плечи обмякли, а потухший, отсутствующий взгляд был сейчас устремлён куда-то вглубь самого себя.

Вскоре, с глухим, надрывным стоном, вырвавшимся из самой глубины груди, Бернар поднялся, опираясь дрожащими ладонями о собственные колени. Его широкие, могучие плечи медленно, с хрустом распрямились, и мутный, затуманенный болью взгляд медленно пополз по разгромленному магазину — сломанные полки, разорванные в клочья книги, тёмные, зловещие разводы на полу, что тянулись во все стороны, пока внезапно не упёрся в стену прямо за старым прилавком. В тот же миг его глаза резко застыли, в их глубине мелькнуло сначала искреннее недоумение, а следом, почти мгновенно, пришло обжигающее понимание. Челюсть сжалась с такой силой, что острая, простреливающая боль тут же отдала в самые виски, заставив его поморщиться. Как он мог сразу не заметить этого?

На бежевой, чуть облупившейся стене, широкими, размашистыми, небрежными мазками, чьей-то твёрдой, уверенной рукой был нагло выведен символ — огромный паук, раскинувший свои лапы на полстены. Юноша до хруста, до боли сжал кулаки, и острые ногти глубоко впились в кожу ладоней, оставляя на ней влажные, красные полумесяцы, которые тут же запульсировали болью. Он тяжело, со свистом втянул в лёгкие спёртый воздух, и вместе с ним в нос с новой силой ударил этот густой, приторно-сладковатый, тошнотворно-металлический запах свежей крови. И именно тогда, в самой потаённой глубине его измученного сознания что-то вдруг тревожно шевельнулось — та самая древняя, первобытная тьма, которую он долгие годы, ценой невероятных усилий, держал на крепкой, надёжной цепи, вдруг довольно заурчала, предвкушая скорую свободу.

— Мы хотим крови, — отчётливо прошелестело у него в голове, и этот шёпот раздался сразу отовсюду, заполняя собой каждый уголок сознания.

Бернар резко, почти бешено, с силой мотнул головой, изо всех сил пытаясь сбросить с себя это навязчивое, чужеродное наваждение, не поддаваться ему.

— Убей их всех до одного. Кровь за кровь, только так. Мы тебе поможем, — голос прозвучал снова, на этот раз ещё ближе, ещё отчётливее, медленно, но, верно, обволакивая его истерзанное сознание.

«Уйдите прочь, уйдите! Я не хочу, не желаю вас слушать!»— отчаянно закричал он про себя, с силой сжимая пальцами разрывающиеся виски, но внутренний, проснувшийся хаос лишь тихо, мерзко, довольно рассмеялся в ответ, наслаждаясь его бессильной борьбой. Смерть старого Саймона, его друга, стала тем самым последним, роковым камнем, что непоправимо пошатнул ту хрупкую, надёжную плотину, что он с таким трудом выстраивал в своей душе долгие годы. Тот железный самоконтроль, что он кропотливо, по кирпичику, возводил внутри себя, теперь дал глубокую трещину, и сквозь неё в его душу уже сочилась ледяная чернота. Он чувствовал, как она медленно, но верно растекается по его венам, заполняя собой каждую клеточку пугающей, чужой силой, и он сейчас был совершенно бессилен, ничего не мог с этим поделать, будучи в этот момент просто пустым, разбитым сосудом, до краёв переполненным невыносимой болью и глухой, слепой яростью, слишком потерянным и опустошённым, чтобы хоть как-то сопротивляться.

— Это же знак Гильдии Терзающих душ, — едва слышно, одними губами, прошептала Талли, и в её внезапно севшем, охрипшем голосе отчётливо прозвучал ужас, пока её расширенные, испуганные глаза буквально прилипли к этому жуткому, кровавому символу на стене, заставляя её непроизвольно отшатнуться назад. — Но как же они могли узнать?.. — Она сильно, до побеления кожи, прикусила свою пухлую, нижнюю губу, задумчиво, встревоженно нахмурив тонкие брови.

Бернар не ответил ей, не нашёл в себе сил, потому что в его голове сейчас настойчиво, оглушительно гудел один единственный, навязчивый вопрос, с болезненной силой вытесняя собой всё остальное: «Как, чёрт возьми, они могли узнать?»Ведь никто, абсолютно никто не должен был знать об этом месте. Никто... кроме... И тут внезапно его осенило. Эта мысль ударила в голову с такой пугающей ясностью и болью, словно ему в самую грудь, прямо в сердце, с размаху вогнали раскалённый, докрасна клинок, пробивая насквозь.

«Нет, только не это. Этого просто не может быть, я не верю. Она не могла... Нет, только не она...»

Кадык резко, судорожно дёрнулся, с огромным трудом проглатывая тот горький, удушливый ком отчаяния, что встал поперёк горла. Внутри всё кричало и рвалось наружу, настойчиво, властно требуя немедленных, решите